Если он и она, сидя рядом, долго и привычно молчат, значит, это супруги с большим, сложным, небесконфликтным семейным стажем. И он из тех, кто только 8 Марта вспоминает о своем официальном долге: в магазине подарков он покупает жене подарок в пределе раз навсегда определенной суммы, полагаясь на вкус и выбор продавца. Такие любезничают при посторонних и равнодушны наедине. Такие женятся не по любви, а от нелюбви одиночества, чтобы продолжать потом одиночество вдвоём.

Когда ищут переулок, для этого, конечно, вовсе не обязательно ориентироваться по звёздам, но знать, что по звёздам можно сверять главное направление в жизни, следует.

Соня как-то сказала Петухову с деланным отчаянием:

- Вот, считают, что нервные люди чрезмерно разговорчивы. Я не нервная, но говорю с тобой так, словно думаю вслух обо всем, даже неинтересном и глупом.

Петухов улыбнулся.

- Благодарю за доверие!

Соня посмотрела на него испытующе:

- А вот ты боишься что-нибудь непродуманное мне сказать!

- Боюсь! - признался Петухов и объяснил: - Я даже утром стесняюсь заспанным, всклокоченным, небритым тебе показаться. Пойду на цыпочках умоюсь, побреюсь, зубы почищу и тогда...

- И будишь меня, всклокоченную, заспанную! - воскликнула Соня.

- Вот такая ты для меня самая лучшая, и я единственный, кто тебя такую знает, самую великолепную, теплую, где-то между явью и сном пойманную. И первый, кого ты видишь, это я!

- Я часто думаю, - сказала застенчиво Соня, - просто так жить - это тоже счастье. - Спросила встревоженно: - Неправильно, да?

Петухов задумался, потом проговорил не очень уверенно:

- Я где-то читал: человек - принципиально новый вид животного. Значит, хоть и новый вид, но просто так, животно, существовать тоже, очевидно, приятно.

- А ты бы мог?

- Чего?

- Ну просто так существовать, как животное?

- Ну вот ещё! - обиделся Петухов. - Столько миллионов лет из простейшего, одноклеточного в человека оформлялся и вдруг - обратно в шкуру.

- А если б я в шкуре лохматой, ты бы со мной как с животным обращался?

- Зачем? Брил бы всю через день, только и всего, - деловито, без улыбки произнёс Петухов, - купил бы серной грязи, обмазал, от неё волос сам по себе облезает. Стала бы, как все, человеком.

- Спасибо, Гриша! - сказала Соня. - Ты у меня хороший, заботливый. А вот теперь скажи, мы с тобой - счастливые?

Петухов покряхтел, почесал бровь, сказал робко:

- Если персонально, то да. А если вообще - не очень.

- Почему? Я плохая?

- Ты у меня лучшее произведение всех эпох, - улыбнулся Петухов, свёл брови в одну линию, сморщив озабоченно переносицу, сказал задумчиво: - Мы вот на фронте уцелели, и тут нам все удобства жизни предоставили, уважают за войну. А прихожу в цех - чем больше о людях узнаю, тем сильнее за себя совестно.

- Ты же на трубогибочной по три нормы выдаешь, в заочный приняли, и Зубриков тебя хочет к себе в инструментальный, а там не кто-нибудь, лучшие мастера, рабочая интеллигенция.

- Вот именно!- обрадовался Петухов. - Ленин так лучшую часть рабочего класса величал - рабочей интеллигенцией, и не только по высоким разрядам это звание, а по культуре духа, что ли. А я не тяну, - признался он жалобно.

- Как это не тянешь?- обиделась Соня. - Ко всему ты ещё старший лейтенант запаса, и орденов сколько.

- Так это за войну, - сказал Петухов. - А у них у всех здесь своя биография, особая. Вот Ольга Павловна Махоткина, сборщица, двое детей своих и третью девочку, эстонку, удочерила. Её родители из Таллина на пароходе эвакуировались, пароход фашисты потопили, но девочку спасли, привезли в Ленинград, а там блокада началась. Махоткина для всех трёх детей на равные доли свой паек делила, а все трое этих ребят медленно на её глазах слабли, тощали, почти при смерти были, когда их сюда вывезли. Как прибыла она, ночью на земляных работах котлован под фундамент завода копала, а днём, при свете, за станок. Станки сразу под железнодорожный навес поставили и заготовки для авиационных пулемётов обрабатывали. От мужа ей сразу два известия в один день - с фронта письмо его и похоронка о нём. Она письмо мужа всем в цеху читала, очень патриотическое, чтобы дух людям поднять, а про похоронку скрыла. И долго скрывала. И пенсию даже не ходила получать, чтобы люди не знали, что она вдова, и её стали ей чем-нибудь помогать, когда все и так в помощи нуждались.

- Так она что, такая святая, что ли?

- Не святая, а в партию здесь вступила и, как коммунистка, взяла нагрузку - семьям фронтовиков помощь оказывать. А вышло бы, что она себе тоже помощь получала бы.

- Это только ты так думаешь! - презрительно скривила Соня губы.

- Не я, а она так думала, - сказал Петухов. - Я так считаю, что она так думала. Вот она специально по-эстонски ради приёмной дочки говорить выучилась, чтобы совсем быть как родная мама, и по-местному тоже. Она женорг, а местные женщины на подсобные приходили, закутают лицо платками и через платки дышат, а работа трудная - строительная. Так она и к семьям их ходила, на их языке специально со стариками разъяснительные беседы вела, чтобы женщины лицо платками не кутали. И вообще на равных правах со всеми всем пользовались.

Она ещё красивая и зарабатывает неплохо. К ней многие сватались. Не хочет. «Разве, - говорит, - здесь кто-нибудь с моим Василием Егоровичем сравнится? Мелюзга». А я видел их семейную фотографию. Человек щуплый, ей до плеча, да ещё сапоги на высоком каблуке и усики как у Чаплина.

- А он кто был в мирное время?

- Стахановец, его портреты в газетах печатали, на фабрике «Скороход» лучший обтяжчик.

- Значит, знаменитый был!- сказала Соня. - А знаменитые люди славой своей красивы. Вот Пушкин, говорят, не очень был, а какие наикрасивейшие в него на всю жизнь влюблялись. И на фронте у нас генералов много, а самые знаменитые не они были, а те, кто героические подвиги свершал: Матросов, Зоя, Талалихин, Гастелло, - им и памятники.

- Как ты думаешь, - спросил Петухов, - есть у меня рабочий талант или нет?

- Чтоб про тебя в газетах писали - это хочешь? - ехидно осведомилась Соня. - Нет уж, нарочно мне такого не надо. Мне ты не знаменитый нужен, а во всем хороший. Вот когда я палец ушибла и ты целовать это место стал, а потом и глаза, и губы... У меня даже ноги ослабели от счастья, что так всю меня любишь. Вот это для меня главное, на всю жизнь главное.”

Петухов потупился, расслабленно, смущенно улыбаясь, потом поднял глаза, сказал удрученно:

- Мы с тобой на фронте жить привыкли, и сейчас нам с тобой как рай. А вот меня к себе домой Павел Алексеевич Зубриков зазвал. Пришли, живёт за занавеской в общежитии. Тёща-старуха, жена, трое детей и брат-инвалид, однорукий, младший лейтенант, а теперь ночной сторож. Жена, тёща, дети на койках спят, а они с братом на полу, между коек, на матрасе.

Стол один на всех. На нём еду на примусе готовят. И за этим столом он уроки учит по ночам - в техникум поступил. Худо живут, а почему-то не замечают, что худо. Он на гитаре мне играл, а брат его пел. Голос как у Козловского, красивый, за душу берет.

Я брата спрашиваю: «Почему в клубе не выступаете с таким голосом?» А он даже обиделся. «Что ж, -говорит, - если инвалид, так должен петь людям на жалость к себе? Аплодировать будут не за голос, а за то, что без руки, а пою. А мне это не надо». Оказывается, по ночам на дровяном складе, который он сторожит, одной рукой плотничать учится: табуретки, столы, полочки...

- Что же ты не поставишь вопрос, чтобы Зубрикову квартиру дали?

- Я ставил, - сказал Петухов. - Но завком отвел.

- А ты их заставь по партийной линии.

- Как же я заставлю, когда Зубриков сам и есть завком! Он и отвёл мое заявление. ещё замечание при всех сделал. «Что же ты, - говорит, - не соображаешь? За что меня люди выбирали? Не за то, чтобы я самообеспечением занимался. А еще, - говорит, - парторг!»

- Значит, принципиальный!

- Он меня даже в подхалимаже за это заподозрил. Мол, захотел меня взять к себе в инструментальный, а я ему за это квартиру стал выхлопатывать.

- Это же обидно! - возмутилась Соня.

- Обидно? - сказал Петухов. - Ничего обидного тут нет. У кадровых, или, как Ленин их квалифицировал, у рабочей этой интеллигенции, своя особая тонкая этика, высокий обычай - свою рабочую репутацию всегда перед коллективом во всем в чистоте содержать. Ну я на это и накололся.

Зубриков на заводе знаменитый ударник, и к тому же ещё он член парткома, горкома. Репутация у него высочайшая.

И это он вопрос поставил твёрдо: добиться такой взаимозаменяемости всех деталей для узлов сельхозмашин, как было достигнуто в производстве оружия. А заводу это не выгодно.

По ГОСТу такой точности обработки не полагается. И оплата стала ниже, и время обработки соответственно снижено, а нормы повысили.

Директор на совещании сначала на него голос повысил. Министерство нормы выработки, график технологический пооперационной обработки утвердило, а Зубриков против министерства выступает. Шлифовка, шабровка, доводка - это же дорогие операции, ну и у ОТК, значит, должны требования завыситься, а заработок снизиться.

Директор - к массе, говорит: «Вот, пожалуйста! Товарищ Зубриков выступает за то, чтобы вы меньше получали, а завод по валу застрял на недовыполнении плана».

И начал на руке пальцы загибать.

«Оборудования нового нет. - Один палец загнул. - Часть эвакуированных уехала, рабочей силы не хватает. - Второй палец загнул. - Освоение новой продукции всегда связано со снижением темпа производства. - Третий палец загнул. - Материально-техническое снабжение отстает от нужд предприятия. - Четвертый палец загнул. - Дать механизаторов на сев и уборку из своих кадров должны». - Пятый палец загнул.

Тут ему Махоткина из зала крикнула:

«Вы разуйтесь, а то пальцев на руках на все трудности не хватит!»

В зале смех, понятно.

Директор, он не дурак, схватился за этот смех, чтобы культурно и ловко отступить. Раз, говорит, вы так хорошо, весело, самоуверенно настроены, согласен под вашим давлением. Но давайте проголосуем. И зафиксируем результаты голосов.

Ну, все руки и вытянули.

А потом стали расходиться, словно опомнились, у каждого свои нужды, а он за снижение заработка проголосовал. Угрюмо разошлись, озабоченно.

Я думал, Зубриков просто так решил это мероприятие провернуть. А он, оказалось, с группой мастеров давно уже в инструментальном электрифицированный инструмент стал создавать, и шабровку, и весь шлифовальный, новую рецептуру пасты придумали, чтобы на высоких скоростях шлифовать, ну и мерительный инструмент из ручного в полуавтоматы переделали. Значит, сначала техническую базу подвел, а только после выступил.

Я его спросил: что же вы сразу на собрании не сказали про новый инструмент? А он смеется. Мне, говорит, важно было руководству доказать, какой коллектив у нас сознательный, самоотверженный. Вот и доказал.

Конечно, говорит, если б не механизировали труд, выступать с таким предложением - чистая демагогия. Поддержать, возможно, и поддержали бы. Так оно и получилось. Но без механизации неправильно было б. Сейчас не война, чтобы люди через силу на себя лишнее брали и заработок на этом теряли. Поправляться людям после войны надо через облегчение труда, посредством механизации и увеличения от этого заработка для улучшения жизни. Во марксист!

Мы это на вечернем проходим на лекциях, а он на практике все это осуществляет.

Насупился и сказал удрученно:

- Это тебе не фронт. Что командир приказал - то все. Здесь каждый может по всему заводу в целом своё внести, а завод - это, по фронтовой мерке, дивизия.