Даже те, кого когда-то обидел директор завода, генерал-майор Алексей Сидорович Глухов, не смогли бы в раздражении сказать, что он с небольшими способностями достиг многого только благодаря сильной воле. Он действительно по праву считался руководителем большого масштаба, но достиг этого высокого положения не потому, что стремился возвыситься по всякого рода званиях. Это был человек в высшей степени самоотверженный, одержимый делом, которое ему поручали. Беспощадный прежде всего к самому себе, он, если совершал промах, докладывал о себе как о виновнике с лютой суров9стью, но безбоязненно к следуемому за это взысканию. Ему поручали всегда самые трудные, тяжёлые объекты. Он планировал своё рабочее время не по часовой стрелке и даже не по минутной, а по секундной. Работал, как тогда водилось, и ночами. Но даже в короткое время для сна не мог угомониться, громко храпел, ворочался, издавал чмокающие звуки губами, что-то бормотал и вдруг вскакивал, хватался за телефонную трубку, и отдавал приказание нормальным, бодрым, свежим голосом, и снова валился на койку, продолжая столь же беспокойно предаваться короткому сну.
О нём говорили: мужичок хваткий!
Это означало, к какому бы высокому лицу ни обращался бестрепетно, настойчиво и даже с грубостью, он добивался своего, получив ультиматум: «Ну, смотри, дадим. Но не справишься - партбилет на стол!»
Он поставил завод на пустынной окраине города, расселил эвакуированных, обзавелся подсобным хозяйством, чтобы кормить сытно людей, развёл карпов в отстойнике технической воды. Он в равной мере с производственными нуждами отдавал свои силы, сноровку, для того чтобы наладить сносные условия жизни людям. Затем объявил:
- Всё!
И целиком отдал себя заводу.
Он любил людей, восхищался теми, кто, как и он, самоотверженно и одержимо отдавал себя труду, и не то что не любил, а просто не понимал таких, которые на подобное самозабвение оказывались неспособными.
Комсомольцем ушёл он на строительство Магнитки и с тех пор до самой войны возводил предприятия союзного значения, начиная с нулевого цикла и уходя только после сдачи государственной комиссии.
Многие наркомы знали его лично. Обращались к нему на «ты», как и он к ним. Но он считал, что имеет перед ними преимущество: они зависят от него, а он зависит только от себя самого - справится или не справится?
Долгие годы он кочевал с одного строительства на другое, как говорили чуть иронически, «с постоянной свитой». Но слово «свита» было неправильным по отношению к тем, с кем он за многие годы сработался, кому доверял как самому себе, знал, что они хоть и считаются с некоторыми крайностями его характера, но всегда в глаза скажут, в чем они с ним согласны, а в чем нет.
И когда соглашался с несоглашающимися из его «свиты», то произносил с той же угрожающей интонацией, с какой говорил ему самому нарком:
- Ну смотри тогда. Не справишься - партбилет положишь!
Только вот против главного конструктора Клочкова он был безоружен. Нет у того партбилета, и вообще спорить с ним трудно.
Как-то Клочков сказал ему задумчиво и рассеянно:
- Когда вы сидите во главе президиума на собрании, у вас такое выражение лица, словно вы не слушаете ораторов, а только принимаете от них рапорт.
- Ну и правильно! - отрубил Глухов. - Доложи, что плохо, без комментариев. Много рабочего времени на слова расходуем, непроизводительно. Время ораторов кончилось - давай дело говори, коротко и ясно.
Клочков бесцеремонно потянулся в кресле, вызывающе зевнул.
- После вас никакого воодушевления не испытываешь, а вот наш парторг ЦК человек увлекательный, зажигает.
- То есть как это от меня нет воодушевления? - возмутился Глухов. - А кто вас на Героя представил?
Действительно, когда сверху сообщили, что завод может представить кого-нибудь достойного на Героя и есть положительное мнение о нем, Глухове, он заявил:
- Нет уж! Если так - давайте Клочкову. У него эмоции и всякое такое творческое переживание. Мне его стимулировать надо на изделие Д-7-68. Не выдам изделия - мне же вы башку и оторвёте. Категорически прошу его кандидатуру поддержать!
И поддержали.
После опубликования указа Клочков пришёл к Глухову ошеломленный, растерянный, спросил подавленно:
- За что же это, Алексей Сидорович? За что?
- А я почем знаю? - буркнул Глухов, не отрывая глаз от бумаг. Добавил ехидно: - Значит, верят! Ждут безотлагательно Д-7-68. Выходит, в порядке аванса! - Поднял глаза, заявил свирепо: - А не справитесь в срок, не вам, а мне по шее! Такая вот у нас техника. Руководитель за всё и за всех в ответе.
Законы военного времени дали огромную и широко простирающуюся власть директору оборонного завода. Но не будь даже таких законов, само время войны повелительно на каждого, за что-либо ответственного, возложило высшую ответственность и право ею пользоваться, как и любому командиру на фронте. Ибо вся страна стала фронтом. И, как на фронте, приказ директора был равен директиве военачальника. И все понимали, что иначе быть не может, ибо цех был как бы продолжением позиций, на которых шли бои.
Война кончилась, нужно было с ходу переключаться на производство мирной продукции. Но трудность заключалась не только в перестройке всей технологической схемы производства. Не только в том, что значительная часть эвакуированных уезжала обратно на свои прежние заводы. Не только в том, что остающимся нужно было наладить быт не временной, а постоянной жизни по нормам довоенного времени. И даже не в том, что надо было переучивать рабочих многих специальностей на новый тип изделий. Конечно, правы те, кто требует, чтобы конструкторское бюро, лучшие его силы были направлены на создание новых, совершенных образцов сельскохозяйственных машин. Конечно, нехорошо после войны выпускать довоенные образцы. Кто этого не понимает? И то, что Клочков сейчас с воодушевлением возглавил работу над новой широкозахватной сеялкой, которая с точностью автомата будет высаживать на должную глубину каждое зернышко и на должной дистанции бережно для корней и экономично отсыпать строго определенную дозу удобрений, - это замечательно, нужно. Народ должен быть сытым. Победа должна быть во всем. Но...
Глухов, как и другие в стране люди, сквозь розовую зарю победы над гитлеровской Германией ощущал и другое, опасное, угрожающее. Он также знал, что скрап для мартенов, поступающий сейчас на завод, - это не только останки оружия, искалеченного, поврежденного в бою, но и наше, нестреляное, не повреждённое в боях, но отданное в металлолом оружие уже успевших устареть систем, и оно будет устаревать дальше.
В министерстве Глухов был на закрытом информационном совещании, на котором выступил в новеньком заграничном модном костюмчике человек не из их ведомства, по фамилии Лебедев. В осторожных словах, как бы боясь сказать лишнее: «Извиняюсь за то, что в инженерном деле не осведомлён достаточно», - сообщил он о новых образцах оружия, которое сейчас или находится в стадии испытания, или уже поступило на вооружение бывших союзных армий. Давая технические и боевые характеристики такого оружия, он обнаружил, вопреки своему предварительному заявлению, большие инженерные познания, и весьма тонкие. Отвечал на вопросы кратко.
- Ряд незавершённых перспективных проектов военных конструкторов фашистской Германии сейчас в стадии завершения на Западе. Мы располагаем прогнозирующими данными, так как кое-какие материалы захватили при наступлении. Некоторые наши образцы стали также предметом для использования зарубежными конструкторами. Союзники сдерживали возможности производства наиболее интересных и перспективных своих систем во время войны, рассчитывая лишь после войны приступить к серийному производству. Как вы знаете, в связи с появлением ядерного оружия западная пропаганда утверждает, что любое обычное оружие устарело и неэффективно. Лично я полагаю, - сказал Лебедев, - я лично, - повторил он, как бы подчеркивая своё право на особое мнение, - здесь не исключен момент и дезинформации. Из вышесказанного следует, что значительные средства бюджета на Западе идут на совершенствование обычного вооружения, на усиление его мощи, подвижности, дальнобойности, на создание новых оригинальных систем. Хотя, - он потупился, словно пряча хитринку в глазах, - не менее, а более оригинальные системы у нас уже созданы, но в серийное производство не запущены. - Улыбнулся: - Как вы сами понимаете, после полной и безоговорочной капитуляции противника - ни к чему!
Затем была заслушана информация о международной обстановке, потом министр поблагодарил докладчиков, а сам сказал всего несколько слов:
- Директивы по производству новой, мирной продукции вами получены. План её производства должен быть выполнен столь же неукоснительно, как и прежде по вооружению. - Огляделся, сощурясь, произнёс твёрдо: - Всё!
Директора долго не расходились из кабинета министра. Многие годы они работали с ним, также бывшим директором завода, таким же, как и они, опытным и маститым оружейником. Было известно, что, когда он был ещё директором, его обвинили в злостном срыве заказа по производству нового авиационного пулемёта... и Сталин бросил пренебрежительную реплику:
- Интересно, чем и где вы будете теперь оправдываться?
- Пулемётом на полигоне!
- Когда?
- Хоть завтра!
Сталин приехал на полигон. Пулемёт, прежде чем вынести на стенд, продували пылью с песком. Затем, закутанный в соломенный мат, несколько раз сбросили с вышки и только после этого поставили на огневую позицию. Очередью его были срезаны не только мишени, но и столбы, на которых они стояли.
Сталин, не прощаясь, уехал. На следующий день пришёл приказ о назначении директора завода замнаркома.
Он был из династии ижевских рабочих-оружейников, повадки маститого мастерового не покидали его. Если и говорил, только кратко, о деле, и побеждал часто своей упорной молчаливостью, когда ему угрожало всякое. Молчал упорно при разносах, выждав, говорил: «Теперь конкретно по линии механики ваши предложения», - и молча ждал, пока минует буря угроз, предупреждений, и снова повторял: «Так, значит, конкретно что?»
Он обладал той духовной выносливостью, тем самообладанием, без которых нельзя быть ни хорошим солдатом, ни полководцем, ни наркомом ...
- Вы что, конструктор? - спрашивали Лебедева после совещания.
- Нет.
- Значит, вооруженец?
- Нет.
- Военный атташе?
- Нет.
- И не в нашем министерстве?
- Нет.
Попросив разрешения у министра, Лебедев подошёл к телефону, набрал номер и сказал заискивающе:
- Оленька! Я уже! Через двадцать минут дома! - И быстро, кивком попрощавшись со всеми, ушел.
Пожалуй, если б Петуховы встретили Ольгу Кошелеву на улице, они не узнали б ее. И не потому, что она пополнела, отпустила волосы и соорудила из них пышную прическу. Дело в том, что у неё были оба одинаково красивых глаза, серые, в золотистых крапинках. Но если бы Петуховы подошли к ней с левой стороны, она бы не обратила на них внимания, не заметила бы их. И не потому, что не узнала, а потому, что левый глаз был стеклянным протезом.
Но, когда Лебедев уезжал в длительные командировки, она носила на глазу чёрную повязку. Вот с такой повязкой Петуховы сразу бы узнали в этой даме Ольгу Кошелеву.