Солончаковое озеро выглядело сказочно. Ветви кустарника, погруженные в его воды, обросли солью и были как кораллы, побережье озера, выстланное стеклянной скорлупой соли, блестело и переливалось многоцветно под лучами солнца, как бы отделанное алмазами, и вода его была розоватого оттенка, словно само солнце растворилось в нем.

Загорелый, тощий, долговязый, с головой, обвязанной полотенцем, как чалмой, сидя на циновке, по-восточному скрестив ноги, Игнатий Степанович Клочков походил на факира.

Почти у самых его ног возлежал генерал, блаженно широко раскинув руки и ноги и плотно зажмурившись от лучей палящего солнца.

Внимательно оглядев мощную белотелую генеральскую фигуру, Клочков спросил:

- И не щиплет?

- Кто?

- Вода.

- А почему?

- Уж очень вы основательно расписаны ранениями, кожа на шрамах должна быть особо чувствительна.

- Ничего, замозолились, - сказал генерал. Подрыгал ногой и укороченной ступней, сказал: - Только здесь маленько чувствительно. Но, говорят, полезно.

- Смотрите, спалитесь.

- Шкура на мне прочная, не облезет.

- Хоть голову прикройте.

- А на мне шевелюра лучше всякой шляпы.

- Здесь уток много. Вы не охотник?

- Не переношу вида крови, сразу тошнота, да и всего живого жалко.

- Для военного такая сентиментальность не очень, знаете ли.

- Ничего, пока войны нет, недостаток терпимый.

- А может быть?

- Что?

- Война.

- Так войны начинаются с чего обычно? Переоценивают свою мощь и недооценивают противостоящую.

- А если есть реальное превосходство?

- У кого?

- Ну вот в ядерном оружии?

- Если вы имеете в виду их, то ещё надо иметь, чем его добросить.

- Авиацией?

- Дальний стратегический бомбардировщик - громоздкая штука. Если вы охотник, то поймете, - он пока как гусь против ястреба: истребитель его сшибёт, и с земли огнестрельным достать можно. Как говорят хозяйственники, нерентабельно.

- Может, ещё и шапкой сшибить можно? - иронически осведомился Клочков.

- Шапкой ударной волны от ракетной боеголовки - вполне.

Генерал сел и пристально поглядел в глаза Клочкову:

- А вы что, за сеялками и веялками свою последнюю систему совсем забросили?

- С сеялкой я, собственно, потерпел неудачу, - уклончиво ответил Клочков.

- Чего же так? Вы для нас бог-создатель, и вдруг такое творение не удалось!

- Из абстрактных решений исходил, аграрного опыта нет, ну и сфантазировал, как правильно кто-то сказал, беспочвенно!

- Бывает, - сказал генерал. Предложил: - Искупаемся?

Лежа в тугой воде, словно в гамаке, они колыхались рядом, зажмурив глаза, чтобы не попадала в них соль.

Генерал, не открывая глаз, сказал:

- Игнатий Степанович, а ведь я прибыл к вам как искуситель-соблазнитель.

- Что вы имеете в виду? - не раскрывая глаз, сонно и безразлично спросил Клочков.

- Да вот насчёт гусей. Сегодня он пока гусь, а завтра может быть чем-нибудь более хищным и такое яйцо обронит, что на том месте жареной яичницы не останется - пепел.

- А говорили - гусь!

- Так все совершенствуется в природе. Бегали мы когда-то волосатые, на четвереньках. А теперь в вертикальном положении передвигаемся. Не хотелось бы снова на четвереньки становиться.

- Вы это к чему?

- А к тому, что был у человечества такой понедельник, после того, как в конце второй мировой войны прошёл праздничный день - воскресенье, девятого мая. Понедельник, шестое августа 1945 года! Такую чёрную дату знаете? Так вот, в сей день, или, точнее, в восемь часов утра и пятнадцать минут этого дня самолёт, пилотируемый лётчиком Клодом Изерли, достиг японского города Хиросима. Ну а дальше вы сами знаете.

- Да, совершилось подлое преступление! - воскликнул Клочков, в волнении забыв, что он в воде, хотел встать и погрузился в воду.

Генерал вежливо подождал, пока Клочков отплевывался, отфыркивался, тер глаза, потом сказал насмешливо:

- В ответ на угрозу ядерной войны наше бесстрашное население бросилось запасаться спичками, мылом, солью, керосином - так сказать, есть у кого брать уроки реалистического оптимизма.

- То есть? - сердито спросил Клочков. - Что вы имеете в виду?

- Вас, - беспечно заявил генерал.

- А чем, по-вашему, я запасался? Тоже этим самым? Извините, но я не привык.

- Да вы не обижайтесь, - простодушно сказал генерал. - Системка-то ваша жить просится, а вы её под сукно! А мы её, хоть и в одном первичном экземпляре, ещё на фронте возлюбили.

- Откуда вы её знаете?

- Пулял, дозволили, - усмехнулся генерал. - Нужное, знаете ли, приспособление, весьма дальнобойное, разрушительное и устрашающее. Дым, пламя, как все равно извержение под ногами. Это у самой установки, а в конечном её соприкосновении с целью - эффект бесподобный.

Клочков сказал, несколько польщенный, но всё-таки сердито:

- Это весьма крупный её недостаток - чрезмерная огневая вспышка при посыле и недостаточная точность в наведении. Но, по существу, это был только зародыш идеи.

- А в младенчика он не подрос?

- До некоторой степени.

- Познакомите, а? - жалобно попросил генерал.

- С кем, собственно?

- С младенчиком! Может, подрастим и вроде сына полна возьмем на армейский кошт.

- Это в каком смысле?

- В обыкновенном. Возглавите научно-исследовательское конструкторское бюро с полигончиком в отдаленной местности и воспитывайте, растите нам всем, армейским, на случай от всевозможных превратностей и всяких непрошеных залётных предметов в наше небесное пространство.

- А почему вы так странно со мной разговариваете? Я привык, знаете ли, к соответствующему уровню, когда говорят о предмете моих познаний в определенной области.

- Так ведь это я нарочно, - признался генерал, - чтобы вы сразу поняли. С нашей стороны никакого вмешательства. Вам полный карт-бланш. Что хотите, как хотите, когда хотите. Мы только к вашим услугам.

- Из деликатности?

- Из хитрости, - сказал генерал. - Чтобы сразу стало ясно: мы вам - всё, а вы нам, как получится. - Произнёс с лукавинкой: - Кое-чем подходящим мы уже располагаем. Поспешать особо нечего. Но рыбка ищет, где глубже, а человек - где получше. А путь к совершенствованию безграничен. Так как? - спросил генерал.

- Что как?

- Значит, договорились?

- А почему вдруг такая стремительность и нетерпеливость?

- Так ведь командировочные идут, а загорать - я на курорте не загорал, и здесь тоже не пристанет. Только если из-за вас опалюсь, слезет шкура, соберу в конверт - и вам на память презент.

- Всё-таки почему вы такой искромсанный? - спросил Клочков, не желая отвечать на прямо поставленный вопрос.

- А все по этому самому, из-за вас лично, - усмехнулся генерал. - Выпустили бы с самого начала войны свою штуковину серийно, а не под конец, был бы я парень весь целенький, гладенький.

- Ну уж, - сказал Клочков.

- Абсолютно так. Как новая усовершенствованная боевая техника приходит, мы сейчас санбатам команду - сворачивайте часть коек. Потерь будет значительно меньше, чем по прежней технике было подсчитано.

- Шутите!

- Шучу, но со смыслом, - сказал генерал. - В наших руках сильное оружие - это не только средство нанесения удара. Но сам факт его существования может предотвратить необходимость применения оружия, потому что предполагаемый противник не дурак, чтобы с шальной головой, не подумав, во что ему это обойдется, на нас кидаться. - Спросил развязно: - Понимэ? - Пояснил смущенно: - Это мой командир огневого взвода так любил выражаться, обучая обращению с сорокапяткой. Шлепнет по фашистскому танку снарядом, обернется, спрашивает: «Теперь понимэ?»

- Ну если ваш взводный при таких обстоятельствах подобным выражением пользовался, такой термин принимаю, - согласился уже было обидевшийся Клочков и добавил благосклонно: - А вы мне нравитесь живостью характера.

- Не столько от противника принимал страдания на фронте, сколько вот от такого характера, как вы ему диагноз поставили: сангвиник! Но ведь это лучше, чем холерик или меланхолик.

- Лучше! - твёрдо сказал Клочков. - Гораздо лучше! И я, позвольте вам сообщить, сам сангвиник и крайне несдержанный при некоторых обстоятельствах бываю. Холерик.

- Ну, чего там? Поладим, - проговорил генерал. - Лишь бы не меланхолик. Вот кого не люблю, так не люблю.

- Вернулись на берег и, не обсыхая, не обтираясь, пошли под навес и сели за столик.

Потягивая кумыс, генерал сказал:

- Очень одобряю этот напиток - и полезный, и, если сильно им напузиться, - как сто грамм, фронтовая норма.

Склонился, доверительно спросил:

- А супругу вашу тоже надо агитировать? А то я для этой цели свою привез - она умеет.

- Позвольте, но ещё нет моего окончательного решения.

   — Значит, предварительное имеем. Все! Вполне удовлетворен, - сияя, генерал стал озираться, объявил: - Хотел бы тостик двинуть, коньячок прихватил. Может, сбегать?

- Нет уж, пожалуйста, кумысом! - попросил Клочков, хоть в этом её уступив настойчивой наступательной энергии генерала.”

Вечером они вышли погулять при луне, и озеро серебристо светилось все, как расплавленная луна, от берега до берега. Генерал сказал поспешно:

- Природа - всегда красота.

И, не отрывая глаз от лица Клочкова, изменившимся сухим и отчетливым голосом точно, ясно стал докладывать об оборудовании научно-исследовательского конструкторского бюро, проявив такие тонкие и обширные технические познания, что в конце концов Клочков развёл руками и спросил:

- А вы сами инженерным творчеством не занимаетесь?

- Ну что вы! - с какой-то даже досадой сказал генерал. - В пределах обязательного ныне по должности и званию смыслю, а дальше ни-ни. Серое вещество лимитирует. Если повысят, дополнительно, что положено, одолею. Сейчас в армии такой уклон - в инженерию и высшую технику. Если демобилизуют, вполне можно и по гражданской линии начальником цеха или даже дальше продвинуться. В армии будущего, твёрдо считаю, без высшего образования даже младшим офицером не удержаться. И главный задел для будущего - знания. Чем полнее и совершеннее они будут, тем армия будет подготовленнее. Такой задел у нас и совершается. Нас её тронь, и мы не тронем. Лозунг самый надёжный и устойчивый.

- Но ядерного оружия у нас пока нет.

- А кто его знает, кто над чем у нас работает? - усмехаясь, на известный мотив пропел генерал. - Мое дело, я вам доложил, преодолевать любые дальние расстояния в наикратчайшее время способами, и вами применёнными в вашей установке, и иными, ещё разрабатываемыми и уже опробованными довольно-таки эффектно. Так что арена для соревнования весьма широкая. Надеюсь, ваша фирма будет и на наивысшей высоте, и на наивысшей дальности.

- Скажите откровенно: вы сомневаетесь в устойчивости мира на земле?

- Отнюдь, - сказал генерал. - А мы-то с нами для чего? Для безопасности. На всякий пожарный случай. - Показал рукой на коттеджи. - Вон! Видали? Для чего-то огнетушители повесили, хоть и вода рядом. Вот и мы с вами должны их иметь в полном комплекте.

- Позвольте, а как же завод? Я же возглавляю конструкторское бюро.

- А со мной полковник Гарбузов прибыл, вооруженец. Раньше на Сельмаше конструктором работал. Скинет мундир, с вашего разрешения, и в партикулярном обличии приступит ко всему тому, что он на Сельмаше делал. Завод знаменитый. Высокая марка!

- Но, позвольте, Алексей Сидорович Глухов для моей установки специальный участок в инструментальном цехе выделил, и лучшие, изумительные мастера, с которыми я сюда прибыл, уже над ней работают. Как же так - сразу брошу?

- Ох этот Глухов! Как был оруженцем, так и прилип и отлипнуть не желает, - досадливо произнёс генерал. - Ну ладно, на месте осмотримся, поторгуемся с ним - может, кого из людей уступит.

- Но предприятие понесло уже определенные затраты.

- Ого, хорошо деньги считаете, - одобрил генерал. - А то ведь мы все какие? Любим, чтобы подешевле да получше. А вы, конструкторы, обычно денег не считаете - мол, это дело бухгалтера, давай, и все.

- Но если вы собираетесь лимитировать? - заторопился Клочков.

- Поторгуемся, - сказал генерал, - как цыгане. Вы миллион потребуете, мы - половину. Хоп-шлеп по ладошкам - и сладим.

- Миллион? Из каких же расчётов такая сумма слагается? - деловито осведомился Клочков.

- Ну, раз о деньгах заговорили, значит, окончательно договорились. Руку, - потребовал генерал.

Но Клочков не решался протянуть руку, сказал строго:

- Но всё-таки вы ещё раз расскажите мне подробно об оборудовании.

- Реестр привез, инвентарную опись. Кроме мебели, все записано! - объявил генерал самодовольно. - Человек без инструмента что может? Ничего. С инструмента и человек начался. Так в антропологии, по слухам, написано.

Генерал всю ночь не мог уснуть от ломоты в переломах, от зуда в рубцах и швах. Одевшись, он вышел к озеру и, прихрамывая на укороченную ступню, побрел по тропинке, кольцевавшей озеро. Глаза его запали от боли, от сановитой стати и выправки не осталось и следа. Он брел, спотыкаясь, ссутулясь, кряхтя и поеживаясь.

Потом он сел на бревно, густо присыпанное соленой чешуей, и стал покорно и печально глядеть на озеро. Часть его окрасилась розоватой полоской рассвета, другая, ещё голубая, в звёздах, лежала, как кусок светящегося ночного неба. На отмелях бродили цапли, нырки, и в отдалении величаво плыла лебединая пара, словно белые паруса, движимые ветром. Лебеди бесстрашно приблизились и, заплетаясь шеями, стали оглаживать друг друга клювами, жёлто-розоватыми, словно слепленными из воска.

Глядя на них, генерал заулыбался, поцокал губами.

Лебеди вскинули тревожно шеи, прислушались, потом стали снова нежно прибирать друг друга, оглаживая друг другу оперение. И, прерывая это занятие, оглядывали себя, словно любуясь собой и друг другом. И пушинки, падающие с них, плавали на воде, словно крохотные, малюсенькие лебедята.

И хотя стояли тишина, безмолвие, в движении этой лебединой пары генерал увидел музыку. Пришла она зрительно и потом возникла в нём самом.

Но, поскольку генерал считал себя чуждым всякой сентиментальности, он тряхнул головой и сказал вслух, удивленно:

- Вот, поди ж ты, мерещится! Как все равно ненормальный!

И музыка исчезла. И тут генерал вспомнил другого генерала, которого он знал генералом, когда сам был только комбатом. И тот генерал как-то сказал ему:

- Музыка возвышает человека. Формирует его эмоциональную культуру, делает тоньше, восприимчивей.

На что генерал, будучи тогда комбатом, бодро ответил:

- Так точно. Но я больше люблю, когда дивизионная артиллерия своим огнём мой батальон сопровождает. Лучше такого оркестра нет. - И спросил: - Могу рассчитывать завтра на такую музыку?

Генерал упрекнул его:

- Не надо ничем бравировать в жизни. Война может ожесточить, но не оглупить. А ни то, ни другое к нам не применимо.

...А сейчас нате вам! В безмолвной тишине, в мерном движении лебедей сначала увидел, а потом услышал музыку. Такого от себя генерал не ожидал. И даже потрогал ладонью лоб, не поднялась ли температура, что обычно сопровождало его недомогание, когда он пренебрегал своим здоровьем, как пренебрег сегодня.

Он сидел на обсоленном бревне и смотрел то на небо, истекающее светом, то себе на грудь под распахнутой пижамой, где виднелся сизый рубец с нежными точечками швов. Когда он получил эту осколочную рану, она была глубокой, страшной. И он подумал, какое здесь солнце, подобное своей яркостью гигантской операционной лампе, и вспомнил хирурга Ивана Яковлевича, который, ткнув пальцем ему в пупок, спросил:

- Это пулевая скважина или так всегда было? - Потом заявил, словно обижаясь: - Вы не обязаны смеяться каждой моей остроте. Но даже не улыбаться? Простите, но это хамство.

И в этот момент что-то холодное, твёрдое коснулось его в глубине раны. Он вздохнул, чтобы обругать хирурга за боль, вздохнул через марлевую маску и очнулся, снова увидел склоненное лицо Ивана Яковлевича, который говорил ему насмешливо:

- Привет Лазарю! - Потом произнёс на ухо: - У вас сверхъестественно красивая супруга, а вы всё под огонь лезете. Я обещал ей ничего лишнего у вас не удалять. Но предупреждаю последний раз. - Заметил деловито: - Кстати, вы третий раз на стол ко мне лезете. Таким образом, выходит, выражаете свою привязанность ко мне?

И, говоря все это, быстрыми, прыткими пальцами ощупывал ему шейные позвонки, спину, голову. И видно было, как Иван Яковлевич утомлён. Под ввалившимися глазами темные пятна, словно тени от темных очков. Но стекла в его очках были светлые.

И он, оглядывая его тело, говорил, как всегда иронически, задиристо:

- В человеческом организме всего-навсего содержится три - пять граммов железа. Но для солидности, для возможного, как и у меня, генеральского чина я вам оставил кое-что для служебного веса - зарастет тканью, беспокойства не будет, просто сувениры для памяти.

И он, генерал, никогда не чувствовал в себе этих осколков. И только видел их на рентгеновских снимках, присланных ему однажды от Ивана Яковлевича с шутливой надписью: «Если вам такая начинка не нравится, заходите, возьму обратно и без очереди. Ваш И. Я.».

Иван Яковлевич умер от инфаркта после того, как он оперировал лётчика-испытателя в течение пяти часов, борясь за его жизнь, собирая, сшивая разломанное, разорванное его тело.

Он вышел из операционной, шатаясь, бессильно опустился на стул. Спросил сестру:

- Вы видели фильм ужасов, как сумасшедший хирург создает из мёртвых кусков трупа живого человека? Нет? Так вот сегодня это сделал я! - Слабо вздохнул, охнул с виноватой улыбкой и сполз на изразцовые плитки пола предоперационной...

Но воскресить Ивана Яковлевича, как он воскресил лётчика, уже никто не мог.