После того как Лебедев представился Глухову и показал внушительное удостоверение личности, тот, указав на кресло, сказал:

- Прошу! - И с каменным лицом произнёс: - Я вас слушаю!

- У вас на заводе работает Петухов Григорий Саввич?

- Да вы что?! - возмутился Глухов и, побагровев, заявил: - Да я за него чем угодно ручаюсь!

- Я тоже! - сказал Лебедев и пояснил: - Сослуживцы по фронту.

- Ну?! - просиял Глухов. - Чрезвычайно приятно. Вот обрадуется!

Лебедев приехал в заводской санаторий под вечер и, когда первые восторги встречи миновали, пошёл с Петуховым перед сном прогуляться.

О своем пребывании в плену у союзников Лебедев рассказал Петухову несколько иначе, чем об этом же говорил Пугачёву:

- Ленин указывал на то, как важно вскрывать те тайны, в которых зарождаются войны.

Одна из таких тайн - тайная война против стран социализма, ведущаяся империалистическими разведывательными организациями.

Выяснить, какие методы тайной войны они изберут сразу после окончания войны, и изберут ли, было целью моего исследования. Вам понятно?

Я и работал как исследователь, с той научной объективностью, которая в моём деле строго обязательна.

При весьма затруднительных допросах-беседах с очень компетентными сотрудниками разведок что было любопытно? Когда речь заходила о том, как разведка СД пыталась получать сведения об экономическом потенциале СССР, организовывать диверсии, идеологические провокации, эта сторона вызывала повышенный и деловой интерес у допрашивавших меня как сотрудника СД. Здесь они требовали рекомендаций, передачи опыта и, конечно, анализа тех просчётов, которые допустила фашистская Германия, недооценив советскую мощь, сплоченность народа.

- Ну что вы такое говорите! - смутился Петухов. - Даже слушать неприятно: вы - и такое!..

- А что поделаешь, работа, - развёл руками Лебедев. И то ли желая пощадить Петухова, то ли для того, чтобы перейти быстрее к главному, сообщил: - При всем старании моя разработка не показалась им достаточно ценной. И, как более достойный образец, они мне показали другую разработку, в составлении которой, как я потом выяснил у совместно со мной заключенных гитлеровцев, принимал участие сотрудник гестапо, ныне подданный, как мы выражаемся, одной державы, где он стал агентом её разведки и сейчас находится у нас под соответствующей опекой.

- Вот это хорошо, что поймали такую сволочь! - одобрил Петухов, потом, помедлив, произнёс, словно упрекая, обижаясь на Лебедева: - И как вы могли там из себя такого разыгрывать, просто удивляюсь!

- А что поделаешь? Научное исследование требует доказательств посредством эксперимента, - сказал Лебедев.

- Но всё-таки это геройство!

- Психотехника! - сыронизировал Лебедев.

О главном он решился сказать только на следующий день, когда было яркое солнце, палящий зной и всё выглядело сказочно. Как тонкий психолог, Лебедев обладал способностью учитывать все обстоятельства, благоприятствующие поставленной цели.

Как он и предполагал, супруги Петуховы восприняли его главный разговор только как счастливое извещение о внезапной радости и оставили в забвении то, на какие сложные переживания он обрекает Соню, ломает их сложившееся здесь жизнеустройство, чтобы начать новую жизнь на новом месте, когда сами Петуховы больше всего нуждались сейчас именно в спокойном жизнесуществовании.

Соня сияла. И только беспрестанно благодарила Лебедева как вестника её полного счастья и торопила с отъездом.

Лебедев всегда готовился к своим служебным заданиям скрупулезно, педантично, тщательно, дальновидно, предусматривая всевозможные мелочи, так и здесь, с перемещением Петуховых, он сделал предварительно все, что мог.

Петухову он устроил перевод на вечерний факультет машиностроительного института и должность начальника цеха ортопедической мастерской при госпитальной клинике, чтобы там Петухов сам находился под медицинским наблюдением и проходил курс лечения, как говорится, без отрыва от производства.

Соню устроил на работу к архитектору при горисполкоме.

Жильё хоть и на окраине, но зато в том доме, где родилась Сонина мать и прошло её детство, чтобы Красовская после больницы в памятной ей обстановке и рядом с дочерью смогла быстрее преодолеть своё тяжкое душевное заболевание.

Поэтому, когда Петуховы прибыли на новое местожительство, всё уже было для них обеспечено Лебедевым.

При первой встрече с душевнобольной матерью, плоско висящей на костылях, с блуждающим взглядом и отсутствующим, мертвенным выражением костлявого старческого лица Соне довелось пережить все муки как бы совершенного при ней самой убийства.

И Петуховы всё то время, которое прежде было их общей жизнью, отдавали теперь матери Сони, как бы пытаясь вернуть жизнь смертельно раненному человеку, находящемуся между жизнью и смертью и обреченному существовать длительно в таком состоянии, вывести из которого могло только словно бы переливание их душевных сил в опустошенную душу, длящееся бесконечно и мучительно для них самих.

Из всего бесчисленного множества человеческих подвигов этот подвиг, исполненный самопожертвования, самоотречённости, самозабвения - медленно, кротко, терпеливо, не предаваясь отчаянию и безнадёжности, в живом трупе пробуждать по крохам чувство жизни, самосознания и оберегать сохранившиеся инстинкты живого существа, вызывать их к жизни, - можно отнести к вершинам духовного подвига.

И постепенно к Красовской возвращалось то, что своими жизненными силами пробуждали в ней Петуховы. Но какой ценой!..

Рождение девочки уже не было тем баснословным счастьем, которого ждали Петуховы.

Соня, находясь в родильном доме, тревожилась за мать. Вернувшись, она металась между матерью и младенцем.

Петухов, в одной руке держа свою спеленатую дочь, другой кормил мать Сони и повторял с ней задания согласно составленному врачом-психиатром расписанию. Он должен был неустанно заниматься с ней по весьма сложной программе узнавания ею себя в жизни.

Зарплата в ортопедической мастерской была значительно меньше, чем на заводе, и Петухов подрабатывал в мебельной кустарной мастерской артели инвалидов, куда его зазвал бывший разведчик Бобров, которого он встретил, когда тот примерял сложный ножной протез, изготовленный ортопедической мастерской, где работал теперь Петухов.

И то, что дома жила мать Сони, доведенная пытками в спецблоке концлагеря до помешательства, и то, что он в ортопедической мастерской делал людям, искалеченным фашистами, протезы, и то, что город этот, переживший ужасы и разорение фашистской оккупации, только-только поднимался из развалин, и то, что ребёнок его, будущий человек, рожденный для будущего, сейчас бремя для Сони, и она мечется между своей дочерью и своей матерью, изнемогая от душевной усталости, - всё это удручало Петухова, вгоняло в тоску, в безнадёжность.

А тут ещё инвалид Бобров со своей неизбывной скорбью о павшей Нюре Хохловой, со своей обидой за то, что его обошли наградой за подвиг в крепости-монастыре, где он потерял ногу.

Но высветились сразу две радости. Красовская стала называть ребёнка по имени дочери и, обращаясь к девочке, заговорила так, словно это была маленькая Соня. За этим пробуждением сознания последовали и дальнейшие.

И потом, в ответ на письмо Петухова Лебедеву о Боброве, в городской военкомат была направлена выписка о давнем награждении Боброва орденом Отечественной войны I степени.

Это так воодушевило Боброва, что он потребовал от Петухова стать вместо него заведующим кустарной мебельной мастерской, где зарплата значительно выше, чем в ортопедической, а развернуть дело по-настоящему возможностей гораздо больше.

- Нужда в протезах проходит, - шумел Бобров, - а в мебели по мере улучшения жизни нужда захлёстывает.

Он водил Петухова по своим знакомым, кричал, словно радуясь нищете их быта:

- Видал? Что могло гореть, в печах пожгли для согревания организмов. От бомбежек вся обстановка в домах сокрушалась. Вот дом новый выстроили, а на чем сидят, на чем едят? На пустой таре. А спят, гляди, на досках, положили на козлы - это разве спанье?

Бобров приволок на «левом» грузовике добытые со склада металлолома деревообделочные станки, а также списанные за изношенностью, пообещал гордо:

- Рабочую силу для их ремонта я тебе добуду со стороны наших заказчиков. Желаешь табуретку, стол, стул получить - будь любезен, пособи машину наладить нам, инвалидам Отечественной войны, как значится на вывеске.

Добыв наряд на ремонт парт в ремесленном училище, он оговорил, чтобы наставники-мастера отработали за это, восстанавливая оборудование для мебельной мастерской.

Поскольку Петухову открылась возможность налаживать станочное оборудование, он дал согласие Боброву. А тот уже сделал комбинацию. В городе некогда была мебельная фабрика, теперь от неё остались лишь обгоревшие развалины, а в титульном списке горисполкома значилось восстановление мебельной фабрики. Бобров объявил мебельную мастерскую временным местоположением будущего мебельного комбината и на заседании горисполкома заявил, что Петухов является исполняющим обязанности директора мебельной фабрики во временном её пребывании пока в качестве мастерской.

Поскольку оборудование мастерской в инвентарном станочном исчислении показалось в этих условиях внушительным, горисполком принял решение утвердить Петухова в качестве и. о. при условии, что, как только начнутся работы по строительству мебельной фабрики, он там по совместительству обязан будет проявить себя и в качестве помощника прораба по технической части.

- Товарищ Григорий Саввич Петухов лучшей ротой нашей дивизии командовал, без пяти минут инженер. Выдающийся передовик оборонного завода! - хвастал Бобров в горисполкоме. - И вдруг взялся за мебель, я даже не ожидал его согласия. Такой человек - и мебель!

И уже сами горисполкомовцы говорили Петухову:

- Сейчас плотник на вес золота. Ведь отстраиваемся! Столяры все на учете. Двери, рамы - без них дома нет, одна коробка. А вы вот наладили станок под производство столярки. Вы уж, пожалуйста! Мы вам пока бывший пивоваренный завод отдадим, точнее, то, что от него осталось, кое-что пособерём из оборудования станочного, а вы уж с домостроительной столяркой помогите. Мебель мебелью, а без крыши куда её ставить? Не на улицу же.

И Петухова захватила эта возможность механизировать производство столярки, хотя бы приближённо к той степени организации производства, которую он помнил и чтил на своем бывшем заводе.

Согласившись принять сан и. о. директора пока ещё не существующей мебельной фабрики, местоположение которой напоминало узел обороны, подвергшийся длительному ураганному огню и затем взорванный при отступлении, Петухов испытывал чувство смятения. Кроме того, он считал, что для города, поднимающегося из развалин, для людей его, терпящих всевозможные лишения, мебель - это далеко не первоочередное в их безотлагательных и самых насущных нуждах.

Но он ошибся в своих опасениях.

Конюхов оказался прав, когда говорил на фронте, что победа в войне для советских людей означает не только воинскую победу, но и величайшую победу всего того, в чем заключается дух, всеобщая цель народа, его убежденность. И она породит новую воодушевленность и уверенность народа в своей созидательной силе, наполнит его сознание ещё большим историческим достоинством, энерготворчеством во всех областях жизни. И слова «советский человек» будут произноситься на многих языках мира как высокий и многозначительный титул человеческой личности.

Народная поговорка, уместная в трудные моменты жизни: « Не до жиру, быть бы живу», не была забыта, но по поводу того, что в городе восстанавливается мебельная фабрика, никто не счёл нужным напомнить об этой вполне разумной в данной ситуации поговорке.

Конечно, никто и не считал, что мебель - это первая необходимость, когда не хватает жилья, когда идёт восстановление электростанции, водопровода, хлебозавода - словом, всего того, из чего состоит жизнеосновательный организм города, искалеченного войной, и без чего он не может обрести вновь свою полную жизнеспособность.

Но в советском человеке в равной мере развито как деловое понимание задач дня текущего, так и вполне реалистическое осознание и дня грядущего.

И чем больше человек преисполнен ощущением грядущего, с тем большим азартом и воодушевлением он осуществляет дела дня сегодняшнего.

Эта духовная закономерность выявилась и в отношении к строительству мебельной фабрики.

Сюда приходили после работы. Приходили те, у кого пока ещё не было своего жилья, те, кто жил в тесноте, приходили бывшие партизаны, хорошо обученные бездомному скитанию в лесных чащах, в болотных топях, бывшие фронтовики, тоже отвыкшие от домашнего убранства, вернувшиеся после эвакуации, и те, кто пережил здесь все тяготы фашистской оккупации.

И вот что ставило в трудное положение Петухова. К нему обращались не только с вопросами об инженерно-строительных указаниях, но и с вопросами: когда, какую и почем он будет производить мебель.

С одной стороны, эта уверенность людей в будущем внушала Петухову воодушевление тем делом, за которое он взялся. С другой стороны, эта людская уверенность вызывала опасение, сумеет ли он справиться с порученным ему мебельным делом.

Когда на совещаниях руководители работ на важнейших и главных городских объектах говорили о своих нуждах, первостепенной и безотлагательной надобности, их речи звучали мощно, внушительно, как речи государственно мыслящих личностей. А что мог требовать Петухов? Подумаешь - мебельное производство.

Естественно, что слово на таких совещаниях Петухов получал последним, когда все уже уставали в спорах и ресурсы на главное уже были распределены, а тут он - со своими мебельными проблемами. Но он всё-таки бесстрашно выходил на трибуну, словно в рост во время атаки. И от снисходительных ехидных реплик отбивался репликами.

Прорабу хлебозавода он сказал:

- По-вашему, люди, как кони, должны есть стоя. А по-нашему, люди должны есть ваш хлеб за нашими обеденными столами, сидя на наших стульях.

Другому прорабу заявил:

- Вы не жилую тару должны выдавать, а жилища. Без мебели дом - ночлежка.

Третьему заметил:

- Вы рассуждаете как реставратор старья, а не как созидатель нового. Мы не латки накладываем на бедствия, причинённые войной. Мы должны дальнобойно, прицельно выстраивать всё, и не только как было до войны, но и брать новый, более высокий рубеж жизни.

На реплику, что он, фронтовик, пренебрегает таким понятием, как сосредоточение главного удара на главном направлении, Петухов ответил:

- Без обеспеченного тыла не может быть победы как на войне, так и в мирных условиях. Даже при строительстве оборонительных укреплений положено предусматривать все, что необходимо солдату.

Так он «выбивал» цемент, арматурное железо, лесоматериалы крохами у тех, кто имел на это первоочередное и неоспоримое право.

И если его не сгоняли с трибуны решительными напоминаниями о регламенте, Петухов говорил взволнованно и воодушевлённо о том, что строительство мебельной фабрики само по себе означает внимательную заботу государства о людях, свидетельствующую о том, что дальнейшим, главным направлением будет всеобщее улучшение жизни народа. И поэтому с такой самоотверженностью люди работают сейчас на восстановлении тех важных объектов, которые прямо не относятся в данный момент к их не устроенному ещё жизнесуществованию.

Хотя кое-чего Петухов и добивался на таких совещаниях, но при этом нёс и существенные личные потери. Так, например, на него чувствительно падали такие упреки, как злоупотребление демагогическими приёмами, попытки игнорировать реальность, противопоставление бытовых предприятий промышленным и склонность к отвлечённой риторике, чуждой деловитому хозяйственнику.

Пожалуй, в чем-то эти упреки были справедливы.

Но Петухов ещё от Конюхова воспринял обычай перед боем говорить с солдатами не столько о предстоящем бое, сколько о том, ради чего каждый должен выказать себя с лучшей стороны в этом бою, - ради той всеобщей хорошей жизни, во имя которой каждый боец не щадил своей собственной. И поэтому на совещаниях он говорил не столько о конкретных нуждах своей стройки, сколько о том, каким жизненным нуждам людей она назначена служить.

Но когда обсуждаются действительно главные строительные объекты города, без которых город - инвалид, и дотошно высчитывается каждый килограмм цемента, каждый арматурный прут, кубометр тёса, метр стекла и всякого прочего стройматериала, слушать отвлечённые размышления молодого прораба, терять на это драгоценное деловое время многим казалось слишком расточительным. Поэтому Петухов не пользовался у многих крупных хозяйственников деловым доверием. Но если кое в чем и шли ему навстречу, то только потому, что знали: Петухов может, не пощадив себя, полезть на рожон на любом совещании, хотя при этом ему самому не только от ведущего совещание придётся выслушать немало резких замечаний и даже предупреждений о том, что он зарывается, говорит не по существу и ещё не достиг должной зрелости, необходимой для руководителя.

Как всякий человек, Петухов потом, долго, мнительно и мучительно вспоминая эти упреки, переживал, пытался обучить себя большей выдержке, мысленно репетировал правильное поведение на совещаниях и каждый раз почему-то нарушал выработанную им самим разумную и чёткую программу своего поведения и способа изложения своих соображений в рамках строгой деловитости.

Когда он жалобно рассказывал Соне о своих неудачах, она сострадательно сочувствовала ему. Но когда он изложил ей продуманный им правильный способ поведения, о котором повествовал увлечённо, обстоятельно, с учетом всех тонкостей заседательского обихода, и уверенно ожидал одобрения своему умственному труду в этом направлении, Соня осуждающе, сердито сказала:

- Зачем же притворяться таким, когда ты совсем не такой? Это же обман!

- Но раз я хозяйственник, значит, должен вести себя, как подобает хозяйственнику, - возразил Петухов и вдруг произнёс слова бывшего своего комбата Пугачёва: - А не выпендриваться!

- Нет! - сказала Соня, понимая по-своему слово «выпендриваться». - Ты должен быть таким, какой ты есть. И если не годишься, пускай об этом сразу узнают, что ты не годишься. И чем откровенней ты будешь выпендриваться, тем полезней тебе будет. Справишься, победишь, что в тебе плохое, потом это будет гораздо труднее.

- Так каким я должен, по-твоему, быть? - спросил вызывающе Петухов. - Чтобы всегда меня критиковали? Да?

- Тебя же критикуют не за то, чего ты добиваешься, а за то, как ты добиваешься. Будто ты один главный заботчик о людях, а другие - нет. На словах, может, это и красиво, а на самом деле - некрасиво. Это все равно что во время боя уходить в тыл, сопровождая раненого, и потом упрекать бойцов, что они бесчеловечны.

- Значит, я с этим мебельным делом, по-твоему, в тылу окопался? - зло осведомился Петухов.

- Дело не в тебе, а в тех, кому твоя продукция назначена, - в людях. Ты им служишь, а не они тебе. А что главное и первоочередное, они сами решили, как в первые пятилетки, так и сейчас этого же придерживаются. А тебе неловко, что тебя на мебель поставили, а не машины производить, вот ты, выходит, ради своего самооправдания на других кидаешься.

Хотя слушать такое от Сони было очень неприятно, как это часто уже бывало, она точно разгадала потаённое в Петухове и, зная, что обидит его этой отгадкой, не колеблясь, сказала ту правду, которая сейчас была ему полезна. Потому что в борьбе за мебельную фабрику не избежал недозволенных приёмов в средствах убеждения, или, как говорили артиллеристы, ударил запоздало по тому рубежу, который уже успели победно захватить свои.