Когда Петухова принесли в санбат, лишь армейский хирург Иван Яковлевич Селезнёв не терял надежды сохранить ему жизнь после множественных ранений. Потом его отправили на самолёте в тыл, во фронтовой госпиталь.

Только через полгода здесь состоялась трудная первая встреча Петухова с Соней. Пристально оглядев её, он спросил враждебно:

- Выходит, ты налегке?

- То есть?

- Значит, ничего нет? - Петухов покосился на её талию.

- Ах ты про это... - смутилась Соня.

- Может, просто не захотела себя затруднять или на аттестат рассчитывала?

- На аттестат, - сказала Соня. - Как все ППЖ - на аттестат.

- Вас понял, - сухо произнёс Петухов.

- Раз понял, - значит, точка, - твёрдо произнесла Соня и развязно осведомилась: - Значит, на поправку идешь? Организм в порядке?

- Отремонтировали, - ответил Петухов. - Питание тут подходящее.

- С весом у тебя как? Набираешь?

- В довоенной норме. А у тебя как?

- С весом?

- Нет, вообще.

- Дали звание старшины. По должности - оператор.

- А медаль за что?

- За личную отвагу, - бодро сказала Соня.

- Это по какой же линии?

- По той самой, о которой ты думаешь.

- Значит, нашла себе?

- Нашла, а как же!

- Вас понял, - тупо повторил Петухов.

- Сообразительный.

- Ну что у нас там в части нового? - с холодной вежливостью осведомился Петухов.

- Всё новое, вплоть до обмундирования.

- Навестила по указанию политотдела или личная инициатива?

- В политотделе командировку выписали.

- Ну, можешь доложить: нахожусь в полном порядке и соответствии.

- Так и доложу.

- Вспоминают меня как? Со смехом, с шуточками? - сощурился Петухов.

- Не понимаю, почему с шуточками?

- Ну, скетч, который ты со мной с КП разыграла, при всех вспоминают? Сплошной юмор.

- Может, для некоторых и так. А что, тебе смешно вспоминать?

- Смешно!

- Ну, тогда рада. «Смех содействует здоровью» - так, кажется, говорится.

- Кем?

- Не знаю. - Соня поглядела на часы, спохватилась: - Мне пора!

- Валяй! - милостиво разрешил Петухов и, вяло пошевелив рукой, произнёс равнодушно: - Ну, значит, пока !

Соня шла по палате не оглядываясь. Лицо её было бледно, сухо, глаза полуприкрыты. Но шагала она чётко, громко ступая на каблуки. И вдруг она услышала за спиной тяжёлое, словно каменное, падение, будто рухнула штукатурка с потолка или упала тумба с гипсовым бюстом.

Петухов лежал на полу около своей койки. Лежал в толстых гипсовых окаменевших бинтах и, протягивая тощие, тонкие руки, твердил:

- Обожди, обожди, я ведь только хотел тебе сказать - калека я. Значит, ни к чему тебе. Врачи говорят, снова надо кости ломать и заново складывать, а может, и зря. Не получится. Вот! Все поэтому. А так я все твои письма губами истер. Перечитывать стало даже невозможно.

- Глупый ты, глупый! - склонилась над ним Соня.

- А ты?

- И я тоже. - И тут же поспешно запротестовала: - И ещё хуже, чем глупая. Просто дура!

- Товарищ старшина, - заявила Соне дежурная сестра. - Вам следует немедленно удалиться.

- Ещё чего! - вызывающе сказала Соня и гордо пояснила: - У меня к вам направление. Аппендицит желаю резать.

- Давайте ваше направление! - сказала дежурная.

- Вот, пожалуйста.

- Но тут написано: только подозрение на аппендицит. Диагноз - общее истощение организма.

- По подозрению и режьте.

- Я вызову дежурного врача.

- Хоть самого главного!

Соню оставили в госпитале, но вовсе не по поводу аппендицита. У неё было обнаружено тяжёлое заболевание: она, пренебрегая правилами, слишком часто вызывалась быть донором, как бы в отплату тем, кто давал свою кровь Петухову, почти истекшему кровью, когда он, израненный осколками, лежал под обломками стропил водонапорной башни. Соня не сказала Петухову, что была контужена с временной потерей слуха и из связи перешла в медслужбу в санбат.

Вытаскивая из-под огня раненых, каждый раз, чтобы не было так страшно, она убеждала себя, будто вон там тот лежащий в полосе боя под обстрелом раненый солдат - это её Гриша.

У неё была раздроблена осколком коленная чашечка, при ходьбе нога моталась, и она припадала на неё.

То, что лежала до этого в госпитале, она скрыла от Петухова, чтобы он не волновался. Перемену номера почты объяснила многозначительно тем, что будто попала в особую часть.

Она была так уверена в Петухове, что не сочла даже нужным докладывать ему о своей хромоте.

Потом он говорил ей с упоением:

- Ну и что! Ты как уточка по земле: шлеп, шлеп, шлеп, шлеп. У меня даже все внутри заходится, как услышу: шлеп-шлеп-шлеп-шлеп... Даже обмираю.

- Да ведь некрасиво.

- У Венеры руки отломаны, а на неё все смотрят, восхищаются. Вот, скажем, балерина, ходит по сцене на цыпочках - красиво, а если бы все по улице так - глупость. У каждой красоты своё умное содержание. Я за что эту твою левую ногу больше другой люблю? Она же наша, фронтовая, все выстрадала, в беленьких шрамиках, прозрачненьких, словно из пластмассы. И точечки по бокам от швов.

Повторил:

- И поэтому я эту твою ногу очень сильно люблю и лучше, чем даже свою, знаю.

Соня радостно, тихо смеялась, но при ходьбе, когда шла рядом с Петуховым, пыталась идти ровно, не качаясь, хотя при этом мучительно ныло колено и судорогой сводило