На завод прибыл весьма ответственный работник аппарата Совмина с сопровождающими его лицами.

Глухов знал Бориса Павловича Минина с той поры, когда тот работал в совете по эвакуации.

Под руководством этого совета за какие-то два с лишним месяца из западных районов страны было эвакуировано население, равное по количеству населению крупного европейского государства. Тысячи демонтированных заводов, промышленных предприятий, электростанций, погруженные на железнодорожные платформы, переместились с запада на восток и, смонтированные в течение двух-трёх недель, стали давать продукцию фронту.

Чтобы осуществить это небывалое в истории человечества массовое перемещение людей в столь кратчайшие сроки и перевезти колоссальные грузы, равные только по своему металлическому весу тяжести горного хребта, нужен был высокий организаторский подвиг.

Глухов помнил в те дни Бориса Павловича Минина, тощего, плоскогрудого, осипшего, с воспаленными глазами, в глубоко запавшей на животе запотевшей гимнастёрке, окруженного целой батареей телефонов и толпой представителей разного рода ведомств. Он говорил ровным, одинаковым для всех, без оттенков и интонации, усталым и поэтому, казалось, равнодушным скрипучим голосом.

Но вся властность его заключалась в его ответах: чётких, ясных, определенных. Достаточно было мгновения, чтобы он точно назвал даты, головоломные совокупности цифр, обозначающие сложные комплексные ситуации, которые он тут же разрешал. Или говорил:

- Сейчас вылечу и проверю, почему эшелоны стоят. - И обращался к представителям ведомств: - Давайте ваши докладные, я в самолёте с ними ознакомлюсь. И через два часа дам вам ответ. Ваш телефон запишите на папке.

Можно было предположить, что все нервные клетки его организма властно и деспотически подчинены им самим назначенной для них работе.

Это было и высшим самоотречением, и высшей сосредоточенностью, доступной, очевидно, ученым в период, когда они всецело поглощены работой, сулящей мировое открытие для блага всего человечества.

Но слагаемые его мышления состояли из весовых категорий, емкостей для горючего, разного рода графиков, из количества железнодорожных осей, паровозов, продуктов питания, твёрдого и жидкого топлива, машин, путей железнодорожных и шоссейных, питательных пунктов, заправочных, ремонтных, баз всевозможного снабжения, фуража для крупного рогатого скота, овец, корма для свиней. Он держал в памяти миллионы тонн промышленного сырья с десятком тысяч наименований, как и сотни названий машин для переработки. И все это, безмерно разрозненное на огромном пространстве, следовало выявлять, объединять в системы промышленных комплексов, чтобы без промедления, собранные воедино на новых местах, они давали продукцию должного качества и в строго запланированном количестве.

Даже сейчас такой объём противоречивой информации был бы по силам только компьютерам с их электронным мозгом, чтобы овладеть властно и безошибочно всем этим движением людских масс, их потребностями и материком материальных средств, перемещающихся с максимальной и нервной скоростью с запада на восток, с боем через все препятствия, возникающие, как в половодье заторы, на множестве разного рода транспортных магистралей.

Борис Павлович Минин выглядел изнурённым, измученным, щёки и виски у него запали, лицо было серым, словно запылённым. Но в любое время дня и ночи ровным, равнодушным голосом он давал чёткие и ясные ответы на всевозможные запросы, безошибочно сохраняя в своей мозговой памяти тысячи меняющихся обстоятельств, показателей, данных и разрешая такие задачи, которые в сфере математических наук можно было б отнести к области астрономических исчислений, только без права оперировать понятиями, обозначающими неизвестность. И все это называлось оргработой.

Когда Глухов только ещё принимал выгружаемое оборудование эвакуированного в Среднюю Азию завода, его вызвали на железнодорожный полустанок н телефону, и Минин попросил его назвать точную дату начала выпуска продукции.

Глухов сказал раздраженно:

- Но ведь даже не все эшелоны прибыли.

- Когда прибудут все, вы должны развернуть производство в полном объёме. А сейчас частично, по мере прибытия. - И Минин назвал те операции, которые может начать производить завод сейчас, немедля, с наличным оборудованием, которое перечислил с такой точностью, будто сам только что принимал его вместе с Глуховым с железнодорожных платформ.

У Минина были блокноты, испещренные таинственными, как иероглифы, знаками. Получая сводки, он заносил в блокнот эти знаки. Достаточно ему было бросить беглый взгляд на страницу такого блокнота, как он излагал ситуацию, состоящую из множества слагаемых, и находил решение в коротких словах, почти подобных математической формуле.

Он вылетал на самолёте и проводил выборочные проверки на местах, где положение складывалось критически.

Оп никогда не упрекал руководителей в слабости, в том, что они не сразу находят выход из возникших трудностей.

Был терпелив, давая возможность самим найти решение, не навязывая своего мнения.

Но если сталкивался с обманом, спрашивал устало и уныло:

- У вас есть заместитель? Так вот! Сдайте ему сейчас же свои дела. Становитесь на учёт в военкомат, с брони вы тоже сняты.

Оп отвергал ходатайство за такого на любом уровне. Говорил твёрдо:

- Вот такое сочетание трусости с подлостью и есть разновидность предательства. Считаю: фронт - это ещё большая честь для таких.

Он изъял из своей жизни все, что существовало помимо его работы.

Однажды на рассвете он вошёл к себе в рабочий кабинет, держа в одной руке тюбик пасты, в другой - зубную щетку, взял телефонную трубку, вызвал директора предприятия, спросил:

- Как у вас там дела со шлифовочной пастой? Вы должны были доложить три часа тому назад. - Пожаловался помощнику: -Устаю, память сдает. Не записал проверить производство технической пасты для шлифовальных станков, стал умываться, вспомнил.

Сутки его были расписаны по минутам. Перед сном он обычно составлял для себя рабочий график на следующий день по специальной таблице, им же сочиненной.

И вот Борис Павлович Минин прибыл на завод к Глухову.

Глухов с трудом узнал его, потучневшего, опухшего, с выпученными глазами, с тяжёлой одышкой, с темными кругами в глазницах, с брюшком, с сигарой в зубах.

Он ошеломленно уставился на сигару.

Минин, заметив это, брезгливо вынул сигару изо рта, плюнул, сказал сердито:

- Лечебная. Астматиком стал, черт! Дыхания не хватает. Душит. - И вдруг заявил бодро: - Ну что ж, посмотрим ваше хозяйство. -Усмехнулся: - Из оружейников аграриями заделались. Ну-ну, поглядим, чего и как вы тут мастерите. - Предупредил строго: - Только без докладов. Сначала глазами, без словесности.

В горячих цехах, обливаясь потом, жадно глотая палящий воздух, сняв пиджак и расстегнув ворот, развязав галстук, осведомлялся об огнеупорах, на ходу присоветовал новую для них рецептуру. Похвалил за ковши увеличенного объёма. Присел на корточки, поскреб ногтем грязные наросты на полу, сказал огорченно: - Это же не пыль мусорная, а распылённый присадочный материал редких металлов. - Спросил:- Почему специальную тару не заведете? Высоколегированные стали варите, и такая неаккуратность. Немцы на подводных лодках редкие металлы к себе завозили, а мы роскошествуем. Муку бы небось не просыпали ...

Но, когда сталевар назвал время и вес только что выданной плавки, Минин просиял, сказал ошеломленно:

- Это же рекорд!

Сталевар отозвался хмуро:

- А мы тут своими плавками не мировые рекорды били, а фашистов. По фронтовым сводкам свой труд подсчитывали, её до рекордов было.

- А теперь?- спросил Минин.

- А теперь по привычке, - ответил сталевар. - Наловчились, и все.

В механическом цехе Минин, остановившись у станков и прочитав таблицу с датой их изготовления, сказал почтительно и грустно:

- Музейные ценности... Как же умудрились на такой старине современное оружие производить?

- Какие там музейные! - обиделся мастер пролета. - Вы себе очки протрите или спросите сначала кого понимающего. Омоложены! Одни станины старые и марки на них тоже, а все остальное сами произвели, по последнему слову. - И стал объяснять все тонкости усовершенствований, произведенных при модернизации станков.

- Это что же, по плану реконструкции?

- Какой там план! План у нас один - давай продукцию! По потребности между сменами мастеровали, сверх урока. Для себя же старались.

- Силён у вас рабочий класс!

- Рабочий класс почти весь был на фронте. А здесь что? Женщины, подростки да мы, пожилые, до винтовки не допущенные, старались по мере сил и способностей за себя и за фронтовиков справиться.

Проходя мимо красного уголка, Минин заметил:

- Плакаты и лозунги у вас с военного времени висят. Новых почему нет?

- А зачем нам новые? Эти все в душу нацелены, на все времена правильные!

- Зубастый у вас народ, - сказал Минин Глухову.

- Это они из заводского патриотизма, - объяснил Глухов. - Видят - начальство! Ну и показывают свою независимость.

- От кого и от чего?

- По существу, они должны были бы жаловаться на новые трудности, ну и на меня тоже. Но не хотят.

- Почему?

- А как же? За войну такое невыносимое преодолели, и вдруг после войны жаловаться! Это все равно что свой подвиг за годы войны умалить.

- И всегда так?

- На совещаниях массированные удары получаю, еле на ногах удерживаюсь. Люди очень требовательными стали, атакуют со всех сторон.

- Ну и как?

- Трудно пока. Но, пожалуй, справлюсь.

- Откровенно?

- А зачем темнить? Я всегда за ясность.

- Я тоже, - сказал без улыбки, строго Минин.

К концу дня Минин совсем занемог, дышал с трудом, вдыхая вонючий дым лечебных сигар, дымясь им, глотая какие-то таблетки, он весь взмок от пота, побледнел, волосы слиплись, губы пересохли, потрескались, дышал полуоткрытым ртом.

- Вам плохо?- спросил, взволновавшись, Глухов. - Может, в медпункт?

- Сухо у вас здесь, зной, без увлажненного воздуха пропадаю, - просипел Минин. - Мне бы у водоема какого полежать, где-нибудь в сырости.

- Может, в градирне?- предложил Глухов.

- Вот именно! - обрадовался Минин. - Это же для меня исцеление.

Заплетаясь ногами, он плелся за Глуховым к виднеющейся дощатой башне градирни, дымящейся паром.

Они вошли внутрь, разделись, забрались на решетки, уселись в парном тумане. Сверху беспрерывно шёл дождевой ливень теплой воды из остужаемого отработанного пара.

Минин, потирая грудь, сказал с блаженным выражением на лице:

- Хорошо! Для астматика первоклассная лечебница. Как в раю! А то ведь совсем пропадал! Был случай: прямо у лужи прилег. Влажности в воздухе не хватало. Всю грудь словно клещами сдавило. Как висельник себя чувствовал. Полежал, очухался. Башка вот работает, а организм при ней сдает. - Предложил радушно: - Ну что ж, поговорим. Есть что сказать, только не очень деловое, а так вообще?

- Можно, - согласился Глухов, поплотнее усаживаясь на склизких решетках. Усмехнувшись, заявил: - Вот, например, самое древнее на планете искусство инструментальщика. Пятьсот тысяч лет назад то существо, которое впервые взялось за палку и камень, чтобы создать из них орудия труда, оружие для охоты, стало от этого человеком и положило начало профессии инструментальщика.

- Ну и что? - сладко жмурясь, спросил Минин.

- А то, - сказал Глухов. - Главные наши реконструкторы - кто?- И ответил тут же торжественно:- Инструментальщики! Не будь их, кто были бы мы?- Разъяснил озабоченно: - Основная масса технологической оснастки имеет необратимую конструкцию. - Он многозначительно вытянул перед лицом Минина указательный палец. - Значит, предназначена только для выпуска определенных изделий. - Осведомился вежливо: - А вам известно, что новые изделия - новые хлопоты? Значит, что? Значит, подавай тысячи наименований нового инструмента, приспособлений, оснастки, чтобы усовершенствования воплотить в металле. Выходит, каждого усовершенствования боевого оружия без нашего собственного самосовершенствования не могло быть. - Хлопнув ладонью по настилу, Глухов заявил: - Если для ясности - выражусь так! Дайте мне мой инструментальный цех, со всеми его лучшими людьми, необходимые заготовки, и мы все станки, агрегаты и все оборудование для целого завода собственноручно сделаем. Как вот в годы войны мы сами себе производили все и ничего у правительства не клянчили. А главные чудотворцы кто? Опять же инструментальщики! Им ещё ко всему добровольная нагрузка - конструкторское бюро.

У завода план - закон. У конструкторского бюро закон - идеи. А идею разве спланируешь? Идея - это что? То, что должно быть, чего ещё и нет. Пока конструкторская идея не материализована, от неё одни неприятности. Скажем, так: заводится, допустим, привидение на заводе. Бродит оно по цехам и своей фантазией людей будирует. На каждом производственном совещании стоит оно где-нибудь в темном углу и слезно плачет, жалость вызывает. А лица у привидения ещё нет. Не то оно распрекрасная юная девица, не то древняя старуха с седой бородой.

Вот и соображай: рабочее время привидение просит, материал просит, средства просит, всякие чудеса сулит. Дашь! А отдача? Может, все обернется металлоломом? А сверху! - Глухов поглядел на туманное облако, заполнявшее градирню, сказал, опасливо кивая: - Вот вроде этой тучки, только с громом и молнией в приказе на твою башку сверзнет - за перерасход, за необоснованный идеализм, за отрыв от практики. - Сощурился от падающих капель. - Конечно, без труда и рыбку не вытянешь из пруда. В биографии нашего завода имеются факты совершенствования боевой техники, равные вкладу в науку. Но каждый раз я лично, как после рукопашного боя, выскочу, отдышусь. И только тогда подсчитываю баланс из приказов: каких больше - с «указать», «поставить на вид» или со всякого рода благодарностями, премиями и наградами. Но, - Глухов сурово свёл брови, - при всех подобных обстоятельствах я, как директор, принимал всегда огонь на себя.

- На то и руководитель, чтобы быть мишенью для критики, - заметил Минин.

- Вот Игнатий Степанович Клочков, главный конструктор, - для завода фирма! Мозговой центр!- продолжал Глухов. - Поэтому нервы я разрешал только мне трепать, а ему - отнюдь никому! - Сжал кулак. - Тут уж я без пощады… как к себе, так и к тем, кто Клочкова недооценит. - Сообщил доверительно: - Игнатий Степанович сам отличный станочник, и строгальщик, и фрезеровщик, и сверловщик, и шлифовщик, и зуборезчик, и карусельщик - все постиг! И на каждой специальности может получить хороший разряд! Это всё равно что, допустим, великий композитор на любом инструменте оркестра сам виртуоз-солист. Клочков ещё и слесарные, машиностроительные, металлургические специальности знает. Поэтому его конструкторские фантазии всегда прочно обоснованы на надёжных способностях металла и на разных хитрых методах, что по металлу надо выполнить. Мастерам он не просто верит, а обожает их, восхищается ими с полным знанием всех тонкостей их дела, и у людей от этого крылья растут, поднимают над трудностями, открывают перспективу пространства для ясной видимости конечного результата поставленной задачи.

- Ну-ну, воздавай почести себе и другим, - поощрил Минин, блаженно потягиваясь.

- А сколько раз инструментальщики переналаживали, перевооружали завод - это на фронте только известно. Как новая или заново усовершенствованная боевая система, так инструментальщики без остановки производства, без снижения темпов, с ходу полным обеспечением технологической оснастки давали возможность переходить на новый вид продукции.

И Глухов произнёс задумчиво:

- Хорошая работа - это не только знание приёмов труда, но и способность всегда самоотречённо сосредоточиться, не рассеивать внимания, чего бы там ни было. Можно научиться приёмам труда, но никогда не выучиться на хорошего мастера, если не овладеешь собственным самоуправлением - забывать все постороннее, кроме работы. - Заговорил с воодушевлением: - Нужно не только по чертежу понимать технологию обработки назначенной тебе детали, но и иметь глубокий интерес, обширное понимание, для чего она предназначена, что она значит в общем и целом, тогда ты - туз, личность! Не исполнитель, а творец. Нужно, чтобы каждый всегда знал конечную цель, назначение своего труда. Отсюда что? Как бы в годы войны ни стало тяжко, трудно, непосильного людям не было. От изнеможения у станков падали? Падали! Но почему? А потому, что даже какому-нибудь чемпиону спорта, специально натренированному, такая нагрузка была бы не под силу. Физическая механика нередко сдавала, а психическая механика работала, подменяла её и вывозила, потому что каждый человек работал как воевал.

Спросил:

- Бурмистренко не знаете? Он теперь мастер пролёта, а тогда был просто слесарь. Утром у верстака, вечером, смотрю, тоже. Ночью зашёл в цех, вижу, стоит у верстака, не разгибается. Хотел спросить: почему так надрываешься? Подходит бригадир, не велит Бурмистренко беспокоить. Говорит: «Горе у него! На сына «похоронку» получил. Почти сутки в работе, чтобы только о работе думать и так устать, чтобы тут же на топчан - и в сон, без мыслей». Почти месяц так он из цеха не выходил. Бригадир полагал, что он нарочно обессмысливал себя от горя таким изнурительным трудом. А что вышло? Представил Бурмистренко Клочкову мерительный прибор для проверки точности нарезки в канале ствола. Это и кучности содействовало, и прицельности, и начальной скорости. За сына, значит, создал. Усилил боевое действие оружия. Вот как по-рабочему отцовское своё чувство горя и ненависти к врагу высказал! И таких случаев немало было.

Потер шею, преодолевая спазм в горле, произнёс сипло:

- Почему дисциплина была на высоте? Конечно, законы военного времени строгие. Но каждым высшее сознание командовало. Для фронта работаем! И каждый каждому об этом высшем мог полномочно напомнить, мог упрекнуть, потребовать. Самодисциплина крепкая была. А на чем её фундамент? На ясном историческом прицеле - врага свалить.

Сказал яростно:

   — Вот я кто для них? Генерал-майор, директор! У меня власть не меньше, чем у командарма. А был бы я умнее или глупее, лучше с людьми или хуже, они бы на это только щурились, извиняли все по обстоятельствам военного времени. Но вот если б дело страдало от недостатка моего ума или характера, тут они на любом совещании мне самосуд бы устроили. Растоптали б без милосердия. А ведь я во многом был виноват: и с жильём не управлялся, и с топливом, и с питанием, водопровод до жилого района не дотянул. На бане, на магазинах, на школьных помещениях выжуливал, чтобы только кадры куда разместить было. Что ни помещение, то общежитие, хотя вначале обещал под жизненно нужное. Врал по быту - прощали. Жизнь не облегчал - прощали. За что прощали? А вот за это самое, что дал им все возможности по производству оружия развернуться. Тут чего ни попросят, даже не попросят - намекнут, в лепешку разобьюсь, а добуду.

Улыбнулся жалобно:

- С базара местных чеканщиков, медников, жестянщиков, паяльщиков приводил - и в ученики. В госпитале канючил, кого вчистую из армии, если со специальностью подходящей, хоть инвалида, - к себе. Для инвалидов курсы специальные организовывал, даже медиков нанимал гимнастикой их восстанавливать. В инструментальном цеху нашлись таланты, которые протезы им механизировали, специальные державки для инструмента сочинили. Как на фронте раненые, если могли, в боевом строю оставались, так и в тылу они в строй трудовой становились.

Сказал мечтательно:

- А сколько я от бронированных сносил всяких выпадов! Требуют: разбронируй, хотим на фронт! Каким идеалом люди жили? Пришибить войну, размозжить ей башку в Берлине. Ради этого идеала все их самопожертвование. Макушку счастья в этом видели. - Заявил сурово, требовательно: - А теперь надо с места в карьер налаживать, хоть и не полное счастье - до него ещё труда надо много выложить, - но хотя бы достойную жизнь обустроить по силам и возможностям. Наш человек все прошел, все выдержал, на такую высоту истории поднялся недосягаемую! Вот сама земля истощилась, ослабла, замучилась, её поднять можно только чем? Машинами. Тогда только с неё получишь не подаяние, а полновесный урожай. Кто этого не понимает? Все понимают! Вот нам страна приказала: давай с ходу уже не оружие, а сельскохозяйственные орудия. Правильно? Правильно! Технологию производства перестроить не так уж трудно. А вот психологию людей!.. Можем мы с них сейчас требовать такого самоотречённого труда, как во время войны? Не можем! А есть охотники на «ура» трудности одолевать. Жить и работать все согласны, хоть натощак, но уже по мирному графику. Одно сознание у человека, когда он трудом Родину защищает, другое сознание, когда хозяйство надо налаживать. И тут идеал нужен, вершина, которую надлежит одолеть ради не только благополучия. но и ради того, для чего Октябрьскую революцию свершили, чтобы люди все поняли: эта победа в войне не только военная, а победа всего того, что составляет нашу сущность. И победа нам должна разгоном послужить для достижения того всеобщего, в чем наш высший идеал заключается. Значит, отсюда что? Отсюда следует: партии, коммунистам - всем работы не убавилось, а прибавилось. И как всегда и во всем, коммунисты должны двойную упряжку на себя взять. Жизнь людям наладить и на новый высший уровень производство вытянуть, и не за счёт только энтузиазма и «ура», а умом одолеть трудности.

- А вы не горячитесь, вы поспокойнее, - посоветовал Минин и придвинулся ближе к Глухову.

- А в чём ум?- горячо продолжал Глухов. - Прямо скажу. Мирная продукция - это не подачка с основного производства. Сельская машина наша должна быть такая же качественная и совершенная, как и боевое оружие. И чем она совершеннее, тем малочисленней должен быть расчёт для её обслуживания. Так в войну мы совершенствовали боевую технику, такой и в мирное время должна быть наша линия.

Опустил голову, сказал, глядя на свои ноги:

- Сейчас я что на самом себе чувствую? На переходный период ещё гожусь, а дальше не соответствую. Почему? А вот моя слабина: у каждой машины своя душа, своя назначенность, к ней человек должен душой быть привязан и всей своей жизнью на неё себя нацеливать, чтоб все её тонкости, как себя, понимать, чтобы её, как себя самого, совершенствовать. А я оружейник. У меня к машине своя привязанность и своё понимание. И тут я себя переделать не могу. Как из танка трактора не получится, так же и из меня руководителя иного предприятия, с другими изделиями.

- Значит, что же, капитулируешь?- осведомился неприязненно Минин.

- Это, конечно, пока моя личная тайна, - угрюмо признался Глухов, - но придёт время - наружу она вылезет. Придёт время - про себя так публично выскажусь. Сейчас только озираюсь, кого вместо себя порекомендовать.

Произнёс почтительно:

   — Игнатий Степанович Клочков - он, по-моему, гений, но по сельским машинам фантазёр! Не знает он труда сельского и агронауки не знает. По книжкам - возможно, но своей жизнью он мимо деревни шёл. Сконструировал сеялку. Машина получилась без адреса, для неведомых почв, с неведомыми семенами. Не машина - агрегат сложнейшей механики. На неё только инженера сажать, и стоимость её - авиационная. И узлы тоже. Не от жизни шёл, не от реальной потребности и возможности. Срезался... Ум у него мощный. И сейчас подкинул много ценнейшего из того, что мы для производства оружия применяли. Но на сельские машины у него вдохновения высокого не получится. А вот кто землю знает, я бы таких к нему в конструкторское бюро потянул, они бы на землю его мысли поставили. Колхозных механизаторов, каких поспособней. - Вздохнул: - Только вот штаты... Значит, получу «на вид».. - Продолжил, снова воодушевляясь: - Клочков - человек, баснословно воодушевленный. Каюсь, конечно, я ему такие тормоза ставил на полном ходу его творческой мысли. Выдвинет идею нового оружия, горит ею - не подходи, обожжет так, весь ею пламенеет. Но если весь период от проекта до эталона подсчитать, получается по расчётам - года. А мы сегодня воюем! Ну сшибались с ним, самому вспомнить горько. Отговаривал - не надо! Он меня и вредителем, и саботажником, и консерватором, и карьеристом обзывал - как хотел. Хватался у меня же в кабинете за ВЧ. На самый верх жаловался. Оттуда что? «Считайтесь с выдающимся конструктором». Директоров назначают и снимают, а у ученых высшая должность пожизненно - ученый... Остынет потом. И что-то из своей великолепной идеи оторвет заживо и пустит для совершенствования уже существующего образца с налаженным производством. Клянёт себя за уступчивость. А фронт получает непрерывно усовершенствованные боевые установки серийно и вовремя. Переучиваться владеть ими не требуется, и они по всем показателям превосходят подобные установки противника. Значит, бой по технике мы выиграли. Вот какой ум у Клочкова дисциплинированный! Сам от своей технической мечты куски отрывал заживо. Но без этого нельзя, время, оно тоже слагаемое в сражении. Упустишь время - потеря невосполнима.

Поморгал от падающих на лицо капель, сказал грустно:

- А теперь что я должен, по совести доложить? Раньше за Игнатием Степановичем водилось: небрежничал со своими мыслями, набросает на клочках бумаги, где придётся, и забудет. За ним такие бумажки специальный человек подбирал, после ему же их для размышления представлял. Но потом Игнатий Степанович сам стал за собой следить. Сейф потребовал, ключи к нему. И все наброски, мысли, записанные наскоро на бумаге, уже бережно в сейф складывал, впрок, на будущее. И скопилось у него такое весьма ценное, что в годы войны не могли до окончательного проекта и эталона мы довести в силу опережающей наши возможности его технической фантазии и научной мысли. - Усмехнулся хитро: - Я его после войны информацией снабжал, как за рубежом, на Западе, за океаном, новое оружие стряпают, вернее, о направлениях их стряпни, хотя это не стряпня, а весьма опасные затеи. Так он на все эти бюллетени фыркал. На сейф свой косился, говорил обидчиво: «Вот! Заживо сколько ценного ваша милость в этом склепе замуровала. Хватит с меня этой братской могилы технических идей. Буду теперь только сельский инвентарь конструировать, хотя снова душителей на этом пути немало. В вашем лице - тоже».

- Чего же он такой обидчивый? - спросил Минин. - Ему же Героя дали. И вы что же от меня хотите, Алексей Сидорович? Чтобы я вам высказал соболезнование или поддержал ваше беспочвенное соображение о переводе на другую работу?

Глухов наклонился, сказал почти шепотом, жалобно, просительно:

- А вот поддержите меня! В инструментальном цеху хочу участок выделить для завершения некоторых незаконченных конструкторских работ Игнатия Степановича Клочкова!

- Позвольте, но ведь эти работы связаны с боевыми установками!

- Именно!- воскликнул Глухов. - С новыми или, вернее, самоновейшими.

Минин напомнил строго:

- Приказ о переходе на производство мирной продукции - закон. Ваше производство переналаживается в соответствии с этим приказом. И по этой части у меня к вам нет существенных замечаний и рекомендаций. Справитесь!- И Минин добавил из осторожности: - Более или менее. - Насторожился: -Если же у вас есть скрытые резервы, доложите - в направлении увеличения плана основной продукции. А так нельзя, голубчик, самодеятельностью заниматься.

- Без самодеятельности нет почвы для инициативы.

- Да вы что, батенька? Прошлым хотите жить?

- Почему прошлым? Будущим!

- Так ведь война кончилась.

- А вот чтобы она никогда не началась, ради будущего и тревожимся, чтобы было чем пресечь её любые возможности.

- Но не заводу с сельскохозяйственным профилем производства!

- Профиль - это только одна сторона физиономии. А лицо у нас пока сконфуженно выглядит. Обещали армии дать новую установку. В своё время не дали, задолжали. Теперь должок отдадим согласно договоренности.

- Кого с кем?

- Завода с армией.

Глухов смущенно поерзал на мокрой решетке, сообщил:

- Из Министерства обороны согласие есть - подписи генерала армии Белогривова и генерал-полковника Лядова. - Произнёс вызывающе: - Сами напомнили, что установка ими в принципе была одобрена ещё в первом варианте. В боях за Берлин испытана в одном экземпляре. А теперь эта наша установка от той прежней отличается, как поршневой двигатель от реактивного, хотя все пока не в металле, а в чертежах, в проекте. - Помялся. - Ну уж, если по-честному, частично запустил под свою ответственность.

- Вы что же, через голову своего министерства действуете?

- Через ведомственный барьер сиганул, верно. А на головы рассчитывал - поймут! - резко сказал Глухов.

- Вот что, Алексей Сидорович! - вспылил Минин. - Я тебе не ревизор. План тебе мирной продукции спустили - выполняй, как закон. - Вздохнул огорченно: - Эх, не захватили мыла и мочалки, а то бы заодно помылись бы. - Подмигнул: - А насчёт вашей самоновейшей боевой установки я в своей архивной башке материал хранил. И с этими генералами у меня разговор был. Верно, хвалят!- Сказал оживленно: - Хочешь на шею сверхплановый хомут надеть, надевай. Но не вытянешь план, на себя пеняй. - Потянулся. - А я ведь, кстати, хотел этот заказик на оборонный завод перекантовать. Вместе с материалами, конструкторами и прочим.

- А у нас что, не оборонный?

- Был, да весь вышел, - улыбнулся Минин. - Надо бы и вывеску тебе переписать: «Завод сельскохозяйственного машиностроения». Для полной всем ясности, и тебе тоже. - Заметил осуждающе: - Хотя машины вы выпускаете по кондициям далеко не оборонным, сдает качество. - Спросил строго: - Рекламаций много?

- Много, - потупился Глухов.

- Ну вот, будет ещё больше - снимем! Здоровье-то как?

- Как у бугая, - хмуро сказал Глухов.

- Сохранился, значит, а я вот надорвался маленько. Персональную астму завёл для солидности. Совсем ни к чему. - Пошевелил скрюченными пальцами босых ног. - Член Советского правительства называюсь! А как Черчилль, сигарой дымлю, видал? А кто знает, что она лечебная? Посылали в санаторий, два дня пролодырничал, дальше не могу. Все спят нормально, а для меня ночь - самое спокойное время для работы. За годы войны мы все приучились по ночам работать. Организм не переубедишь. Домой придешь - нет веселья. Двух сынов в авиации потерял, и дочь-радистку фашисты казнили. Осиротели мы с женой. А у тебя что?

- Старший в кадрах остался. Дивизией командует. Младший Бауманское окончил, в научно-исследовательский взяли, над какой-то засекреченной темой колдует. Даже отцу не говорит, родня, называется.

Помолчали, каждый думая о своем.

В парных сумерках, в шорохе падающих дождем капель, заточенные в деревянном остове башни градирни, пахнущей теплой болотной сыростью, в банной наготе, они сидели на ослизлом мокром настиле, свесив в проемы решетки ноги, опираясь ладонями с растопыренными пальцами о скользкие доски, понуро опустив головы, отдыхая.

Потом Минин спросил:

- Алексей Сидорович! Чего это ты всё-таки вздумал передо мной речь такую держать, будто я того не знаю, чего ты знаешь? В чем убедить хотел? Или какой особый смысл имел в резерве?

Глухов сказал равнодушно:

- Просто так, разговорился - и всё. Для себя больше, пожалуй. Завод мне - жизнь. Вот о жизни, что ли, заговорил. Может, неправильно?

- А я таких не люблю, которые осторожно живут и думают осторожно, так же как и тех, которые хоть и фальшиво, но громче всех говорят, - сказал Минин, тряхнул головой, добавил: - И излишне начальстволюбивых тоже не чту. - Спросил живо: - Ты как считаешь, прибавила нам война ума или нет? Вот именно - прибавила. Но есть ещё такие, которые на себя исторические приписки делают, на свою личность, а ведь ни к чему это. Сейчас, если начистоту, бой самый решающий. Восстановим всё в наикратчайшее время, - значит, проскочим через опасность новой войны, закрепим позиции социализма навечно. Я так считаю: микроб не становится опаснее оттого, что его в микроскоп увеличивают. Но знать опасность надо и изучать её надо, чтобы предотвратить. А вот американцы нынче заявляют, что их атомная бомба заставит весь мир слушать их советы.

На производство такой продукции ума у наших ученых хватит. Жалко, конечно, на такие изделия мозги и средства тратить, а приходится... Но вот обрати внимание. В Тихом океане остров Науру изобиловал щелочным гуано, фосфатами, и флот США разбомбардировал остров, чтобы лишить Японию удобрений, вызвать падение урожайности, голод. Значит, намёк мой какой? Сельское хозяйство - это сейчас наш фронт, и механизация - оружие этого фронта. Значит, ты как был вооруженцем, так им и остаешься. Внял? Ну тогда пошли. Отдышался вполне! А драконить вас, товарищ директор, мы будем, когда весь материал соберём, изучим. Щадить не будем, самого заставим все исправлять.

Оглядел завистливо могучую мускулистую фигуру Глухова.

- Тем более сам доложил: здоровье как у бугая. Что касается критики, то от неё освобождаются только покойники и юбиляры. Таких льгот для нас с вами в ближайшее время не предвидится.

И Минин улыбнулся, хотя до этого лицо его было строго-озабоченно и казалось не способным к улыбке.