Нет такого командира или солдата, который не испытывал бы щемящего, тревожного чувства, особенно когда ночью приходится наблюдать за передним краем противника, или даже не наблюдать, а просто всматриваться в ту сторону, где тянутся его оборонительные полосы, где незримо таится множество внимательных стальных стволов, разнокалиберных средств уничтожения человеческих жизней.

И пространство между его передним краем и своим, как бы природа нарядно ни маскировала его: лугом, рощицами, перелеском, - ощущается всегда как чёрная голая, открытая арена, где нет прикрытия живому, как на плоском каменном плато, холодном, твёрдом, леденящем. А не сегодня, так завтра на него надо выйти и перейти его. И, как бы ты ни излазил в разведывательном поиске эту полосу, ни изучил её, ни запомнил для боя на ней, все равно, пока не начнешь бой, она кажется бездной, которую надо перескочить в беспамятном азарте атаки. И если сробеешь, помедлишь - падение неизбежно.

В предрассветных слабеющих сумерках, в марлевой кисее тумана оно, это пространство, казалось сейчас мёртвым руслом реки, оставшимся после половодья.

Петухов зябко ёжился, и ему грезился сиплый повелительно-насмешливый голос отца, когда он вместе с ним ходил на рыбалку вот в такую же предрассветную пору, продрогший и полусонный, а отец, развернув на берегу бредень, хлюпал в воде, звал его окунуться, говорил: «Что? Озяб, цуцик! Не замочив порток, рыбы не наловишь!»

Отец был сильным: уверенным в себе человеком, бригадиром ремонтников-печников в мартеновском цехе, возводящих из огнеупоров своды печей, их пещерные купола, когда печи ещё источали огненный жар, и мокрые ватники на печниках дымились паром, как и валенки с тлеющими войлочными, толсто подшитыми подошвами. Лицо у отца всегда было смугло и лупилось от ожогов.

Единственный человек, с кем отец держался всегда заискивающе, умильно и застенчиво, - мать. Он говорил сыну:

- Спроси у матери, отпустит на рыбалку или как. ..

- А сам не можешь?

- Она меня обидеть не захочет, а тебе признается, если я по дому ей нужен.

- Она же на выходной стирку затеяла, велела уходить.

- Вот, - говорил отец, поднимая многозначительно брови. - Лохань тяжёлая, да ещё с водой. А ей тяжесть носить противопоказано. - И оставался дома.

Когда сын сказал, что его, отца, и так соседи считают жениным подкаблучником, отец жёстко взял его за плечо, сильно рванул к себе, потом оттолкнул и произнёс сипло:

   — Эх ты, опёнок! А я-то думал... - Похлопал ладонью по скамье, приказал: - Сядь.

Долго курил, вздыхал молча.

- Выходит, так, Гришка! Тебе она жизнь дала, и это тебе ничего не значит! А мне мать, значит, - мою жизнь, её жизнь и твою дополнительно. Без неё мне бы ничего не светило, и она нами живёт, как и я ей. Вот как до такого понимания дойдёшь, через всякие дрязги, мелочи переступишь, пересилишь их, тут вот и наступает долговременная пора сознательности, чего ты достиг в жизни, - то, что в тебе не один ты, а ещё есть человек наиглавнейший, который не только с тобой прожил, но и тобой живёт и, как себя, тебя понимает. Вот такой фокус и есть - жена. Если в книгах про любовь и напечатано - может, и правильно, - как про временное переживание, но для понимания, что она значит для прохождения всей жизни, мало в книжках читал подходящего.

Отец потупился, пошаркал ногами, попросил:

- Наберёшь годов, ты мои эти слова всегда помни, чтобы по этой линии не обмишуриться. Надо так, чтобы на всю жизнь...