В санбат прибыл армейский хирург, полковник медицинской службы Иван Яковлевич Селезнёв.

С яростным ожесточением он мыл руки, оттирая их щеткой так, словно пытался содрать с них кожу. Потом протянул руки медсестре, дал ополоснуть их спиртом и покорно ждал, пока высохнут, пока сестра натянет на них резиновые перчатки. Сквозь марлевую повязку он глухо говорил:

- Когда не было анестезирующих средств, оперируемого привязывали ремнями к столу или к койке с высокими ножками и давали жевать специальную толстую подошвенную кожу, дабы не ломал зубы от сильного жима челюстей. С анестезией началась новая эпоха в хирургии.

Подняв высоко руки, словно сдаваясь кому-то в плен, он вошёл в операционное отделение, склонился над столом, воскликнул радостно и приветливо:

- Майор Пугачёв! Здравия желаю! Ну-с, чего вы тут над собой натворили?

Властными точными движениями исследуя раны, говорил беспечным тоном:

- Для армейского хирурга даже не по чину такая работа, ерундистика для начинающего. Да что вы ёжитесь? Возможно, пальцы холодные? Или от щекотки?

- Оставьте мне ногу, - сипло произнёс Пугачёв. - Не дам отрезать. Не дам!

- Аполлон! - говорил восторженно Иван Яковлевич. - Вот это телосложение! Бог! Спортом занимались? - И быстро швырнул что-то окровавленное, сырое в эмалированный белый таз, воскликнул: - Ну что вы! Я туалет только навожу, а вы кряхтите, как маленький. Самая страшная и нестерпимая боль - это я вам честно доложу, - когда зуб рвут. Маршалы и те плачут. Больной зуб - это высшее наказание, страдание человечества. Извините, кажется, задел. Здесь чувствительно? И хорошо, что чувствительно! Просто замечательно! - И снова бросил что-то окровавленное.

- Я все стерплю. Только ногу, ногу мне оставьте! - прохрипел Пугачёв.

- А на черта мне сдалась ваша нога! - вдруг грубо оборвал его Иван Яковлевич. - У меня своих две. Вот личико ваше - тут придётся ради полной красоты пластическую, косметическую. Ради ваших девиц постараюсь. - Заявил с достоинством: - Сейчас хирургия все может! Желаете нос с горбинкой - пожалуйста!

- Рожа пускай останется калеченой, хрен с ней, с рожей, - хрипел Пугачёв. - Нога! Вы мне ногу оставьте!

Иван Яковлевич указал глазами сестре, она быстро положила на лицо Пугачёва маску. Включила шланг.

Пугачёв замотал головой, сбросил ее.

- Усыпить, чтобы ногу отхватить втихую? Не позволю! - Он приподнялся и сел.

- А вот я тебе сейчас дам по скуле! - Иван Яковлевич поднес к лицу Пугачёва обрезиненный кулак. - Меня серьезные раненые ждут. Брошу и не буду с тобой канителиться. Ложись, говорят! - И вдруг подмигнул и улыбнулся.

Пугачёв, ошеломленный, покорно лег и позволил, покоренный, наложить маску.

Выжидая, Иван Яковлевич заметил восхищенно:

- Каков, а! Хулиган! И энергии сколько! Минимум десять тонн взрывчатки в одном человеке.

Приподнял и опустил бережно безвольную, ослабевшую руку Пугачёва. Лицо стало строгим, озабоченно-суровым. Приказал сестре:

- Подай скальпель, зажимы, тампон. Ещё тампон.

Когда Пугачёва вынесли в послеоперационную, Иван Яковлевич опять с таким же ожесточением мыл руки, повторяя все сызнова, вошёл в операционную с воздетыми ввысь руками и опять, склонившись, удивился:

- Капитан Лебедев?! И вы пожаловали наконец- то. А я все думал: когда он навестит по личным надобностям? - Спросил осуждающе: - Что-то это у вас за симметрия такая - и в ручки и в ножки? Распинал вас кто, что ли? Но не от гвоздиков. Сквозное, малый калибр. Косточки сейчас проверим. Уверяю, человек - высшее творческое произведение природы. Почему? А вот совершенство конструкции. Всего в наличии 228 костей, а как гениально все продумано, слажено! Повезло вам, голубчик. Вот с лейтенантом Петуховым пришлось мне попотеть: наломал себе дров, и все сложные переломы. Но молодой, срастется. Я ему так и сказал. Ремонтно-восстановительная мощь организма. Теперь все. Лежите, но не залёживайтесь. Лечебная физкультура. Постепенно, помалу. И вполне футболист! - Склонился, спросил: - Может, прикажете усыпить?

- Нет, - сказал Лебедев. - Выдержу.

- Верю! - согласился Иван Яковлевич. - В сущности, вы правы. Зато потом ни рвоты, ни тошноты. На каком вашем тайном геройстве изволили пострадать? Да я же так, для разговора. Отвлекает... У меня тут один боец с весьма сложным ранением. Чрезвычайно интересный случай. Пробита грудная клетка и, представьте, чем? Колом от проволочного заграждения. Так с колом он и приполз. Ну, я извлек. Потом повторно оперировал. Оказалось ещё слепое ранение. А он, знаете, смущается, что я много им занимаюсь, говорит: «И так заживёт, а тут другие вас дожидаются». Ну, я к Юрию Владимировичу. Так и так, по мне - герой. Здесь ему и вручили орден. Так он на нижнюю рубашку нацепил. И все на орден глаза косит. Психотерапевтический эффект от ордена был великолепный. Полагаю, что ордена именно в госпитале надо вручать - оздоровляет. Вам как, за это самое, очевидно, тоже пожалуют? - Осведомился самодовольно: - Что, здорово я вам зубы заговорил? Все! Как парикмахеры говорят: «Будьте любезны, заходите, не забывайте!»

И ещё Лебедева не вынесли со стола, крикнул зычно:

- Давайте нового!

И вышел снова скоблить щеткой руки.

Только под утро он кончил оперировать. Обнаженные по локоть руки его налились толстыми синими венами, как у землекопа или каменщика после тяжёлого длительного труда.

Усевшись у входа в палатку на вынесенный стул, раздвинув ослабевшие ноги, он курил вздыхая: ворот расстегнут, потные волосы слиплись, под мышками влажные темные пятна.

Приехал генерал Лядов.

Молча поздоровались.

Иван Яковлевич сказал сердито:

- Воюете, а мне вот за вами людей чинить! На ноги ставить! Приехали, верно, хвастать - сражение выиграли! - Мотнул головой на палатку: - С такими людьми да не выиграть! Тоже мне новость?

Лядов опустился рядом со стулом на землю, вытянул ноги, оперся на локоть, спросил:

- Что такой сердитый?

- А то! Если б стонали, выли, а то молча терпят. А у меня у самого от этого молчания брюхо к спине прилипает. Знаю - сверхболезненно. Но паясничаю, развлекаю! Ерничаю! Грублю! Как, по-вашему, легко это - на своей совести всё волочить?

Лядов помолчал, вздохнул:

- Что касается меня, то я, откровенно, не смог бы.

- Вот! А командовать, зная, как это потом выглядит.

- Значит, каждому своё.

- Ну уж это извините! Считаю: тоже воюю! Знаете, был случай. Принесли немца. Тяжёлое ранение. А у меня очередь тяжёлых. Вышел, спросил их: как? Сказали: валяйте с него. Пусть знает: мы не они.

- Вы бы записки врача писали, - посоветовал Лядов, - как Вересаев.

- И пишу! Пишу, но только научные. Без беллетристики. Материал ценнейший и для будущего. Он кто, Вересаев, терапевт?

- Какого будущего? Новая война?

- Зачем? На нашем опыте хирурги могут потом почти воскрешать при самых тяжелейших травмах. Победить клиническую смерть - разве это не высшая цель? И победим!

Лядов сказал:

- Верховный в приказе объявил благодарность генерал-лейтенанту Белогривову, войска которого прорвали фронт противника на всю оперативную глубину и сейчас вместе с моей дивизией завершают окружение значительной группы врага. В Москве его дивизии - салют.

- А вам?

- Командующий армией пожал руку, выразил по-дружески признательность и глубокое уважение.

- Ну, от меня тоже. - Иван Яковлевич дотронулся до вялой руки Лядова, спросил: - Вы что, обижены?

   — Ничуть! - встрепенулся Лядов. Встал. - Белогривов организовал прорыв в высшей степени мощно и неотвратимо. Но, конечно, то, что наша дивизия действиями своей разведоперации боем отвлекла на себя значительные подвижные силы противника и облегчила прорыв всего его фронта - операцией, я бы сказал, изящной и точно продуманной, - приятно.

- Войдёт в анналы?!

- Во всяком случае, для военного искусства представляет некоторый интерес - не для историков, а для курса тактики, весьма возможно.

- Вклад в науку - это всегда хорошо! - солидно заявил Иван Яковлевич. - Я вот тысячи оперировал, но из них есть десяточек, весьма поучительный, просто сокровище. Горжусь!

- Я тоже, - сказал Лядов.

- А чего вам ещё? Герой, куда выше!

- Как Пугачёв? - спросил Лядов. - Я ведь, собственно, к нему. Высшая награда!

- Высшая! - сердито сказал Иван Яковлевич. - Полстопы я ему пока отнял. Сэкономил. А может, следовало всю! Очнется, приду, а он такой: может и по морде, скажет - отдай обратно. Протезом разве вернешь?

- Значит, что ж, вчистую?

- Какой быстрый! - рассердился Иван Яковлевич. - Я ещё с ним поканителюсь. Сохраню солидный кусок. Если, конечно, сепсиса не будет. А в крайнем случае в чем дело? Кутузову без одного глаза войсками доверяли командовать. А вы хромому доверить не захотите? Это уж извините! Я командарма дважды резал. Кое-чем он мне обязан. Скажу: давай гонорар! Назначай на полк хромого Пугачёва! А после он ещё подумает, через пару десятков лет, оставлять вас, таких, в кадрах или списывать на пенсион!

- Приказ уже есть - о повышении в звании, - сказал Лядов. - Если вы подтвердите возможность, может вступить в должность после излечения.

- Подтверждаю! - сказал Иван Яковлевич. - Устно и письменно, с приложением оттисков всех своих пальцев и печати.

- Значит, не заходить к нему?

- Дрыхнет. И пускай дрыхнет. А то опять начнет кидаться - за ногу. Не буду же бинты снимать, доказывать - кое-что солидно осталось. - Предложил: - Может, к Лебедеву зайдете? Он без анестезии, железный.

- У него там связистка, - сказал Лядов.

- Запрещено! - возмутился Иван Яковлевич. - Но пусть в порядке исключения.

- Но я вам ещё одну привез, к Пугачёву.

- -- Ну уж это извините! У меня тут не детская больница. Папы, мамы, тети, дяди!

- Она с ним все время в бою была.

- А мне плевать - где, когда, кто! Заносят инфекцию. Вот я ему за это и отрежу всю конечность. Так ей и скажите. Или она, или конечность.

- Тут ещё ротный Петухов?

- Эвакуировали в тыл. В армейский госпиталь, а может, уже во фронтовом.

- У него большие заслуги. Огонь вызвал по скоплению танков и на себя.

- Представили? Ну и хорошо.

Подошла Нелли Коровушкина, остановилась против Ивана Яковлевича, скорбно, но твёрдо посмотрела ему в лицо.

- Это ещё что за античное создание? - спросил Иван Яковлевич Лядова. - Ваша протеже? Физиономия ничего, как у скорбящей мадонны. Только чтобы у мадонны звание сержанта - это модерн!

- Я хочу видеть майора Пугачёва.

- Ошиблись, голубушка, - сказал Иван Яковлевич, - нет уже майора. Подполковник под такой фамилией имеется, но не для вас. В запретной, недосягаемой зоне. Доступ запрещен.

- Он жив?

- А мы покойничков не держим. Каждая койка на счету.

- Он будет жить?

- Это даже неприлично, - упрекнул Иван Яковлевич. - Я над ним потел, маялся, а вы, извините, так неуважительно! Что, я время на него зря бы тратил? У меня своя профессиональная гордость! Взялся, - значит, уверен. Только вот за физиономию его не ручаюсь. Может, и не тае.

Нелли наклонилась, быстро поцеловала Ивана Яковлевича:

- Спасибо. Вы такой замечательный!

Ошеломленный Иван Яковлевич растерянно спросил Лядова :

- Она что, всегда такая экспансивная? Может, что-нибудь успокаивающее дать?

- Пугачёва! - улыбнулся Лядов.

- Тут дудки - никак.

Иван Яковлевич встал со стула. Предложил Нелли:

- А ну сядьте. Хоть я и старше вас по званию, но вежливость и королям рекомендуется. - Положил руку на её плечо, сказал твёрдо и решительно: - Вы для меня не девица с этими ресницами вашими и всем прочим, а вредный и опасный нервно-возбудительный фактор для только что оперировавшегося. Его на данном этапе будет целость собственной стопы волновать, а если мне не изменяет способность к психологии, то состояние его физиономии может превалировать над стопой, как только появитесь вы. Поэтому прошу: пока всё со стопой не уладится, ваш визит исключить. Письменное общение не запрещаю! Все!

Нелли постояла молча, потом понуро побрела к машине.

Иван Яковлевич вздохнул:

- Придётся с его физиономией теперь основательно повозиться. Хотя эти пластические операции не люблю. Копотня! Вроде как лоскутное одеяло шить на ощупь. - Зевнул. - У вас больше ничего ко мне? Пойду завалюсь минуток на шестьдесят. - Помедлив, удерживая руку Лядова, сказал наставительно: - Юрий Владимирович, рекомендую решительно: в случае чего ни минуты не задерживаться. Чем раньше ко мне попадете на стол, тем мне будет легче. А то вы, генералы, при любых ранениях полагаете, что без вас бой не состоится, а потом прибываете в чем душа... Если свежак, у него и силёнок побольше, и работать на нём спокойнее, приятнее. И то всякие причиндалы приходится включать, и кровь в вену, и сердце массировать, - пульс чуть, дыхание как у новорожденного. Все это хирурга отвлекает, беспокоит. Если о себе не думаете, то хоть о нас. Тоже ведь люди.

- Хорошо! Обещаю! - сказал с улыбкой Лядов и крепко пожал Ивану Яковлевичу руку.

Когда машина тронулась, Нелли сказала, обернувшись к Лядову:

- Знаете, я решила выйти замуж.

- Да? - произнёс безразлично Лядов, погруженный в свои мысли.

- И не потому, что я жалею его сейчас, таким.

- Мотив для брака - жалость? Неосновательный, - буркнул Лядов. - Впрочем, как вам угодно.

Высадив Коровушкину в бывшем расположении узла связи, Лядов приказал шоферу ехать на КП. Сапёры ремонтировали дорогу. Дорога шла мимо многополосных оборонительных укреплений, прорванных дивизией Лядова, лесом, расщепленным, поваленным огнём артиллерии. Дорога пересекала то пространство, где было поле боя, изъязвленное разрывами снарядов, до сих пор остро, едко пахнущее остывшим, пропитавшим землю пороховым газом, потом шла мимо возвышенностей, где располагались недавно опорные пункты противника. Проходила через железнодорожную станцию, где дорожники, звеня инструментами, восстанавливали рельсовые пути.

Мощные тягачи растаскивали завалы, и один из них волок на тросе обезглавленный, в копоти, в окалине наш танк.

Дорога шла мимо водонапорной башни с осевшей кровлей и затем снова лесом, мимо огромного, с зубчатыми стенами монастыря, с высокой граненой башней с остроконечным шпилем над узкой конической кровлей, покрытой черепицей, словно бурой чешуей.

С погашенными огнями шли длинные колонны грузовиков с боепитанием, подразделения танков, артиллерии, реактивных миномётов с покатыми рамами, затянутыми брезентом.

Дорогу охраняли ночники-истребители. Они глухо, с посвистом мелькали в небесном пространстве, как призраки.

На рассвете Белогривов приехал на КП Лядова торжественный, счастливый. Двое бойцов вынесли из машины что-то длинное, бережно обернутое красным полотнищем.

Приказав развернуть, Белогривов произнёс с волнением:

- Это тебе, Юрий Владимирович, от всей нашей дивизии в знак, ну, сам знаешь чего.

Солдаты развернули красное полотнище.

На полотнище лежал полосатый пограничный столб, сломанный у основания. У основания торчала серая от времени щепа. Краска на нём выцвела, один бок столба отсырел и был темен.

Белогривов опустился на колено, склонился, коснулся губами столба, сказал:

- Группа разведки уже вышла на государственную границу. Она его и доставила. Мы посоветовались, решили - тебе, твоей дивизии.

Лядов обнял Белогривова, сказал задыхаясь:

- Прости. Степан. Завидовал как солдат, понимаешь?

Белогривов затряс крупной седой головой, прижался рыхлой щекой к груди Лядова.

- Счастлив! Не тем, что довелось стать во главе главного удара, а вот этим нашим всеобщим. Дошли! Счистили с нашей земли! Навечно! И нет выше нам с тобой награды, чем это.

Он ещё раз опустился на колено и нежно положил ладонь на пограничный столб.