Когда к воротам католического монастыря приблизилась запыленная группа солдат в эсэсовских мундирах, многие из которых были ранены, их впустили в ворота без особых расспросов, так как командованию уже все было известно о разгроме эсэсовской дивизии. И если б это были не эсэсовцы, их, естественно, сразу обезоружили бы. И тут же состоялся бы военно-полевой суд. И подразделение военной жандармерии расстреляло бы солдат, а офицеры были бы повешены в соответствии с последним распоряжением фюрера: оставляющих без приказа позиции казнить на месте.

Но эсэсовцы остаются эсэсовцами, и без специального на то разрешения общевойсковой генерал не мог применить к ним соответствующие меры.

Эсэсовцы привели с собой также пленных советских солдат и, угрожая оружием, не подпускали никого из комендантского взвода крепости близко к тем помещениям, которые самовластно заняли для себя и для пленных.

Обер-лейтенант войск СС отказался явиться к генералу до тех пор, пока не устроит своих людей.

В этом не было ничего странного. При всех обстоятельствах эсэсовцы вели себя нагло по отношению к общевойсковикам, невзирая на звание. Во всяком случае, они были хорошо вооружены и при обороне крепости, несомненно, будут сражаться как смертники. По отношению друг к другу они были крайне дисциплинированны - слышны были только редкие команды, и видно было, как молча, мгновенно они исполнялись.

Все началось ночью. Люди Лебедева напали на часовых - перекололи. Забросали гранатами караульное помещение. Но генерал, командующий гарнизоном этой крепости, заранее приготовился к её штурму и даже к бою внутри крепости.

В каждом проходе были установлены пулемёты с прикрытием из мешков с песком. Они били кинжальным огнём.

На плоских кровлях, на деревянных платформах стояли автоматические зенитные пушки: склонив длинные узкие стволы, они кассетными очередями создали непроходимую стену огня.

Лебедев все понял и сказал Боброву:

- Номер не удался! - И, горестно усмехнувшись, приказал в нескольких местах в стены монастыря, примыкавшие к каменным флигелям, заложить взрывчатку на целенаправленный взрыв, пробить проходы и уходить всем, пока темно.

Отобрав несколько человек по их добровольному согласию, заявил:

- А мы с вами останемся. Будем стекла бить. - Улыбнулся и пояснил: - На прожекторах. Чтобы дать своим уйти без подсветки. - Спросил: - Поняли?

Снял пилотку, помял в руках.

- Вы уж простите. Думал, получится. В плане все предусмотрел, даже вот, - кивнул на монастырскую стену, - чтобы по плану и смотаться, если сразу не возьмем. Губить же людей, чтобы просто так, в лоб, нет у меня права да и нужды. В прорыв вошли все силы. Слышите, наши близко... Так что мой фокус не удался. Виноват, товарищи! В пределах диверсионной вылазки могу. Но чтобы бой вести - это сфера общевойскового командования. - Сказал тихо: - Но штаны у них всех там сырые - гарантирую. А запуганный противник - уже неполноценный противник. Значит, стоило!

После целенаправленных взрывов в монастырской стене в пробоины поспешно вползли и скатились по крутой насыпи почти все, кто входил в состав группы, за исключением шестерки, которая осталась с ручными пулемётами под командованием Лебедева.

И, как он и предполагал, на углах монастырских башен вспыхнули леденящие ищущие полосы прожекторов. Рассредоточившись, шестерка расстреливала прожекторы.

Потом отступали к флигелю, стены которого, примыкающие к монастырской стене, были пробиты лазами. Но добраться до флигеля смогли только трое. Двое пали под отсечным огнём зениток. Лебедев был оглушен ударной волной и упал словно замертво. Бобров, решив, что он мертв, шмыгнул куда-то в темноту.

Лебедев очнулся от яркого света, направленного ему в лицо. Он сидел, привязанный за ноги и за груды к большому, почти тронному, мягкому резному креслу.

- Прошу! - сказал тощий седой генерал с рыцарским крестом под воротником и показал на маленький лакированный столик. - Коньяк! Сигареты.

Испытывая тошноту, головокружение, мучительную боль в затылке, преодолевая её, Лебедев налил коньяку, стараясь, чтобы при этом руки его не дрожали. Выпил, выдохнул, поносился на сигареты, осведомился:

- Очевидно, дрянь? Эрзац?

- Ого, баварский акцент! Вы немец? - удивился генерал.

- Как видите, - невозмутимо сказал Лебедев и скосил глаза на свой мундир.

- Бросьте дурака валять, - проговорил генерал с полуулыбкой. - Постарайтесь быть молодцом. Итак?

- Позвольте узнать: давно в армии? - вежливо спросил Лебедев.

- В первую мировую командовал батальоном.

- Так какого черта идиота из себя строите?

Генерал встал, поднял голову Лебедева, сунул ему под подбородок пистолет, как рычаг, затем поднес пистолет к лицу Лебедева, повторил:

- Ну?!

Лебедев наклонился и с силой дунул в ствол пистолета, так, что свистнуло, и по-детски обрадованно усмехнулся.

- Вы храбрец! - строго сказал генерал, оглянулся на офицера, приказал: - Прошу!

Офицер взял стул. Сел, широко расставив длинные ноги, вынул парабеллум, прицелился.

- Возьмите «зауэр». А то напачкаете! Начинайте.

Офицер послушно засунул в чёрную лакированную кобуру парабеллум, вынул из заднего брючного кармана «зауэр», прищурился, прицелился и выстрелил в Лебедева. Оглянулся на генерала, тот кивнул:

- Благодарю вас.

И, обращаясь к Лебедеву, снова повторил:

- Итак?

Лебедев посмотрел на столик.

- О, пожалуйста!

Генерал подошёл к столику, налил рюмку, с полупоклоном передал Лебедеву. Лебедев одним глотком выпил, поморщился.

- Всё-таки коньяк у вас дрянь!

Генерал взял бутылку, показал на этикетку:

- Ошиблись! Французский!

- Испанский! - метнув быстрый взгляд, сказал Лебедев.

Лицо генерала обрело настороженное, напряженное выражение.

- Вот вы где побывали! Так будете говорить?

Выждал, приказал офицеру:

- Повторить!

Теперь левая нога Лебедева дрогнула, пробитая пулей.

Удерживая прерывистое дыхание, Лебедев оглядел стены, увидел на одной из них распятие. Повёл на него глазами, облизывая пересохшие губы, скривил их в усмешке:

- Вы что? Как его, только с поправкой на современность?

Генерал тоже посмотрел на распятие, предупредил строго:

- Не кощунствуйте!

Но смутился, добавил сердясь:

- Мы поступаем крайне гуманно, но есть предел всему. - Приказал: - Опустите руку!

- Прошу! - передразнил генерала Лебедев.

И вместе с новым выстрелом пришло мгновенное беспамятство.

- Налейте ему! - сказал генерал.

Офицер подал рюмку. Но ещё живой, другой рукой Лебедев выбил ее.

- Смотрите, сколько в нём энергии! - воскликнул генерал.

Офицер, прижав к рукаву Лебедева ствол, выстрелил. Но Лебедев выдержал и это. Все боли от ран слились в одну, и он как бы колыхался в этой боли.

Генерал, усевшись на диван в противоположном конце комнаты, курил, молчал. Лицо его не то покрылось брезгливыми морщинами, не то стало угрюмым, старчески озабоченным от бессонной усталости.

- Труп ваш будет сожжен в бункере, - говорил он монотонно и глухо. - Обольем бензином и сожжем. Остатки спустим в канализацию.

- В этом вы напрактиковались в лагерях. Уверен, все будет выполнено технически грамотно, - выдохнул Лебедев. - Ничего нового.

- Новое то, - сказал генерал, - что допрос ваш мы постараемся оставить в тех наших бумагах, которые не представляют ныне особой ценности. Но ваши будут иметь удовольствие с ними ознакомиться. Фронт прорван, не так ли? Вот этот мусор мы и оставим. - Попросил адъютанта: - Откройте, пожалуйста, окна, скверно пахнет от вашей пальбы. Благодарю! - Пожевав губами, подумав, генерал продолжал: - И конечно, в этом мусоре обнаружатся бумаги, касающиеся вас. Ваши показания! И те, кому вы так отлично служите, - генерал при этом чуть склонил голову, словно признавая заслуги Лебедева, произнёс отрывисто: - убедятся в том, что вы изменник, со всеми вытекающими для ваших родственников последствиями.

- А у меня нет родственников, - сказал Лебедев.

- Жаль, - протяжно произнёс генерал. - Одинокий человек умирает в одиночестве, презираемый своими соотечественниками. Что может быть более жалкого, постыдного и бессмысленного, чем такая смерть?! - Он задумался, как бы в замешательстве. - Ну что я могу вам предложить? В сущности, вряд ли ваши показания, даже честные, будут иметь для нас в данной ситуации значение. Кроме того, - генерал развёл безнадёжно руками, - нуждаетесь после экзекуции в длительном лечении. Конечно, вы полагаете, что даже если вы нам и дадите показания, мы вас... ну, вы сами понимаете ... Но я после всего высоко ценю вас. Как особую .личность. И готов сохранить жизнь. Вы человек, несомненно, мыслящий, военный и отлично знаете: мы лишены возможности в какой-либо полезной для нас мере воспользоваться вашими сведениями. Повторяю: ситуация, увы, не та. Только по долгу службы не приказываю - прошу. Не принуждайте нас совершить крайность, тем более что ваша честь ничем не будет запятнана: вы сообщите уже бесполезное для нас. Подумайте! Прошу... Ну как более опытный в жизни и старший по возрасту. Я военный не только по призванию, по наследственному долгу. По своим этическим взглядам я чужд того, что привнесено в мою страну главенствующими в ней политиканами. Армия есть армия. Она моя святыня, мой повелитель и совесть...

- Гитлер капут! - усмехнулся Лебедев. - Уже заразились от своих же. На ходу перестраиваетесь!

- Грубо и глупо, - сказал генерал вставая. - Очень сожалею, но вынужден все повторить. Последовательно, с самого начала. - Повелительно взглянул на офицера. Тот уселся на стул, упористо расставил ноги, прицелился...

И вдруг за окнами послышался громкий странный скрипящий шорох, ритмичный стук, будто кто-то стучал пальцем в гудящую огромную фанерную перегородку. И затем раздался мерный, жесткий, словно механический, голос, твёрдо, чётко, требовательно выговаривающий каждое слово:

- Генерал фон Лебке! Советское командование при немедленной безоговорочной капитуляции вашего гарнизона гарантирует вам жизнь и всему вашему личному составу! В противном случае открываем огонь, подвергаем бомбовому удару авиацией. Сигнал о принятии вами ультиматума - опущенный флаг с башни, на что дается десять минут. На выход сложившего оружие гарнизона крепости - пятнадцать минут.

Треск, скрипение, пауза, и затем тот же грозный голос:

- Если в течение десяти минут вами не будут отпущены захваченные советские военнослужащие - капитан Лебедев и другие, наш ультиматум отменяется. Время - моё! Шестнадцать часов сорок минут!

Включенный метроном стал гулко отсчитывать секунды.

Генерал переглянулся с офицером.

Лебедев, бледный, с синюшным лицом, сидел осклабившись.

В комнату вбежал офицер.

- Господин генерал! Солдаты хотят бросать оружие. Я приказал направить на них пулемёты.

Снова заскрипело за окнами. И размеренный голос произнёс:

- Советское командование ждет! Сейчас будет дан пристрелочный залп - упредительный. Ультиматум не отменяется.

Голос заглох в реве рвущихся где-то невдалеке снарядов. От ударной волны с дребезгом посыпались стекла, сорвало занавеси.

Генерал сел на диван, разбросав ноги.

- Опустите флаг! - сказал он бесцветным голосом. - Гарнизон капитулирует. Я не палач своих солдат! - сорвался он на визг. - Тем более что это не солдаты. Сброд, дрянь, трусы, изменники... А этого - на носилки, и вон. Впрочем, вызовите врача - быстро перевязать. Чтобы явно было: помощь раненому оказана. И трупы тоже на носилки. Кто будет сопровождать, доложите: русские сражались храбро. Пленных нет. Кстати, любой опытный военный по характеру ранений определит: никто из них не был подвергнут казни.

- А этот? - спросил офицер и положил руку на кобуру, - По-видимому, он и есть капитан Лебедев.

Генерал на мгновение задумался.

- В сущности, кто он? Диверсант. И то, что он испытывал, в границах милосердия. По нашим положениям вражеский разведчик заслуживает этого. Я военный и подчиняюсь законам военного времени, - успокоительно сказал он и приказал: - Несите.

- Но я исполнял только ваши приказания! - спохватился офицер.

Генерал посмотрел на него насмешливо:

- А я находился под давлением вашей службы - гестапо. Впрочем, у вас найдутся другие документы - советую на всякий случай. Но не ручаюсь, что буду брать чир-либо на себя.

Подошёл к окну, прислушался к мерному стуку метронома. Офицер мягко, тихо подошёл сзади и выстрелил в седой висок генерала. Потом бросил рядом с упавшим свой пистолет и быстро вышел из комнаты, на ходу разрывая бумаги, которые он доставал из внутреннего нагрудного кармана своего мундира.