Соня Красовская дежурила на НП командующего артиллерией. Держала на связи какого-то наблюдателя, забравшегося не то на колокольню, не то на высокую каменную башню. Наблюдатель корректировал оттуда огонь наших тяжёлых дальнобойных орудий, которым давал команду с выдвинутого к переднему краю временного КП сразу по нескольким полевым телефонным аппаратам сам генерал, командующий артиллерией, по данным, получаемым от наблюдателя.

Генерал досадливо замотал курчавой головой и, сняв наушники, брезгливо протянул их Соне, спросив повелительно, гневно:

- Почему связь прекратилась? Почему, я вас спрашиваю?

Соня старательно и безуспешно стала вызывать наблюдателя. Вдруг в наушниках зашуршало, и внезапно прозвучал голос, такой знакомый:

- Лейтенант Петухов! Продолжаю целеуказания!

И Соня вынуждена была сразу же снять наушники и вместе с голосом Петухова отдать их генералу. И тот повторял получаемые от Петухова данные сразу в две телефонные трубки, которые он держал в обеих руках. Иногда генерал переспрашивал нетерпеливо, зло в микрофон, приделанный к наушникам:

- Как? Повторить! Не частить! Приказываю! Раздельно, чётко!

И Соня обиделась на генерала за то, что он так грубо обращается к Петухову, словно тот в чем-то виноват перед ним.

Лицо у генерала было набрякшим, багровым, он смотрел на Соню невидящими сердитыми глазами, морщился, сипел:

- Петухов! Приказываю не частить. Напоминаю: каждый залп денег стоит. Требую строжайшего внимания.

- Да что вы на него кричите? - не выдержав, вдруг воскликнула Соня. - В него же там тоже стреляют!

- Что? Молчать! - приказал генерал и смущенно поправился: - Это не вам, лейтенант Петухов. Прошу прощения. Не отвлекаться.

И вот генерал снова свирепо затряс головой, но лицо его приняло жалобное, потерянное выражение:

- Слышимость! Что у вас там со слышимостью? Петухов! Вы слышите меня? - Генерал замахал трубками полевых телефонов, зажатыми в кулаках, произнёс повелительно: - Да тише вы! Все тут тише! - Стал молить: - Петухов! Товарищ Петухов! Да что у вас там такое? Так, ясно. - И, подняв к губам зажатую в кулаке телефонную трубку, отдал команду: - Поднять штурмовую группу в направлении водонапорной башни, атаковать. На водонапорной башне рухнуло от попадания мины перекрытие. Завалило нашего лейтенанта. Доложить об исполнении.

В другую трубку он приказал батарее открыть отсечный огонь для обеспечения продвижения группы и безопасности наблюдателя.

После этого генерал тяжко осел на скамью и просительно, жалобно осведомился:

- Закурить у кого есть? - Пояснил: - Думал, окончательно брошу. - Приложил ладонь к груди: - Сердце! Запретили под страхом смерти. Но вот, выходит, нельзя без курева. - И, склонившись, почти касаясь губами холодной сетки микрофона, произнёс виновато, сконфуженно: - Товарищ Петухов... Ты меня слышишь? Выручку к тебе послал. Так что лежи пока, отдыхай. Извини, не то слово. Это я для твоей бодрости сморозил. Твоя работа: горят танки, отсюда дымы видно. Только держись, голубчик... Приём... Что? - Обернувшись, генерал спросил: - Это у кого позывные «сено»? - Повторил строго: - Может, его батальона?

- Не сено, а Соня, - сказала Соня и самовластно сняла с головы генерала наушники с прикрепленным к ним микрофоном в эбонитовой оправе.

- Это ты? - спросила она шепотом. - А это я, Соня. Рад? И я рада. Прости, но это правда. Рада! Рада, что тебя сейчас слышу, и каждое твоё слово я чувствую, как тебя самого, как, знаешь, когда... Люблю всего - слышишь?

Генерал встал и сипло приказал:

- Кто не на связи - на выход!

А сам тяжело опустился на табурет.

Соня только нетерпеливо повела плечом, продолжая нежно гладить наушник, где слабо, едва слышно звучал голос Петухова. Она говорила так, будто здесь никого не было, а был только он один.

- Ты знаешь, Гриша, - громко говорила она. - Я притворялась, будто не очень счастлива, а я очень счастлива, на всю жизнь, тобой. Я не умею выдумывать. Это ты меня выдумал, а не я тебя. Я только с тобой и для тебя. Я только тебя сейчас чувствую, и я тебе скажу: я тебя стыдилась и стыдилась говорить, а сейчас скажу, не чувствуя никакого стыда. Тебе было стыдно, а мне нет. Я этого хотела... Знаешь почему? Чтобы только доказать, что мне для тебя ничего не жалко, а другого у меня ничего нет, кроме себя самой, чтобы доказать. Ты понял? Доказать, что люблю. Хотя мне было плохо, стыдно, что я так доказала - сразу. А как ещё, если это считается главным? А я говорила тебе, что это не главное, - врала. И ты обязан жить! Не из-за меня только. Я знаю, он будет и будет как ты, я знаю, чувствую, знаю. Значит, не смеешь.. . Крови тебе перельют сколько хочешь, это пожалуйста. Санинструктор консервированную в ампулах тебе понес, так генерал приказал лично. Он тут сидит, говорит: «Если девочка, лучше имя Виктория, победа». Тебе плохо? Только наушники не снимай! - закричала она в отчаянии. - Нет, я хочу говорить, я ещё самое главное не сказала. Тебя же завалило, могут не заметить. Только слушай. Пожалуйста, не снимай наушники, я буду с тобой, всё время с тобой, до конца... Ах нет, нет! До конца, пока за тобой наши не поднимутся. Какой ещё может быть конец? Не смей, слышишь, не смей! А то меня не будет раньше, чем тебя. Скажи что-нибудь! Приём! Говори же, Гриша, не молчи, не молчи! - молила она, припадая лбом к грубым доскам стола с телефонными аппаратами.

Генерал встал, подошёл и потребовал:

- Разрешите!

- Нет! - сказала она злобно. - Нет.

И вдруг улыбнулась нежно:

- Гриша, слышишь? Ну, конечно, больно, когда кости сломаны. Я даже удивляюсь, зачем ты в памяти. Лучше поддаться и обеспамятеть, тогда не больно будет, и наберёшься сил. На меня не обращай внимания, я все равно буду говорить, как будто ты спишь, а я тихо-тихо, только для себя одной. Пожалуйста, не отвечай, но только не очень долго... Я тогда все равно как без памяти была. Ну как будто умерла. От страха? Только от другого совсем страха, боялась, что тебе не понравлюсь. И потом на мне тогда солдатское бельё... Это же некрасиво. Я все про бельё думала, и от этого такая была оцепенелая. От страха, что тебе противно станет. Хочу, чтоб ты знал, что я тогда переживала. Ничего не стыдно.. Говорю, чтобы ты знал. У меня перед тобой нет на всю жизнь стыдного, нет и не будет. Понял? Потому что ты и я - как два дерева от одного корня. Это я сейчас впервые так сказала, потому что так чувствую тебя. Это я тебе признаюсь на всю жизнь - какой ты мне. А потому я не желаю без тебя жить. Это твёрдо. Не будет тебя, не будет меня. Так и знай! Да нате вам пистолет, что вы пристали! - озлобленно бросила Соня генералу. - Будто другой не могу достать! Или пойду в рост на передний край, и всё... Гриша! - воскликнула она с отчаянием. - Гриша! Ты почему не дышишь? Дышишь? Дыши! Больно! Ты про факира вспомни, которому через грудь грузовик переезжал, а он ничего. Ты же сам про цирк рассказывал. Я понимаю - балка тяжёлая, может, железная. Но грузовик ещё тяжелее. Ты про факира думай. Сосредоточься, а я тихо-тихо, так, чтобы только мой голос.. А вот генерал пришел, - сказала Соня бодро. - Товарищ генерал, вот пожалуйста! Петухов все на связи и молодцом держится.

Генерал протянул к наушникам руку, произнёс робко:

- Если вы не возражаете...

Приосанясь, зычно произнёс в микрофон:

- Генерал-майор Зыков! Докладывайте самочувствие, приём. Все ясно. От лица командования... Так, так, понял.

Генерал кивнул головой, веки его опухли, набрякли, моргая, он твердил:

- Заверяю: все будет в полном соответствии, лично прослежу. - И вдруг хрипло и устало сказал: - А меня, знаешь, Петухов, жена ещё в сорок первом бросила, и не сожалею. Не было у меня с ней вот такого, что я здесь, извините, слышал, этакого настоящего. Так что держись, голубчик!

Генерал обернулся к Соне. Из закушенной губы её текла кровь, лицо сизо-бледное, запрокинутое. Она медленно сползала на скамью. Генерал еле успел подхватить ее.