К генералу Пугачёву пришёл тоже уже генерал Лебедев. Но после войны он предпочитал ходить в штатском. О его генеральском звании знали лишь сослуживцы по тому ведомству, где он работал.

Потискав, охлопав друг друга, они сели, радостно глядя друг на друга.

Пугачёв ликовал безудержно. Лебедев, как и всегда во всем, был сдержан.

- Где же ты пропадал? - осведомился Пугачёв.

Лебедев сообщил равнодушно:

- В плену был.

- Чего врешь? - возмутился Пугачёв. - Я же тебя ещё накануне Берлинской операции видел.

- Вот тогда и угодил в плен к союзникам.

- Да как они посмели?! - вскипел Пугачёв.

- Все законно, - усмехнулся Лебедев. - Взяли как офицера СД.

- Ты что, ошалел?!

- Любознательность, любопытство... Профессиональные качества исследователя.

- Так ты что, себя за фашиста выдал?

- Отпирался, конечно, сколько мог, на допросах.

- Зачем же отпирался, если захотел выдавать себя за фашиста?

- Для убедительности, для правдоподобия.

- Что же, без документов, в одном ихнем трофейном обмундировании объявился?

- Зачем? Часть документов довольно-таки неловко пытался уничтожить, нашли обрывки - уличили.

- А ты бы их проглотил, сжевал.

- Тогда не было бы улики.

- Да ты не темни, говори, как все было. Выкладывай. Зачем всё-таки в плен полез?

- Ну что же, - сказал Лебедев, опуская глаза и потирая ладонью колено. - По некоторым данным стали обнаруживаться сведения о некоторой, так сказать, перекантовке разведывательных органов союзников, которые стали искать себе сотрудников из ведомства Гиммлера. Надо было проверить достоверность таких сведений, ну я и проверял.

- Это что же? Таким рискованным способом? Очертя голову в одну петлю заодно с фашистскими военными преступниками? Ведь могли казнить! А?

- Но я же не признавался, что могу быть отнесен к разряду их военных преступников! Изводил следователей до того, что они успокоительные таблетки принимали. Изворачивался, отпирался и даже, представь, оправдательно философствовал: мол, Гитлер виноват, а мы, его верноподданные, здесь ни при чём. Вообще, задача упрощалась тем, что я английским языком владел, а в моём личном деле, которое они разыскали, было написано: «Английским не владеет».

- Так как же к ним твоё личное дело попало?

- Да не моё, а того, за кого я себя выдавал.

- Ну и работёнка у тебя! - покачал головой Пугачёв. - Значит, изучил, подготовился и сактёрил. - Съязвил завистливо: - Может, тебе с твоими способностями следовало во МХАТ идти. Стал бы заслуженным или народным. Каждый вечер аплодисменты!

- Театр я люблю! - мечтательно произнёс Лебедев.

- Ну и как дальше твой спектакль шёл?

- Допрашивали по двое. Один обязательно грубиянил, пугал, другой интеллектуала изображал, на предельной вежливости, деликатности. - Вздохнул: - Шаблон, ничего нового. Допрашивали. Потом началось самое существенное собеседование, при полной благосклонности с их стороны.

- А затем могли бы и приговорить!

- Но ведь я с другими заключенными фашистами общался - советовались, делились впечатлениями, прогнозировали. С помощью коллективного разума и ряда фактов пришли к выводу, что ничто здесь подчинённым Гиммлера не угрожает, а даже, напротив, сулит некоторые перспективы. Не тюрьма, а отель. Охраняемый, конечно.

- Значит, устроился?

- Вполне.

- Ну это всё так, - сказал деловито Пугачёв. - Но они же из тебя выкачивали то, что их интересовало по линии особой тайной деятельности СД. Это же для них важно!

- Не очень! - возразил сухо Лебедев. - Во-первых, они всё уже основательно выкачали от лиц покрупнее и поосведомлённее, чем значилось обо мне в том послужном списке. А во-вторых, их интересовало другое.

- Что же?

- Почему гитлеровские разведывательные органы терпели провалы в Советском Союзе? Тут они требовали доскональных и детальных сведений.

- Это зачем же?

- Вот именно - зачем?! Это и побудило меня пользоваться их харчем, - сказал Лебедев.

- И сколько же времени ты на их довольствии находился?

- Несколько недель.

- Ну а дальше что было?

- Потом предложили работу. Говорили, что образованному офицеру СД предоставят соответствующую его ценности высокооплачиваемую должность. Поручили для начала составить конспект по трофейным документам психологической лаборатории имперского военного министерства как руководящую инструкцию для подобных же ведомств у них. Ничего посоветовать не мог.

- Как же ты всё это мог выдержать?

- Да не всё выдержал, - поёжился Лебедев. - Набился мне там в приятели гестаповец с весьма значительным чином, тоже получил приглашение работать у них. Он о таком со мной откровенничал, что нервы у меня не выдержали, погорячился, ну и того, перед самым своим уходом... Пошли гулять по набережной, туман, дождь, никого нет, а он мне излагает подробности медицинских экспериментов, которые они производили в спецблоках лагерей. - Брезгливо осмотрел свои руки и стал тереть их о колени, словно выпачканные.

- Ну и ну... - сказал задумчиво Пугачёв. - Тут не нервы, а тросы стальные и те полопаются.

- Да, - встрепенулся после тягостного молчания Лебедев, - ты помнишь Красовскую?

- Э... не пойдет, - спохватился Пугачёв. - Никого не помню, никого не знал. Так моей супруге и твержу стойко.

- Да ты брось, я серьезно!

- Ну была у нас такая связистка. Но я ни-ни.

- Теперь она жена Петухова, нашего ротного.

- Ну и что! Пускай, как я теперь, в неволе живёт!

- Я её мать нашёл там и вывез.

- Значит, будет у Петухова теща!

- Ты слушай! её в Крыму немцы взяли. Держали в Равенсбрюке - специальном центральном женском концлагере. Потом узнали, что она жена изобретателя управляемого взрывателя Бориса Красовского. Стали подвергать длительным пыткам, чтобы она сообщила технические данные, но она ничего не знала. Довели истязаниями до полупомешательства. Затем сдали в спецблок. Там ещё подвергли медицинским экспериментам: извлекали костный мозг, подвергали замораживанию... Ну, словом, не хочу дальше говорить...

- И не надо, - сипло сказал Пугачёв, вздрагивающей рукой поднося спичку к папиросе.

- Словом, - хрипло сказал Лебедев, - я её вывез. Сейчас она находится в тяжёлом состоянии. Поселил в городе, где она родилась. Надеялся, что воспоминания детства помогут восстановить разум. Но она всё о дочери говорит, её требует. Искал Красовскую, а нашёл жену Петухова. Так вот, они работают на том заводе, где ты недавно побывал. Не встречал там ротного Петухова?

- Смотри-ка, своего однополчанина не навестил и даже не вспомнил, - горестно признался Пугачёв.

- Значит, не встречал? - нетерпеливо прервал Лебедев. - Придётся тогда мне самому туда ехать.

- По заданию?

- Не по заданию, а в счёт отпуска, как по личному делу, - сказал сухо Лебедев. - Мы этому Красовскому многим обязаны, да и вообще, по человеческой совести. - Добавил сердито: - Кроме того, был такой блуждающий мерзавец - бывший зондерфюрер. Он в спецблоке работал, прибыл теперь как подданный почтенной державы, конечно, после косметической операции. Предоставили ему сейчас соответствующее помещение в связи с его чрезмерным интересом к нашим военным объектам. Красовскую он самолично истязал в спецблоке. Если присутствие дочери поможет вернуть ей сознание и врачи разрешат - свидетель обвинения.

- Значит, всё-таки задание, - сказал Пугачёв.

- Нет, - опять сердито возразил Лебедев. - Если состоянию её здоровья выступление в суде может повредить, она не будет свидетелем обвинения. Это пока мое, чисто личное, не касающееся служебных обязанностей. И тут у меня к тебе просьба. Супруга твоя, насколько я помню, девица обаятельная.

- Дама, - поправил Пугачёв.

- Тебе виднее, - съехидничал Лебедев. - Так вот, пускай поедет к жене Красовского, о дочери её, как о своей подруге, расскажет, подготовит несколько, чтобы её вызвать чрезмерно сильного душевного потрясения. Ясно? Вот тебе адрес.

- Приказываешь?!

- Прошу, как фронтового товарища, об услуге.

- Хитёр ты! - ухмыльнулся Пугачёв. - А как на фронте меня воспитывал! - И Пугачёв погрузился в воспоминания, всегда столь дорогие и волнующие.

Лебедев талантливо умел изображать напряженное и даже возбуждённое внимание, оставаясь при этом спокойным и даже равнодушным к тому, что в данный момент было для него несущественно.

Он слушал Пугачёва и думал: странно, почему Пугачёв не спрашивает о жене его, Ольге Кошелевой, ныне Лебедевой, которая была для Сони Красовской больше подруга, чем Нелли Коровушкина, ныне Пугачёва, и он с тревогой подумал, что, возможно, Нелли уже осведомлена о состоянии Ольги, но отбросил эту мысль, зная открытость бурного характера Пугачёва и его обычную незамедлительную готовность оказать услугу любому своему однополчанину. И он улыбнулся Пугачёву, который с упоением вспоминал, как однажды разорвалась рядом с ним мина. Полы шинели были разодраны в клочья, осколок рассек брючный пояс.

- А я, - восторженно говорил Пугачёв, - бегу целенький, невредименький, неприличный, в лохмотьях, одной рукой бриджи на себе поддерживаю, а другой палю из пистолета. Во была картина!

Лебедев улыбнулся Пугачёву, не столько его рассказу, сколько ему самому, его столь симпатичной неизменчивости, хотя Лебедев никогда не был охотником улыбаться, тем более сейчас, когда Ольга лежала в глазной больнице и врачи предупредили, что спасти ей зрение, по всей вероятности, не удастся.

Лебедев, как всегда при всех опасностях, горестях, сосредоточенно и обдуманно готовился и к этому постигшему его и Ольгу несчастью. Он стал регулярно посещать отделение Общества слепых, договорился с педагогами, обучающими чтению на ощупь, прочел специальные по этим вопросам книги психологов, предупредил командование о своем решении уйти на пенсию, чтобы всей своей дальнейшей жизнью служить Ольге.

Он рассказал жене о том, как нашёл мать Сони Красовской, и Ольга, взволнованная, взяла с него слово, что он сделает все, что возможно, для её фронтовой подруги, и пообещала, что согласится на новую глазную операцию, если он разыщет Соню.

Сухощавый, тощий, с сединой, как всегда, подтянутый, собранный, Лебедев слушал Пугачёва с мастерски изображенной на жёстком лице полуулыбкой, словно вызванной увлеченностью повествованием Пугачёва, а сам тем временем напряженно соображал, кому из сотрудников следует передать на время своего отсутствия дела, и мысленно перебирал характеры, способности, навыки каждого из них. Попутно он поймал себя на том, что, рассказывая Пугачёву о тех допросах, которым он подвергался в плену у союзников, и точно цитируя свои ответы, не вызывающие возмущения у допрашивающих его разведчиков, а напротив, деловой одобрительный интерес, всё более возрастающий, он забыл упомянуть, что всё-таки один молодой американский общевойсковой офицер, который доставлял его на эти допросы, дал ему однажды по физиономии. Это было воспринято Лебедевым не как унижающее оскорбление действием, а даже как утешительное свидетельство того, что те из американцев, кто воевал с фашистами, относятся к ним, как к фашистам. Но говорить Пугачёву о том, что он там получил по морде, не захотел - это было выше понимания Пугачёва. Как такое, да ещё с удовольствием, можно стерпеть!

Прощаясь с Пугачёвым, Лебедев осведомился:

- Ты, кажется, реактивной техникой стал заниматься? - И добавил, чтобы чуть-чуть поддразнить: - ещё у Петра, кажется, подразделение ракетного огня имелось в войсках.

- А что! - сказал Пугачёв. - Он мужик способный, хотя и царём служил!

- Значит, ты вроде пиротехника?

- Это почему же? - обиделся Пугачёв.

- Ну как же! Ракеты пускаешь! Хоть для салютов они сойдут?

- Ладно, - сказал Пугачёв, - сам знаешь, что н чему... - Обнял, стиснул: - Обрадовал, что пришёл! А ничего мы ребята были? Подходящие!