Игнатий Степанович Клочков при любых обстоятельствах всегда оставался самим собой. Он считал всякое притворство унизительным. Кроме того, легко разгадывая уловки другого, считал, что и другой так же легко сможет разгадать и его собственное притворство. Он никогда не заботился о том, чтобы специально произвести приятное впечатление, но, если человек ему нравился, тут же его благодарил:

- Спасибо вам, что я с вами познакомился. Рад!

Он радовался интересным для него людям, помнил их.

Женился он на секретарше директора научно-исследовательского института, академика, который пророчил своему аспиранту Клочкову большое будущее, впрочем, как и все в институте.

Она, робея, вышла за него замуж. Узнала: в быту беспомощен. Поняла в этом свою власть над ним. Он благоговел перед её житейским опытом. Раньше был беспечен, равнодушен к быту, стал пуглив, тревожен, мнителен. Она внушала ему бытовые страхи, приучала к удобствам. От нашествия вещей он утратил независимость, спокойствие.

Н вдруг в «Вечерке» объявление: «Продается мебель, имущество в связи с экстренным отъездом». И адрес Клочкова.

Она приехала с курорта в пустую квартиру. Только рабочий и обеденный столы, стулья, две кровати и... всё.

Он сказал ей, ошеломленной, заискивающе:

- Я всё перевёл на твою сберегательную книжку.

- Где книжка?

Он протянул. Она изорвала книжку, обрывки истоптала. Долго ритмично рыдала. Кончив рыдать, осведомилась:

- Кухня цела?

- В неприкосновенности!

- Тогда давай ужинать, - сказала она и ушла на кухню.

Впервые он искренне и нежно сказал ей:

- Ты мой симпомпончик!

А затем, что ж, прошли годы.

Она великолепно владела машинописью, стенографией, быстро работала с арифмометром, знала несколько языков. Он заявил ей однажды:

- Юношеская любовь - это ерунда. Вот! Наша с тобой - нечто прекрасное, эпическое. - Потупился, сказал застенчиво: - У меня такое ощущение: как учёного ты меня родила!

Нужно иметь первородное, звериное, животное здоровье, чтобы так немилосердно изнурять себя в работе, как ученый на взлете, н при этом выжить.

Долговязый, сутулый, тощий, с крупной плешивой головой и большим багровым носом, с выпуклыми сизыми глазами, несдержанный, своевольный, самозабвенно сосредоточенный и подвластный только той идее, которая его в данный момент обуревала, он считался трудным:, бесцеремонным, но уважаемым человеком, с которым считались на самом верху.

Как-то Игнатия Степановича Клочкова вызвал «большой человек» на узкое совещание, и во время совещания «большому человеку» позвонил «ещё больший человек». И «большой человек» с готовностью и воодушевлением: беседовал несколько минут с «ещё большим человеком» и, когда положил трубку телефона, продолжая по инерции улыбаться, оглядел присутствующих.

Клочков поднялся и сказал спокойно, вежливо и даже с улыбкой:

- Во-первых, это неприлично! Не считаться с нашим присутствием. И во-вторых, самое главное: я слишком дорожу своим временем и временем своих сотрудников, чтобы расходовать его на то, что вне сферы наших целей и задач нашей работы.

Откланялся и вышел.

Пока он следовал до дому, ему беспрерывно звонили в институт и домой.

Взяв трубку, он сказал:

- Почему не понял, с кем вы говорили? Понял! Вы же так настойчиво повторяли фамилию собеседника. Тем хуже! Не для меня, а для вас. Именно для вас. Потому что свой разговор со столь высоким лицом вы сделали предметом общего внимания, бестактно игнорируя то, что этот разговор не предназначался для общественности.

И положил трубку.

- Теперь тебя за границу не пустят! - заметила супруга.

За границу его действительно не пустили и не пускали, но по другим причинам. Клочкову дали конструкторское бюро, первоклассно оборудованное, почти миниатюрный завод. Ни вывески, ни адреса у бюро не было. Увидев у себя в новом кабинете сейфы, он открыл их, заглянул внутрь, сказал:

- Хорошо от мышей хранить продукты!

И отказался ставить свою подпись в приёмке сейфов так же, как и брать ювелирной работы ключи от них.

Скоро появился пожилой человек, отрекомендовавшийся очень скромно:

- Федор Прокофьевич! - И добавил: - Вы уж извините! Буду при вас Санчо Пансой. Ключики от сейфов и прочее. Не возражаете?

- А в науке вы как?

- Ни бум-бум, - чистосердечно признался Федор Прокофьевич.

- Так кто же вы и зачем мне вы?

Федор Прокофьевич оглянулся, склонился к уху Клочкова, почтительно доложил.

- Так вы пришли меня арестовать? - удивился Клочков. - Ах, охранять! От кого? Чтобы у меня что-нибудь не спёрли или я что-нибудь не спёр?

- Извините, с вашего разрешения оголюсь, - сказал Федор Прокофьевич.

Снял пиджак, верхнюю и нижнюю сорочку, аккуратно все это повесил на стуле. Подошел, мускулисто-жёлтотелый, в глубоких рубцах.

- Разрешите вот, так сказать, представиться! Это из маузера. Когда, знаете ли, в упор дуплетом. Производит внушительное впечатление. Прикрыл собой одного ценного товарища, чтобы его организм не повредили... Это не огнестрельное повреждение, бросили ножик издалека. Тут вот штопка-чинка была основательная. Принесли посылочку с книгами. Ну, я её предварительно по своей обязанности вскрыл. Рвануло крепко. Но на меня убойной силы не хватило, а может, просто существенное во мне не повредило. Точнее, выжил. - Сконфуженно мигая, сказал: - А это, если позволите, для юмора. - Повернулся спиной, сказал смущенно: - Видали! Какое хулиганство! Но не сотрешь, не смоешь. Раскалили штык в костре и им, как на заборе, это слово на спине мне и написали! Хамлюки, беляки, кадеты! Чего ещё от них ждать было молодому красногвардейцу? - Вздохнул. - Лишили теперь на всю жизнь возможности в баню ходить или, допустим, на пляж. - Одеваясь, спросил: - Может, всю свою биографию вам доложить? Или отдельные только факты интересуют?

Клочков привык к Федору Прокофьевичу и даже полюбил его. Иногда рассеянно спрашивал:

- Вы как, одобряете применение бериллиевой бронзы? А то все сплавы к чертям летят.

- Если она покрепче, значит, в самый раз! - соглашался Федор Прокофьевич.

Он всюду бывал с Клочковым и, войдя в курс его дел, уже оберегал не только его самого, но и - что для Клочкова было равно жизни - его рабочее время.

Федор Прокофьевич обил дверь в кабинете Клочкова войлоком, а сверху для красоты - белой больничной клеенкой, объявив строго:

- Тишина для труженика ума получше всякого лекарства, полезно действует.

Зайдя как-то к заместителю начальника конструкторского бюро по хозяйственной части, Федор Прокофьевич, вдруг преображаясь в нечто тяжеловесное и малоподвижное, сказал, почти не двигая губами, на одном выдохе:

- У глазника были, велел ему сильнее стекла носить. Необходима, говорит, коррекция зрения. А лампа настольная у него какая? Абажур, как паршивая юбка. Все светильники проверил - прошлый век. Завтра! Понятно! Завтра чтобы, и с медицинской обязательной консультацией - новые, ярко-светлые. - Выдохнул. - Довели выдающегося ума человека! Зрение себе портит. А хозяйственник о чём думает? Чтобы все выглядело только богато, но не полезно. Как вот ваши бархатные занавески. Ему чистый воздух для дыхания нужен, а вы ему на бархате пыль собираете. - Заключил: - Считаю вашу глупость большой опасностью, хотя дураков тоже перевоспитывать можно!