Дома Соня сказала озабоченно:

- Золотухины нас на вечеринку позвали. Брюки твои глаженые на столе лежат, не трогай. Я чемодан на попа поставила, на нём поешь. Только смотри, немного, в гости же пойдём.

Соня, чтобы не мять новое платье, ходила по комнате в одних трусах и лифчике, но уже причесанная, напудренная, наодеколоненная.

Петухов осторожно поцеловал Соню сначала в шею, где виднелся белесый шрам, потом в щеку, но когда стал искать губами её губы, она только вздрогнула, попросила жалобно и покорно гаснущим голосом:

- Не приставай!

Вдруг рассердилась и сильно отшлёпала его по рукам.

Когда Соня стала завязывать на Петухове галстук, он закрыл глаза и принял позу как бы приговоренного к казни через повешение. Открыл глаза, оглядел Соню, сказал огорченно:

- Не платье на тебе, а просто как купальный костюм, все заметно!

Соня усмехнулась и ничего не ответила.

- Интересно, - сказал Петухов, - почему ты, уходя из дому, пудришься, а приходя домой, не пудришься, если считаешь - напудренная лучше? Так почему для меня не пудришься?

- Ты у меня умненький, - сказала Соня. - Все глубоко осмысливаешь!

Глядя на туфли на высоких каблуках, красиво и статно приподнявшие Соню, Петухов мрачно заметил:

- Тоже обманное приспособление. И чулки для чего такие? Чтобы конечности как голые выглядели?

Соня внимательно и недоверчиво разглядывала себя в зеркало, которое держала перед собой в левой руке, послюнявила палец, разгладила брови, облизнула подмазанные губы, чтобы помада легла ровно, и удовлетворенно сказала:

- Ну пошли, феодал!

- Идём, - покорно подчинился Петухов, стараясь не смотреть на Соню.

Она была обольстительна, и Петухов всему на свете предпочел бы остаться с ней сейчас вдвоём дома.

Он плёлся за ней по улице. И когда прохожие оглядывались на Соню, он тоже свирепо оглядывался на них.

Золотухин встречал гостей у калитки. Он был при полном параде, в орденах, в чёрной тройне, светлом галстуке. Кивая на красивую, несколько полноватую женщину со строгим, гордым лицом, говорил почтительно:

- Моя персональная супруга!

И та его осаживала:

- Тоже мне, остряк!

Гости чопорно и благовоспитанно толпились подальше от накрытых во дворе столов.

От летней кухни доносились упоительные ароматы борща, шашлыка, плова.

Петухов не сразу узнавал заводских: приодетые, они выглядели все как высокое начальство.

Пожилой мастер сборочного цеха Голиков, бывший ленинградец, говорил степенно:

- А что Трумэн? Он их старую жвачку, как верблюд, жуёт и обратно отрыгивает. Президент Вудро Вильсон ещё в 1902 году заявлял: Америка в силах управлять экономическими судьбами мира. А как начался мировой кризис, стали с небоскребов вниз башкой кидаться. Мало, что ли, безработных тогда приехало к нам работу искать? На «Большевике» я с американцами работал, рабочий человек он и есть рабочий.

- И я с немцами в это же время на Донбассе работал, а вот полезли же! - подхватил сталевар Гарбузов.

- В эту войну, - продолжал Голиков, приглаживая ладонью волосы, зачесанные поперек лысины, - не только фашистская Германия поражение потерпела, но и капитализм в целом, поскольку из его системы отпало столько стран.

- Значит, он теперь злее будет, - заявил Гарбузов.

- Не отрицаю, - вежливо согласился Годиков. - Поэтому такой курьёз. Бывший наш союзник по войне бывших своих противников на войне обнадёживает, что они могут стать теперь его союзниками.

- А пока он их обирает, - ухмыльнулся Гарбузов.

- Государства побеждённые - да! - сказал Голиков. - А частный капитал они не трогают. Тем более что у них со многими фирмами общий пай.

- Свой интернационал, значит.

- А как же - капиталистический.

Бывший лётчик, фрезеровщик Алимов, с лицом, слепленным, словно мозаика, из кусочков кожи, заявил раздраженно и гневно:

   — Армия наша наступала по Европе - мы населённые пункты не бомбим, а союзники по заводским, по рабочим районам все свои бомбы сваливали!

- В этом их свой классовый расчёт с рабочим классом! - сказал Голиков.

Поскольку разговор шёл о том, о чем и так все знали, для разгона в веселье формовщик Бутиков, бывший фронтовик, спросил бодро

- Вы лучше мне скажите, почему в цивилизованных странах крышки гробов на шурупах, а у нас на гвоздях? Это что - отсталость?

- Ну вот, ещё не хватало, про покойников заговорил! - запротестовала супруга Бутикова.

- Тогда вот случай! - не смущаясь, продолжал Бутиков. - Поставили меня, по ранению, лагерь военнопленных сторожить. Комиссар нашего лагеря выявил и обличил пленного немецкого генерала в том, что тот скрывает своё звание и для такой маскировки поселился в солдатском бараке. Так что вы думаете? Генерал признался в обмане, но потребовал выплатить ему за все время разницу между содержанием генерала и солдата!

И все рассмеялись не столько по поводу рассказанного, сколько из понимания того, что Бутиков старается настроить гостей более легкомысленно, что и на дипломатических приёмах воспринимается благосклонно, как находчивость собеседника.

Ах какая это была ночь! Великолепная, в мягком и теплом мраке. Какая обширность самоосвещённого небесного пространства, благоустроенного луной и звёздным миром, свидетельствующим о том, что кроме нас самих существует ещё довольно-таки порядочная вселенная, где каждая планета для нас пока только приятный осветительный прибор.

И все эти бесчисленные планеты вселенной вращаются, движутся в бесконечном пространстве согласно строгим повелительным законам механики, открытым человеком, законам, в которых разбирались собравшиеся здесь, во дворе, под звёздным небом, люди, считавшие механику главной своей наукой, ибо они сами создавали разного рода механизмы, машины, расчёты движения, которые исходили из той же подчинённости законам механики, по которым работает и весь механизм вселенной.

Но сейчас вселенная служила лишь украшением небесного пространства, была его убранством, создавала своей красотой приятное настроение гостям Золотухина. Каждый из них любовался звёздным чистым небом. Впрочем, в своих разговорах они озабоченно и деловито касались и тех вопросов, которые были и не совсем чужды «небесной механике».

Бутиков говорил убежденно, держа перед собой вытянутый указательный палец, словно свечу:

- А отчего раковины, пузырьки в металле и, значит, в литье - брак? - Заявил требовательно: - Вот ты мне металл в вакууме выдай, вроде из центрифуги герметической, подвергни его вращению, дай высокое давление при разливке, и я тебе за это выдам заготовки по расчётным параметрам, тютелька в тютельку. Никакой потом холодной обработки не потребуется, одна только нежная шлифовка, притирка на пасте.

Механизируй мне литейную, чтобы я свою толкушку выбросил и формы набивал, штамповал на станке. Чтобы я со своего места не сходил. Бункерами педалью командовал, сколько в какую форму отсыпать, и сушил струёй из приспособленных шлангов. Вот брак и сгинет. И люди обнаружатся лишние в литейном, и у вас в механическом, и заготовка обретёт повышенную точность, согласно заказанной по чертежу. - Сказал обидчиво: - А то всегда на литейную кидаетесь, когда у нас ещё первобытного труда много.

Проговорил сердито:

- Тут археологи обрадовались, раскопали стоянку дикого человека, а он оказался не дикий, а культурный, из бронзы литьё производил. Но что мне обидно стало - такую, как у меня самого, толкушку обнаружили для уплотнения набивки формы. Я их просил, археологов, чтобы подарили мне эту толкушку для срама, как критическую улику нам. Не дали: говорят, реликвия, историческая ценность. Я им говорю, мне нужно доказывать для критики, ведь у меня подобные толкушки в цехе ещё в полном ходу.

- Чего прибедняешься? У тебя же не ручная трамбовка, на сжатом воздухе работает, нажал - она как пулемёт.

- На крупногабаритную деталь - вполне, на мелкие - как конь топчет. Тут должна быть штамповка механическая:, без касательства руки. Нажал - готово!

- Руками шевелить неохота?

- А весь ум у человека отчего? - живо сказал Бутиков. - От этого самого: чем больше машине, приспособлению ума дать, тем рукам станет легче. Человек - существо соображающее, от этого мы вес, после обезьяны, в люди вышли.

Петухов из братских чувств поддержал Бутикова как бывшего фронтовика.

- Вот почему по количеству живой силы состав нашей дивизии стал численно меньше дивизии противника, а по огневой мощи его превосходил? Все поэтому. Боевая техника получше, и побольше её, чем у него. Скорострельность от автоматических устройств возросла, - значит, из одного ствола за меньшее время большее количество снарядов.

- Опять про войну! - прервала Петухова молоденькая и кокетливая супруга Бутикова. - Хватит этих ужасов, дома о них от Петьки наслушалась.

- Никаких особых ужасов на фронте не было, - обижаясь, что его прервали, сказал Петухов. - Если бой правильно, дальновидно организован, всё точно рассчитано, продумано, тогда и потери меньше.

Наладчик Гусев, учившийся вместе с Петуховым в заочном, значительно моложе его, но имеющий уже немало изобретений и множество осуществлённых рацпредложений, но вечерам занимающийся в группе, которой руководил Клочков, сказал:

- В принципе уже сейчас возможно построить такую автоматическую линию, в которую вложил заготовку, и на выходе она выдаст готовое изделие и даже упакует его.

- Без ОТН?

- Мерительные приборы на каждой операции будут свой контроль держать и саморегулировать станки, входящие в линию.

- А нас тогда куда?

- На курсы повышения квалификации!

- Так в чем дело? Давай такую линию.

- Это линия нашей технической политики, - наставительно заявил Гусев. - В эту сторону мы и идём.

- Вы в конструкторском сочиняете, - сердито сказал Бутиков, - а пока до литейной дойдете, меня в психбольницу отправят! Думаешь, как мы это переживаем? Станочник деталь всю смену обрабатывает, начнет к концу чистовую прогонку, бац - раковина! И он куда с такой заготовкой идёт - к нам, в литейную. А мы не автоматы, люди - расстраиваемся! - Махнул рукой. - Выдали в механический сорокапятишпиндельный вертикально-сверлильный новый станок, заменил он вам четыреста универсальных, триста расточников высвободил. Вас, станочников, облагодетельствовали такой техникой. А нам за всё про всё - трамбовку... У нас в литейной молодежь не задерживается, а к вам в механический лезет. Увидят многошпиндельный агрегатный станок, на котором до ста операций можно одновременно производить, - обомлеют. А у нас и жара, и пыль, и все мы в саже.

- Иди в станочники!

- Нет уж! Без нас вы кто? Не дать вам литья, заготовок, веселые нищие вы - вот кто. Забыли, как мы вам из высококачественного чугуна заготовки выдавали, которые превосходили качеством даже кованую сталь? А какая с этого экономия стране, бережливость! Это вы как гнали металл в стружку, так и до сих пор его в стружку бросаете. И в патронном производстве чёрный металл и биметалл взамен латуни пошёл, а кто наловчился? Мы, литейщики.

Голиков вмешался:

   — Это что же, внутриклассовая борьба началась? Не по-марксистски это, а ещё в гостях.

   — Вот вы, товарищ Голиков, когда ещё в дистрофиках по нашему заводу ходили, литейной обещали пресс-формами содействовать. А где они? - едко спросил Бутиков.

   — Разбомбили эшелон с оборудованием.

Жена Бутикова ущипнула супруга за руку. Тот сердито обернулся, но тут же присмирел, вспомнив, что в этом эшелоне с оборудованием погибла и семья Голикова.

За стол усаживались чинно, торжественно, неспешно, и каждый занимал место соответственно не служебному положению, а тому уважению, которым он пользовался в заводском коллективе по весьма многосложным своим человеческим достоинствам.

И когда прибыли Глухов и Клочков, их сначала наказали штрафной стопкой, а затем усадили, несколько потеснившись, но не во главе стола, где сидели Золотухин и его супруга.

После торжественного ритуала, тостов и первого насыщения стол зашумел и стал расчленяться на группы собеседников.

Зубриков кричал Глухову:

   — Ты, Алексей Сидорович, поимей в виду, мы сейчас после войны не латаемся, а разбег берем. Но ведь что получается - оружие производили лучше, чем у немцев, - а уж каким мастером немец всегда почитался! - а вот перешли на мирную, народ обижается - не тот товар! Купил супруге туфли в гости ходить, надела - гвозди торчат, стельки - клеенка отстает, футор - ветошь. Разве так можно?

   — У меня не сапожная фабрика, а завод машиностроительный, - отрезал Глухов. - Слова не по адресу!

   — А на тебя колхозы обижаются, рекламации пишут. С ботинком и потерпеть можно, а с машиной плохой и закусить нечем будет - без хлеба.

   — Материальное снабжение отстает!

   — Во время войны ты сразу на всех, кто подводил, через вертушку кидался, на самый верх. А теперь в руки её брать боишься - как бы самого не взгрели!

   — А ты бы на моём месте посидел! - огрызнулся Глухов. - Тогда бы и говорил.

   — А ты бы на моём попробовал! - парировал Зубриков. - Жду заготовку, а её нет. Простаиваю!

   — Металл всей стране нужен, не хватает!

   — А если я ответственную деталь не из той марки стали точу, это как назвать? На износ её давать?

   — Трудность временная!

   — Нет, - кричал Зубриков, - ты от меня не отвертишься! Ничего временного не должно быть. Было такое - Временное правительство, так мы его в семнадцатом году погнали. Наша власть на псе времена установилась, и никаких при ней времянок нет и быть не должно, и каждое изделие должно свою полную прочность и долговечность иметь.

   — Из твоих золотых рук так всегда и бывает, - примирительно сказал Глухов, вытирая пот с лица.

Бутиков, склонившись к Клочкову, говорил наставительно:

   — Вы, Игнатий Степанович, для всех нас должны быть как самодержец в смысле науки. От вас указ исходит, и вы должны машину назначать на новое её царство, чтобы она самоуправлялась, как Гусев тут хвастал, что она может самостоятельно управляться посредством автоматов. Вы её бесстрашно придумывайте, а мы с ней сладим, будьте уверены. Я на фронт кем пошёл? Рядовым, необученным, а кем вышел? Командовал реактивной установкой - «Катюшей».

- Чего тебе? - отозвалась жена Бутикова.

- Видали? - улыбнулся Бутиков. - И жену себе взял только из-за её имени!

- Ну чего врешь? - перебила жена. - Ты меня своей вежливостью сразил. Только из-за этого за тебя вышла. Майор сватался, а не такой младший, как ты.

- Женщины! - печально произнёс Бутиков. - Они в погонах разбираются, а не в людях. Майор-то был интендантской службы!

Махоткина говорила Соне:

- Сватается тут один, из моего же цеха. Давно сватается, даже похудел с тоски по мне. И понимаю, что вдвоём и лучше, и легче шить, и женское во мне тоже ещё не усохло. Но приду домой, вижу, как ребята мои меня обожают, и понимаю, за что: за то, что я покойному верная! И вся к тому, этому самому, который сватается, холодею. Дети-то у меня - радость, и не хулиганы, и учатся хорошо, и на заводе с честью работают. Старшего как на Доску почета два года назад вывесили, стриженого, так он и до сих пор таким висит. А сейчас у него прическа, девчата заглядываются. А на Доске почета - стриженый. Матери он завсегда милый, а посторонний взглянет: нехорошо, как детдомовский выглядит.

- Они чего, не соображают? - кричал Бутиков. - На кого бомбой своей замахиваются? Чего они в войне понимают? Прижали их фрицы в Арденнах, завопили: спасай и выручай. Нас никоим образом трогать нельзя. Кого пугают? Да у нас санинструкторша нашла мину, а чека в ударнике проржавела, дохни на неё - развалится и ахнет. Так она спокойненько из прически шпильку вынула, ударник двумя пальцами попридержала и вместо чеки шпильку вставила. Видали! Какой народ от войны - без страха стал! И уж ежели чего, так я, как специалист на реактивной установке, прямо скажу...

- А ты не болтай лишнего! - посоветовал Зубриков.

- А что? Тут все свои! - смутился Бутиков.

Завели патефон, и начались танцы.

Когда приглашали Соню, Петухов отворачивался и мучился. Потом смотрел на танцевавшего с Соней враждебными, злыми глазами, пытаясь всё-таки снисходительно улыбаться перекошенными губами.

- Нравится, что тебя обнимают при всех легально оттого, что танец? - бормотал он Соне сердито. - И почему со своей женой не танцует, а обязательно с чужой?

- Ты же меня не приглашаешь!

- Мне разминаться для пищеварения не надо, - грубо ответил Петухов. - И обнимать тебя при всех не желаю!

На самом деле Петухов страдал оттого, что танцевать не умел, а пробовать стеснялся.

Махоткина говорила:

- Вот! Женщина-станочница в аккуратности куда способнее мужчин! И брак боится допустить, и прогулов не допускает.

- Правильно! - поддержал её Гусев. - Наукой доказано: существует сто десять тысяч запахов, и женщина их лучше мужчины различает, обоняние у ней тоньше: не пьет, не курит, и вся чувствительность у нес больше развита.

Махоткина вздохнула:

- Побудешь вдовой, так и выпить, и закурить хочется, когда горе гложет.

Гарбузов сообщил сияя:

- Дети у меня подходящие растут! Я своего Кольку за то, что он из радиоприёмника все внутренности вытащил, чтобы самому разобраться, что там к чему, хотел, значит, за ухо, а он меня осадил: «Вы, - говорит, - нас, детей, за людей не считаете, а потом из нас ученые вырастают». Видали, какой! Ну, я ему...

- И напрасно! - заметил Клочков. - Стремление к высшему - это самое лучшее в человеке. - Потом, обратившись к Глухову, сказал: - Телеграфный аппарат изобрел Морзе - живописец. Телефон - Александр Белл. Пароход - подмастерье ювелира Фултон. Прядильную машину - Родион Глинков. В основе всегда наблюдательность, ассоциативность мышления, его целеустремленность. Один из изобретателей сверхскорострельного пулемёта долго мучился с ударным бойком, любой прочности металл ломался от перегрузки. Совсем зашёл в тупик. Но однажды заметил, как, прогибаясь, доска не сломалась под колесами грузовика. Осенило - упругость! Использовал сплав бериллиевой бронзы - и такой из неё боек вышел, выдержал все испытания.

Пояснил:

- Но осеняет только тогда, когда всё твоё сознание длительно подчинено искомому, то есть труду мысли, никогда, ни при каких обстоятельствах не гаснущей мысли, всепоглощающей тебя, как цель жизни.

Золотухин, кивнув на Петухова, сказал Глухову, что парень оказался толковым, не поддался на засахаривание. Сообразил, что в передовики надо продираться, как всё равно к расчётному параметру, без льготных допусков и припусков, на полной чистоте.

- Так я же как лучше хотел! - сказал Глухов.

- Кому лучше, тебе или ему? Со скороспелой славой люди только страдают, потом - тебе шумиха, а нам - разговоры в цехе неприятные. - Пообещал значительно: - Он ещё себя покажет! На этом деле он в главном выявился. Рабочая совесть, она свою вершину всегда возьмет, одолеет.

Провожая расходящихся гостей, супруги Золотухины каждому вручали пакеты с теми яствами, которые были на столе.

Говорили строго:

- Согласно местному правильному обычаю, чтобы гость потом приятно откушал и приятно вспомнил хозяев! Уж вы возьмите, пожалуйста, - и оглядывались на Зульфию и Фатьму, которые кланялись гостям, стесняясь подавать им руку...

Возвращаясь, Соня сказала вздохнув:

- Вот мы с тобой семейные, а ни разу так вот в гости никого не звали.

   — Позовем! - бодро сказал Петухов. - У меня получка теперь побольше. Купим барана и позовем на плов. Нугмановы помогут сготовить.

- Гриша, - тихо спросила Соня, - а может, это несолидно, - столько времени живем, а всё одни?

- То есть как это одни? Мы с тобой всегда вместе!

- А может, мне тебя одного мало?

- Дотанцевалась! Соображаешь, что мне сейчас в глаза сказала? - возмутился Петухов.

- Я про ребёночка! - жалобно произнесла Соня.

- Ну что ж, можно! - степенно разрешил Петухов. - Как у всех, так и у нас, вполне возможно.

Соня сказала шепотом:

- Я, кажется, уже ...

Петухов остановился, ошеломлённый, но тут же деловито заявил:

- Завтра подам заявление на площадь, а то у Нугмановых тесновато нам втроём будет.

Соня проговорила неуверенно:

- Ещё неизвестно, что у меня получится. Правда, опытные женщины говорили: раз не тошнит, - может быть, девочка.

- А почему не тошнит? - насторожился Петухов. - В самолёте же говорила: слабая на тошноту.

- От высоты только.

- А ты ешь побольше для здоровья и вообще... - посоветовал Петухов.

- Ты что? Мальчика вздумал заказывать, а девочку не хочешь? - обиделась Соня.

- Мне хоть лягушку, хоть зверюшку, как у той царицы, лишь бы твое, то есть наше с тобой! - воскликнул Петухов и прижал, уже осторожно, к себе Соню, заметив при этом: - Может, танцевать тебе не следовало. - Поправился: - Я же не из ревности говорю, а по соображению, что ему там могло повредить...

На следующий день, обуваясь, чтобы идти на работу, Соня спросила, разглядывая свой ботинок:

- Гриша, ты чего это тут понаделал?

- Шипы набил, - сказал Петухов, - как на футбольных бутсах, чтобы не поскользнулась. А то упадешь, ушибешь...

Они ушли на завод, преисполненные тем новым, что сделало их существование на земле как-то особо значительным и ответственным за все, что на ней есть и что будет.