Металлургом бюро был Арнольд Павлович Булкин. Арнольд Павлович был известен тем, что больше всего боялся не кого-нибудь, не чего-нибудь, а тучности. Недоедал и поэтому был тощ, морщинист, раздражителен. От постоянного ощущения голода лицо его имело несчастное, озлобленное выражение, но зато он гордился постоянством своего веса и презирал тучных.

- Девиз для металлурга, - говорил Арнольд Павлович, - отвергать ненужное и брать нужное!

В испытательных установках он варил легированные стали. Изучал свойства различных сплавов, чтобы придать им такие свойства, какие заказывал Игнатий Степанович Клочков.

Каждый раз он предупреждал Клочкова:

- Я вам в тигле что хотите могу изготовить, а в мартене? - Умолял скорбно: - Не заскакивайте фантазией вперёд эпохи, Игнатий Степанович! Будьте благоразумны.

Основным помощником в цехе-лаборатории Арнольда Павловича был сталевар с завода «Серп и молот» Мозжухин. Он работал самозабвенно, держался с особым достоинством, говорил:

- Если теория толковая, не возражаю. У меня у самого своя собственная теория: если на практике не получается, значит, у кого-то в башке недовес.

Он любил «колдовать» над лабораторными плавками ночью, когда в бюро никого не оставалось, кроме охраны, произносил с умилением:

- Это же не работа, а так - игрушечное занятие. Вроде как из кубиков замок строить. Но при осмысленной мечте приятно. Вдруг получится в заводском масштабе? Вот тебе и игрушечки!..

Технолог Петр Михайлович Дыбец, самоуверенный, сдержанный, всегда модно, щеголевато одетый, с жестким выражением лица и выдвинутой по-рыбьи вперёд нижней челюстью, жил и работал по строжайшему расписанию, педантично продуманному на длительное время. Расписанию, в котором минимальное время отводилось на сон, отдых, тем более - на развлечения.

Вот эти двое - металлург Булкин и технолог Дыбец - были главной опорой Игнатия Степановича Клочкова, удостоенного правительственных наград, лауреатства, высоких научных званий и, несомненно, высокого уважения на самом верху, где он был лично известен также и со всеми своими «причудами».

Что касается Булкина и Дыбца, то Булкину в его цехе- лаборатории сотрудники и рабочие снисходительно прощали неудобства характера. Дыбца же за всегдашнюю одержимость побаивались. Но побаивались не того, что он может наложить административное взыскание, к чему он никогда не прибегал. Побаивались его железной неутомимости, когда он сутками не выходил из цеха-лаборатории, оставаясь свежим, энергичным, напористым. Побаивались его несгибаемой воли. Когда уже все варианты, казалось, были исчерпаны, он вдруг заявлял самоуверенно:

- Отлично! Чем больше отрицательных фактов мы накапливаем, тем ближе приближаемся к цели. Итак, начнем! Запишите эксперимент: 711 - 712!

Не вызывал Дыбец симпатий и тем, что, когда экспериментальная работа завершалась полным успехом, он говорил, моя руки и глядя на себя в зеркало так, словно видел в нём лицо незнакомого, неприятного ему человека:

- Не исключено, что наш ребёнок родился уже с бородкой. Пока начнут согласовывать, осваивать, борода у него вырастет ниже колен и поседеет.

Оба инженера высоко чтили дарование Игнатия Степановича Клочкова и покорно выслушивали его рассуждения о том, что сейчас в мире техники идёт дуэль и что Лев Толстой гениально определил в творчестве конструктора идею совершенства, сказав: «Простота есть необходимое условие прекрасного», и что новое могут создать последователи своих учителей, а не подражатели. Или заявлял удивленно, восторженно:

- Представьте, нашёл у Александра Сергеевича Пушкина и у Владимира Ильича Ленина равновеликие мысли, прямо относящиеся и к инженерному творчеству. Ленин творил, что фантазия есть качество величайшей ценности. А Пушкин утверждал, что истинное воображение требует гениального знания. Какие молодцы, а?

Булкин сконфуженно улыбался. Дыбец угрюмо молчал.

Им обоим не очень-то нравилась манера Клочкова как бы кокетничать своей беспартийностью, а Клочкову явно доставляло удовольствие замечать это их неудовольствие.

Дыбец в годы гражданской войны ещё мальчишкой ездил на бронепоезде смазчиком вместе со старшим братом- машинистом.

Отец Булкина был старый большевик-путиловец.

Другое дело, когда Клочков, отдыхая, начинал, как бы играя умом, подсчитывать, сколько понадобится термитного порошка, смеси алюминиевого с измельченной окисью железа, дающей 3000 градусов температуры, для преодоления заторов в Северном Ледовитом океане, чтобы открыть круглогодичную навигацию.

Или тут же брался за расчёты отопительного кольца вокруг Земли из мельчайших пылеобразных частиц для обогрева и круглосуточного освещения планеты.

Но такая игра его ума обычно завершалась вдруг ясно и точно мелькнувшей плодотворной мыслью. И он живо говорил Дыбцу после изложения своих космических идей:

- Петр Михайлович! Порошковая металлургия - это реальность! Сверхпрочные резцы, экономия, точность и наконечники для бронебойных снарядов. Займёмся, а?

- Это идея!

И Дыбец улыбался, что было ему так мало свойственно.

- В смысле идей у нас все пушки на нашей стороне! - громко, радостно хохотал Клочков. Спрашивал ехидно: - А кто это сказал? - И отвечал протяжно: - Ленин!

Клочков любил дразнить их своей неожиданной начитанностью в той области, которую он считал - во всяком случае, так говорил - для себя необязательной.

Все бумажки с расчётами, схемами, которые он машинально набрасывал почти как художник, беседуя с сотрудниками бюро, зарисовки, эскизы аккуратно подбирал Федор Прокопьевич, потом через несколько дней говорил:

- Игнатий Степанович, вот вы обронили. Поглядите! Может, чего-нибудь для памяти нужное.

Клочков, брезгливо оттопырив губы, перебирал бумажки, одни презрительно бросал в корзину, над другими вдруг задумывался, ковыряя карандашом в ухе. Но бывало и так, бросался к Федору Прокофьевичу, жал ему руку, благодарил горячо.

- Ну знаете! Вот это подарок! Вы же мне идею подарили! Поняли? Идею! Вот она, в зародыше, с пульсиком. - И бережно разглаживал скомканную бумажку.

Федор Прокофьевич соглашался:

- Идея - всё! За идею люди жизнь отдают. А вы ими сорите.

Клочков не боялся выглядеть суетливым, когда отладка модели проходила успешно, ругался рыдающим голосом с Булкиным или Дыбцом, если кто-нибудь из них не соглашался с ним, а потом, если Дыбец или Булкин оказывались правы, обнимал их, но так же лицемерно, как обнимаются боксеры после поединка.

Летящий в воздухе пух тополя вызывал у него мысль: нельзя ли усовершенствовать тополя и заменить посевы хлопка тополиными рощами. Во всяком случае, следует попробовать применить пух тополя при производстве взрывчатки.

Он обожал тугоплавкие металлы: вольфрам, молибден, ренит, тантал, титан, цирконий, торий...

Но Арнольд Павлович Булкин сердито говорил:

- Я могу вам такой сплав состряпать, что, допустим, при пропускной способности ствола шесть тысяч в минуту выдержит, сохраняя температуру хладнокровного пресмыкающегося. Но при колоссальных тиражах оружие должно быть недорогим, прочным, экономичным, эффективным, надёжным. Редкие металлы денежки стоят! А так-то, я вас знаю, могли бы создать уникум! В одном экземпляре!

Петр Михайлович Дыбец в свою очередь упрекал Клочкова:

- Вот деталь МГ-47 по параметрам - предмет извращенной фантазии. - Произносил иронически: - Арабеск. Мои мастера, конечно, справятся. А заводские? - Заявлял решительно: - Прошу вас покорнейше - упростить в рамках реальности.

А военпреды, наркоматские комиссии, полигонные испытания! Кстати, на полигоне равноправно выступали в состязании всевозможные иностранные образцы. Их нужно было перекрывать по всем показателям со значительным превосходством, потому что это были не самые последние модели, а превзойти существующие своими ещё не означало превосходства. Оно должно было выражаться в многократном научно-техническом заделе - опережении, в прогнозировании тех боевых средств, которые будут созданы за рубежом, чтобы уже сейчас в полигонных поединках из своих боевых систем избрать в одном экземпляре достойного прародителя нового типа оружия.

Максимальная огневая мощь и минимальная металлоёмкость, высокая скорострельность и простота конструкции, надёжность и экономия редких металлов, способных выдерживать большие динамические, термические перегрузки, и ещё множество других противоречивых слагаемых, - и из всего этого противоборствующего надо создать нечто совершенное, гармоничное, немногосложное, как немногосложна гениальная конструкция скелета животного, на создание которой самой природе понадобилось миллионолетие.

- Да что я, гений?! - вопил Клочков, когда военные просили упростить и сократить в оружии количество деталей.

Когда знакомился с последними данными немецкой боевой техники, произносил разочарованно:

- Количественно - да! Но никаких открытий, странно. - Тревожно спрашивал: - Может, мы недостаточно осведомлены? Хотя вот в Испании, как на полигоне, многие новые образцы ими испытаны, и ничего выдающегося.

- Я, - говорил он гордо, - только инженер-механик. Огнестрельное оружие - машина, назначение двигателя: за кратчайшее время выбросить максимальное весовое количество металла на наибольшее расстояние. Надёжность, транспортабельность, простота, экономичность. - Усмехался: - Но вообще человечество в производстве огнестрельного оружия эстетически деградирует. В средние века и даже ранее пушки украшали барельефами зверей, гирляндами, огнестрельное оружие покрывали изящнейшими узорами золотой и серебряной чеканки. Ныне назначение оружия обнажено до предела - машина, и никаких иллюзий.

Он перешёл на «казарменную» жизнь в конструкторское бюро задолго до начала войны, сразу после того, как получил информацию о новых образцах оружия, принятого на вооружение армией гитлеровской Германии. Стал неразговорчивым, замкнутым, сурово сосредоточенным. Однажды вдруг сообщил:

- Автор трёхлинейной винтовки Сергей Иванович Мосин - мой земляк, воронежский.

Он назвал это имя с такой гордостью, с какой прежде произносил только имена великих ученых.

С началом войны его КБ было полностью вывезено в Среднюю Азию и там влилось в эвакуированный оборонный завод. В серию была запущена новая мощная скорострельная система конструкции И. С. Клочкова. Но, вопреки обычаю, он решительно потребовал снять с её наименования его инициалы, заявив:

- Помимо повелительной и пожизненной своей задолженности перед своим государством и народом его, у меня нет никаких особых прав отмечать своё личное участие в войне, кроме исполнения гражданского своего долга.

То, что боевые системы его все время периодически совершенствовались по скорострельности, огневой мощи, простоте и надёжности механики, маневренности, уменьшению веса, достигалось ценой неимоверного напряжения, изощренных поисков, ибо механизмы боевых систем в своих основных параметрах должны были оставаться без существенных изменений, чтобы при производстве модернизированного образца не нужно было изменять типовые операции, технологическую оснастку, режим обработки, менять инструмент тысячи наименований, приспособления, налаженную технологию.

И это давало возможность выпускать усовершенствованные системы без переналадки производства. Они как бы самозарождались из предшествующих образцов, наследуя от них все хорошее и каждый раз обогащаясь чем-то новым, лучшим.

Клочков знал, что создать новую оригинальную систему конструктору часто значительно легче, проще, чем, подчиняясь деспотии унифицированных, стандартизованных основных узлов, деталей, систем, придать им совершенство, виртуозно не изменяя числа их слагаемых, но внося то новое, что на первый взгляд кажется лишь продолжением старого, но на самом деле иногда равно научно-техническому открытию.

И он шёл именно по этому пути, трудному, изнурительному, зная, что время - это тоже победа. И он выигрывал производственное время в бесшумных, но беспощадных, истязающих мозг сражениях за чертежной доской.

Но это было не только его убежденностью в технической и экономической рациональности таких решений в условиях войны.

В цехах работали в основном подростки, женщины, они выучивались здесь же, у станков. Овладев типовыми операциями, типовыми режимами обработки, определенной технологической оснасткой и приспособлениями, они достигли высоких норм выработки и высоких качественных показателей неимоверным напряжением.

И, благоговея перед их самоотверженным усердием, Клочков обязал себя беречь их душевные силы, как и утомленные физические силы, думая, что сложившийся ритм, привычный тип деталей, методы и режимы их обработки облегчают труд этим недавно выучившимся рабочим и только что приспособившимся к такому труду.

И он приспосабливал к возможностям производства свои конструкторские идеи. Поэтому они были доведены до той степени строгого совершенства, когда все гармонически и целеустремленно подчинено тому, чему оно предназначено, и все нецелесообразное устранено. Это было как формула, выстроенная в металле. И стало тем высшим, чего он достиг как выдающийся конструктор, хотя в то время он считал это только одним из образцов советского оружия, оправдавшего себя надёжностью, безотказностью и тем, что оно якобы только кое в чем превосходило оружие противника такого же назначения.

В редкостные часы свободного времени Клочков посещал военный госпиталь. Беседуя с находящимися на длительном излечении после тяжёлых ранений бойцами, он выслушивал здесь для себя немало значительного, важного.

- Дальнобойность - это что? - говорил ему солдат, энергично размахивая култышкой правой руки. - Что это фактически означает? Я до него снаряд докинул на большую дистанцию, а он до меня нет. Кому спасибо? Рабочему классу, который таким орудием меня снабдил. Опять же точность! Снаряд больших денег стоит. По площади тоже полезно лупить, если на ней группировка, а ежели нет? Глупый расход. Вот если б соединить прицельность и дальнобойность, сколько бы мы своих жизней и своих снарядов сэкономили! Уйму!

Взять ту же скорострельность. Он по нас из одного ствола шестьдесят в минуту, а я в него шестьсот. В чью пользу баланс? И дураку ясно. Но при такой сложной механике должна быть гарантийная безопасность. А то было! Помню, появились одиннадцатизарядные винтовки. Ну что лучше! Но вот требовали деликатного обращения: чуть чего нарушишь - перекос или ещё что... Хоть и одиннадцать в ней зарядов, а вера в неё подмочена. Никто брать не хочет. Давай обыкновенную нашу винтовку, мосинскую, она, как родной отец, не подведет - озаботит.

Пулемёт - машина распрекрасная, один расчёт может целую роту перед собой распластать, в землю зарыть. Но тоже машина со своим капризом узаконенным. В наставлениях даже имеется официальное перечисление всевозможных заеданий. А разве это правильно? Оружие должно само себя оправдывать. Веру в себя доказывать. Вот насчёт пушечек, орудий - тут я любитель! Сам артиллерист! Тут мы громилы! Весь вопрос, считаю, у нас сейчас не в стволах, а в тяге. Должно орудие, как все равно снайпер, маневрировать почаще, повеселее позиции сменять, хоть не так, как танки и самоходки, но тоже по-резвому, с темпом, в соответствии с солидностью калибра.

И ещё какое мое замечание. Народ обвоевался. Культурный солдат пошёл, образованный. В своем деле мастер и очень автомат полюбил. А надо не только автомат для личного оружия, но и для всей боевой техники нужно механизацию налаживать - и по подаче снарядов и по наводке. И мало ли ещё что!

Я вам прямо заявляю. В начале войны у меня лично особого оптимизма на нашу боевую технику не было. Немцев по линии техники всегда серьезными считали, многоумелыми, многоопытными. Я вот с первого месяца в гаубичной служил, докладываю официально и категорически: наши орудия большую прочность показали, хорошую кучность, высокие баллистические качества, поворотливость, ходкость, что означает маневренность. А мы кто? Артиллеристы! Официально - бог войны...

Подобных разговоров было немало. Увеличение калибров танковой и противотанковой артиллерии, увеличение начальных скоростей снарядов и их бронепробиваемости больше чем в пять раз, усиление маневренности орудий созданием более легких образцов, умножение скорострельности применением: полуавтоматических затворов, а затем переход к автоматическим пушкам крупных калибров - все это достигалось великим подвигом терпения, настойчивости, воли всего коллектива завода, напряжением безостановочного труда. И, как бы этот труд ни был пооперационно расчленён и поэтому однообразен, люди не утрачивали одержимости в таком труде, не тупели в нём, потому что не было дня, чтобы вдруг кто-то из рабочих не вносил неожиданно простое и поэтому дерзкое предложение, которое отменяло один способ технологии и утверждало другой, более эффективный.

Никогда столь плодотворно и успешно не работал Клочков, как в годы войны. Но он знал, что никогда творческая работа конструктора не обретала столь всеобщего соучастия всего коллектива завода, как в годы войны. Каждая модернизация, вносимая в боевую систему, в сознании людей была и усиленной защитой воина, и дополнительной мощью его оружия. В людях неотрывно жило живое ощущение тех, кто воюет, кому они как бы из рук в руки передавали сделанное ими собственноручно оружие.

Однажды Клочков проходил мимо заводского общежития и увидел вывешенное на просушку после стирки белье. Его удивило, что с белья обильно капало, словно над ним шёл дождь.

Заметив его взгляд, женщина, караулившая белье, сказала:

- На заводе силу свою не жалеешь - фронту служим, остаток - на постирушки. А вот чтобы отжать, выжать - тут уже силёнок нет. Так и вывешиваем мокрое, может, и высохнет к ночной смене.

Внедрение новых методов резания металла, литье под высоким давлением, штамповка вместо механической обработки, применение прессов большой мощности вместо свободной ковки вызвали необходимость переучивать людей на новые специальности.

Люди приходили после работы на занятия за час, за два. Усаживались, клали руки на столы, склоняли головы на руки и спали до прихода преподавателя. Объясняли:

- Иначе не получается. А соснул малость - и голова свежая, и ты тут весь без опоздания...