На фронте Петухову проще было угадывать характеры людей - и потому, что все всегда вместе, и потому, что в бою ярко вспыхивает все скрытое, не замоченное доселе в человеке. В бою - все наружу: и низкое, и высокое, и такое высокое, чему нет меры.

Вплотную, один на один, со смертью в человеке гибнет любое притворство, и он становится таким, каким себя даже не знал, и другие тоже его таким не знали.

Мера человека была - поведение в бою.

А здесь, на заводе, на первый взгляд все было каждодневно, однообразно, как и сам труд.

После работы у людей начиналась другая, своя жизнь - дома, малоизвестная Петухову. Приходя домой, оставаясь вдвоём с Соней, он всегда ощущал жизнь как ежедневный праздник - быть с Соней.

И бытовые трудности, которые испытывали все семейные, проходили мимо Петухова и казались не трудностями, а вполне нормальными условиями жизни, потому что другой! жизни он не знал, кроме армейской, и сравнивать мог только с армейской, где властвовал равноправный порядок, нарушаемый только боевой обстановкой. Но вот что стал замечать Петухов. Приходя в цех, самые сварливые и строптивые, раздражению высказывающие всяческие, справедливые и несправедливые, неудовольствия и во время перекура ядовито поносящие заводские непорядки и ближайшее своё начальство, - эти люди, как только становились к станку или к слесарному верстаку, делались совсем иными. Лица обретали умиротворенное выражение и то самоуглубленное, сосредоточенное спокойствие, исполненное воли, решительности, которое обычно ищут скульпторы, чтобы запечатлеть самовластное величие творца, присущее какому-нибудь великому деятелю, а если оно не присуще, то стремятся придать ему таковое, чтобы убедить людей в его исключительности.

Но это было всеобщим в процессе работы выражением людей труда, тонко владеющих своей профессией, открывающих в ней своим мастерством столько потаенного, что всех их следовало считать личностями незаурядными. И поэтому, как бы ни были они неудобны своими колючими характерами, относились к ним всегда терпеливо и даже с некоторым благоговением из уважительности к их мастерству.

Когда они собирались кучкой вместе, вся колючесть, строптивость исчезала бесследно.

Они становились чрезвычайно благовоспитанными, необыкновенно вежливыми, взаимопочтительными. О политике рассуждали серьезно - как политики. О неполадках заводских и жизненных судили соразмерно с теми трудностями, которые переживала в послевоенное время страна. И в таких беседах равных с равными считалось неприличным сетовать на собственные неурядицы.

Инженерно-технический руководящий состав они делили на две категории. Одни хорошо разбираются в технике, любят и понимают её, но слабо знают людей и плохо их организуют. Другие, напротив, и организаторы, и с людьми в контакте, но не любопытны к технике и боятся её трогать чем-нибудь новым, лишь бы она работала согласно приложенной заводом, её изготовителем, инструкции.

Поэтому кадровые рабочие хорошо знали, о чем следует толково говорить и что спрашивать с того или иного руководителя цеха.

И, зная их плюсы и минусы, могли того руководителя, который хуже разбирается в технике, поставить своими вопросами в тупик, а того, кто хорошо разбирается только в технике, но не в людях, справедливо упрекнуть в неправильной расстановке рабочей силы, в неумении подметить вовремя, что тот или иной уже превосходит работой свой сегодняшний разряд.

И чтобы войти в доверие к таким высоким мастерам, нужно было на их уровне постигнуть своё дело.

Петухов слышал, как однажды Клочков сказал молодому конструктору:

- Важнейшее свойство внимания - концентрация и устойчивость, способность отключить сознание от всего несущественного и сосредоточить на главном.

Вот это свойство внимания он видел воплощенным в работе таких мастеров, как Зубриков, Золотухин, и других, им подобных.

Когда их застигал в работе обеденный перерыв или даже конец смены, умиротворенное, самоуглубленное выражение сменялось другим. Словно очнувшись, они сначала озирались недовольно и недоумевающе: чем, мол, вызвана машинная тишина, почему суета в цехе, разговоры? Подобное недовольство Петухов замечал в клубе, если спектакль был хороший, увлекший людей, и вдруг - антракт.

Отходили от станков не сразу. Чего-то прибирали, а перед самым уходом быстрым ласкающим движением ладоней касались обработанных деталей, не то пересчитывая их, не то испытывая странную жалость, расставаясь с ними.

Такое же недовольное выражение лиц он видел у них, когда подсобники забирали готовые изделия.

Приносили заготовку сложного профиля и к ней чертежи, и сам технолог, зябко поеживаясь, говорил сердито:

- Конструкторы навыдумывают черт знает какую конфигурацию, а как её резцом взять, на нас взваливают.

- Ладно, - заявлял Золотухин, - поколдую! - Долго смотрел на чертежи, говорил решительно: - Бумага! - И, медленно ворочая деталь, ощупывал её пальцами внимательно, чутко, словно слепец. Собирал инструменты заново, по-своему затачивал. Долго налаживал станок. Потом снова щупал деталь, и на лице его при этом сменялось множество выражений: горечи, недоумения, подозрительности, радости, сомнения и, наконец, высокомерной самоуверенности, после чего он устанавливал деталь. Впервые осторожно касался её режущей кромкой специально подобранного инструмента. Такую же быструю и богатую смену чувств и мыслей Петухов запомнил на лице хирурга Ивана Яковлевича Селезнёва, когда тот тщательно обследовал рану, прежде чем приказать сестре подать нужный инструмент.

Когда Золотухину поручали обработку сложной и ответственной детали, обедал он наскоро. С озабоченным выражением лица поспешно возвращался в цех, ни с кем по пути не разговаривал, становился нелюдимым. Прежде чем встать к станку, с такой же тщательностью, как хирург Иван Яковлевич, мыл руки, и весь станок его был особенно чисто прибран.

И каждый раз после перерыва он вынимал уже полуобработанную деталь, снова её ощупывал и закреплял заново, будто кто-то в его отсутствие мог потревожить её центровку.

И если закуривал, то не у станка во время работы.

Остановив станок, отходил в сторону, курил, глядел на станок и на блестящую в ней деталь и всё думал о ней, жадно куря.

Закончив обработку, он не позволял забирать деталь, а сам после смены относил её в кладовую и тревожно следил, как кладовщик кладет её на стеллаж, предупреждал: «Я тебе её стукну!» - и показывал увесистый кулак. После этого лицо его обретало потерянное, унылое, скучающее выражение, словно кто-то его обидел или кто-то из близких уехал из дому, а он о нём тоскует.

И никакие похвалы и обещания премии за исполненную работу не могли его сразу вывести из такого удрученного состояния, потому что никто, кроме него самого, не мог поняты, сколько душевного тщания он отдал этому изделию. Но когда равные ему по мастерству замечали кратко: «Глядели твой кроссворд, хитро справился», - скулы Золотухина розовели, поперхнувшись, он долго откашливался, замечал смущённо:

- Помудровал маленько! - И чтобы сделать приятное похвалившему, протягивал кисет, предлагал: - Из моего сверни, сам из листа нарезал. А то от махры глаза щиплет. При тонкой работе глаз и без того от напряжения слезой заливает. Курю тогда такой, который помягче.

- А ты чего сегодня не в сапогах, а в тапочках?

- Ногам упорнее.

- А в майке? Не лето же?

- В спецовке рукава длинные, широкие, подвернул, манжет получился толстый, рукам свободы нет.

- Со своим мылом ходишь?

- Казенным вымоешь, а рука все равно сальная. Цепкость не та.

- Это правильно.

Получая потом рядовую работу, Золотухин долго не расставался со скучающим выражением на лице. Он никогда не вносил по надлежащей официальной форме свои рационализаторские предложения, но новых приспособлений придумал немало. Говорил небрежно тем, кто в таком приспособлении нуждался:

- Возьми у меня из шкафчика штуковинку, вставишь - кромку разом обрежешь и канавку проточишь, - и отходил, будто так, между прочим, только закурить предложил из своей пачки.

Петухову он объяснил довольно своеобразно, почему рабочий человек должен не только тем, что для него придумали, пользоваться, но и по-своему, по-рабочему своё придумывать.

- Технолог, он в целом процесс мыслит - по правилам науки и техники и их возможностей. А лишний труд кто любит? Только дурак бессмысленный. Если ты не дурак бессмысленный, избавляйся от лишнего труда, когда свой труд чтишь, уважаешь. А как? Если ты на работе каждое своё шевеление осмысливаешь, значит, дойдёшь - зачем тебе лишний раз резец сменять, когда можно их несколько в оправку вставить? Повернул - и всё. И мерный инструмент - какой способней? Такой, конечно, которым можно деталь в процессе обработки замерить сразу по нескольким параметрам, - комбинированный. Вот ты и время выигрываешь, и своё спокойствие сберегаешь, что лишней поверхности не снимешь, на тонкой бояться не будешь, что запорешь, и лишний, зряшный раз не утруждаешься. Каждым новым станком инженер чего хочет? Старый превзойти. А человек за станком чего хочет? Себя сберечь на самое нужное, а ненужное своей придумкой устранить. Только и всего.

Добавил наставительно:

- Если каждый день на работе про свою работу думаешь, то они, эти дни, получаются пёстрые, разные, если, конечно, что-нибудь эдакое от себя в них присунешь, своё собственное, тогда интерес, азарт. - Помедлил. - И других тоже приятно обставить. Работа, конечно, - это тебе не физкультура. Труд! Но тоже можно себя показать, на что ты способен каждый день, а не по праздникам.

Сказал задумчиво:

- В годы войны на всех горе висело. И сейчас тоже немало осиротевших. Войдут в цех, лица нет, губы обкусанные, глаза, как ямы, проваленные. А встанут к станкам, как в забытье окунутся, вникают, как все. Кончится смена, еле ноги волокут, понурые, снова в горе своё кидаются.

Для настоящего рабочего труд - это, конечно, не развлекательное удовольствие. Но полное удовлетворение - чувствовать себя на земле существенным человеком, без которого ничего не будет, только одно запустение. И что на ней - твоё собственноручное изделие и всех таких, как ты, которые есть и которые были. - Заметил строго: - И на войне без рабочего умения, сознания, мастерства тоже много не навоюешь. Кидали вам технику, понимали - кому даем, старались, чтобы было получше, безотказнее, прочнее, вкладывали ей ума...

Петухов помнил, как на приданной его батальону батарее бойцы орудийных расчётов, получив новые системы, тщательно обследовали их, восхищались меньшим весом, но при этом увеличенной дальнобойностью и полуавтоматическими заряжающими устройствами.

- Вот это нам угодили! - ликовали солдаты. - С такими воевать - красота, удобство, сила! Совсем безотказная пушечка. Бей, как из винтовки, с одного прицела, очередями. А ведь - орудие! Поглядишь со стороны - любование!

И когда на этой батарее сначала разбомбили стоявшие в капонирах тягачи, а потом на неё пошли танки, сопровождаемые автоматчиками, Петухов повёл свою роту на выручку и в страшном рукопашном бою отбил батарею. Полуживые, израненные, истекающие кровью артиллеристы, обессиленные, изнемогающие, переругивались слабыми голосами с санинструкторами, подползали к орудиям, чтобы осмотреть повреждения, и сердито осведомлялись:

- Где орудийный мастер? Почему не привели? А то отвезут на ремонтный завод - и жди, когда своё обратно получишь. Могут и в другую часть сдать. Надо бы «летучку» вызвать, чтобы на месте восстановить.

А то, что подорвали два фашистских танка, и они почти нависли над огневой позицией, - этот свой подвиг они не считали особым подвигом. Их волновало, что у одного из орудий ствол почернел, окраска спеклась. Было видно, как раскаленный ствол источает прозрачные струи горячего воздуха, и, хотя замок был открыт для охлаждения и на стволе висели, как мокрые тряпки, облитые водой гимнастёрки, солдаты беспокоились, не повредился ли орудийный ствол из-за чрезмерного количества выпущенных за столь короткое время снарядов, и виновато объясняли:

- Позабылись, уж очень удобно было с полуавтоматом заряжающего устройства работать. Лупим и лупим! А может, по инструкции так нельзя, без передыха? Любой металл, он тоже строгую возможность имеет.

И говорили, горячась, о таких тонкостях, которые доступны лишь пониманию тех, кто мог сам сделать такое оружие, и, значит, в подобном рабочем мастерстве они были сами достаточно сильны ещё до войны...

Понятие овеществленного труда у кадровых рабочих жило глубоко и широкоохватно. Они уважали в металле не только сработанные из него собственноручно изделия, но и сам металл как таковой, весь тот изначальный труд, вложенный в него добытчиками, доменщиками, сталеварами, прокатчиками, литейщиками, кузнецами, штамповщиками и всем множеством людей разных профессий, имеющих соприкосновение с металлом.

Тяжесть металла они ощущали как весомость вложенного в него труда. Беря заготовку, считали себя как бы доверенными воспреемниками всех тех, кто вложил в заготовки долю своего труда и, значит, какую-то частицу своей жизни. И вовсе не потому, что плакаты и газеты призывали к бережливости, к экономии металла, просто они были благоговейно скаредны на каждый излишний расход его.

Они уважали и ценили металл как нечто очеловеченное, как вещество, исполненное тяжести труда, в него вложенного. И новоприбывшие на завод не сразу постигали, почему пожилой, солидный рабочий высшей квалификации, увенчанный орденами, вдруг багровеет до синевы и орет в гневе и ярости на новоприбывшего, который, запоров копеечную заготовку, чтобы не подвергаться сраму, исподтишка забрасывает её под инструментальный шкафчик.

Кадровые рабочие не брезговали копаться в металлоломе для мартенов, как мусорщики. Обнаружив ещё годную шестеренку, втулку, обломок легированной стали, приносили в цех и отдавали ремонтникам, чтобы те по своему усмотрению приспособили найденное.

Они вели давнишний бой с излишними припусками в заготовках. Собирая стружку после обработки детали в бумажный сверток, клали его на весы против обработанной детали, вызывали технолога, конструктора, спрашивали зловеще:

- У вас совесть есть? Вот выписать бы вам всем только полполучки, чтобы почувствовали, если по-другому не доходит.

Обучающимся внушали рыдающими голосами:

- Ты заготовку не грызи, не долби резцом, а стругай её, ну как карандашик ножичком затачивают. Не дери стружку, а снимай её осторожно, не на силу бери, а от души. Чувствуй поверхность, как кожу свою чувствуешь. Металл, он на грубость, на силу не поддается. Он отвечает на мягкое обращение с пониманием.

Хорошие мастера, получив в кладовой режущий инструмент, заново, по-своему его затачивали, доводя углы до той геометрической точности, которая подвластна только лекальщикам.

После тягостных сомнений, подобрав наконец себе сменщика, такой мастер не только привередливо принимал после работы у него станок, но и, задерживаясь после своей смены, искоса, мнительно откуда-нибудь со стороны наблюдал, как сменщик справляется.

Движение скоростников, поддержанное администрацией завода, было вначале холодно встречено самыми опытными мастерами. Зубриков говорил:

- Если с умением - можно, а без умения, на одном энтузиазме, - это только станки раздолбать. Значит, что? Прежде чем на публике обязательство брать, под хлопки ладошками, докажи сначала, что умеешь. Тогда поверю, что можешь. Допускать на скоростную обработку надо после проверки на устойчивое понимание техники. А то за месяц такой рабочий весь сок из себя выжмет. Удивит сверхнормами, а потом сникнет. Станок, допустим, выдержит. А ты при нём выдержишь? Своя пружина не ослабнет? Вызывающий должен соображать: если берём повышенный темп, значит, не как на временную пробежку. На все время себе такую скорость заказываем, как узаконенную норму. А не просто - порыв, не «ура».

И опытные мастера добились, чтобы переходу на скоростные методы обработки предшествовали и сопутствовали курсы повышения квалификации, руководимые практиками.

Это были самые влиятельные люди на заводе. Избранники заводского коллектива не только на почётные места разного рода президиумов, но и на ответственное положение в партийных, общественных и государственных организациях. По существу, это была власть завода, хотя и без персональных кабинетов, без табличек с указанием звания и высокой должности. Потому что должность оставалась при всех обстоятельствах неизменной - рабочий.