Командарм прибыл на КП генерала Лядова, откуда тот руководил прорывом разведгруппы Пугачёва.

- Ну что ж, - сказал командарм, - поздравляю. Дам приказ о введении в бой главных сил, поскольку у вас складывается благоприятная обстановка для нанесения главного удара именно отсюда. Кроме того, даю Солнцеву и Лебедеву приказ начать немедля наступление партизанских частей в указанном им направлении.

- Если позволите? - вежливо осведомился Лядов.

- Ну? - произнёс командарм. - Что ещё?

- Партизанам наступать немедля самое время, - сухо сказал Лядов. - Батальон Пугачёва может быть уничтожен многократно превосходящими силами противника, переброшенными с другого плацдарма.

Командарм оглянулся, приказал адъютанту:

- Быстро! Связь по рации с Солнцевым - Лебедевым. - Поморщился: - Как там их позывные! Наступать немедля. - Стремительно обернулся н Лядову: - Что ещё?

Лицо Лядова приняло угрюмое выражение, он произнёс медленно и тихо:

- А с назначением моей дивизии для нанесения удара на главном направлении просил бы повременить.

- Это почему же?

- Полагаю, выгоднее направить приданные силы в район расположения дивизии генерала Белогривова. Предполагаю, что противник снял или снимает значительные силы с направления дивизии генерала Белогривова и перебрасывает или перебросит их на меня.

- Вы что же, уступаете возможность быть во главе направления главного удара?

- Не уступаю, а поступаю так, как положено поступить военачальнику во имя победы в общем сражении наших сил.

- М-да, - сказал командарм и, пытливо взглянув в глаза Лядова, спросил тихо: - Но всё-таки щемит?

- Щемит, - так же тихо отозвался Лядов.

Командарм, вздернув резко подбородок, спросил:

- Ну как там? С партизанами?

Подскочил адъютант, доложил:

- Связь установлена, приказ принят. Партизаны выступили.

- Так, - задумчиво сказал командарм, скосил глаза на адъютанта. - Соедините с Белогривовым. - Посмотрел на Лядова: - Юрий Владимирович! Я не могу пренебрегать вашим мнением, но пока в предварительном порядке даю команду Белогривову быть в готовности наступать всей дивизией полностью. За это время переброшу приданные вам подвижные соединения, артиллерию и прочее... С ВВС также соедините, - бросил он адъютанту.

Переговорив с вызванными на провод, командарм опустился на железный ящик из-под мин крупного калибра, закурил, вздохнул.

- Сожалею, Юрий Владимирович, что лишаю вас такой возможности. Но примите от меня глубокое солдатское уважение. - Передернул плечами: - Хотя мы ещё поглядим, возьмем на зуб, как всё будет складываться. Пока новых подтверждений о переброске частей противника с плацдарма Белогривова нет.

Связист поднял голову и, обращаясь к Лядову, доложил:

- Товарищ генерал-майор, комбат Пугачёв! Слышимость на двойку!

Лядов приложил трубку к уху, присел на дно окопа, прикрывая раструб микрофона ладонями, сложенными ковшиком, сказал громко, внятно:

- Генерал-майор Лядов на проводе. Докладывайте!

Слушая, он кивал головой так, словно его били по

затылку. Потом поднялся, лицо стало серым.

- Я прав! Пугачёв ведет бой с большими свежими силами. Говорит, ещё продержится. Врёт! И сам знает, что врёт!

Командарм обернулся:

- Вызвать авиацию! Штурмовиков! Удар по расположению станции!

- Подождите! - поднял руку Лядов. - Это что же, у них там ближний завязался? Нельзя же но своим ударять.

- Отставить! - приказал командарм. И с растерянностью скорбно сказал: - Хоть самому с автоматом к ним. Вот бойцы! Неужели потеряем?! - Крикнул повелительно: - Вызвать ВВС! Истребитель с вымпелом, бросить вымпел партизанам, чтобы маршем, бегом выходили к станции.

Обратившись к начальнику разведки, спросил зло:

- А вы что? Должна быть у вашего Лебедева рация. Вызовите! Прикажите, чтобы немедля...

- Ясно! - отозвался начальник разведки и не пошевелился.

- Ну что вы? - крикнул командарм.

- Он уже вступил в бой ... - сказал начальник разведки. - Получена шифровка.

- Шифровка! - брезгливо заметил командарм. - Время тратите на всякую кабалистику, - и все же благодарно улыбнулся.

Силы обороняющегося батальона иссякали, когда внезапно с тыла атакующих частей противника началась пальба залпами, плотный пулемётный огонь, по сливающемуся гулу подобный стуку сотен отбойных молотков, рушащих бетонную стену.

Вытирая пот со лба, Пугачёв спросил Петухова:

- Это что, мне мерещится?

- Да нет, я тоже вроде как слышу, - неуверенно ответил Петухов. - Стреляют!

- Барышня! - повернулся к Коровушкиной Пугачёв. - Запросите там комдива. Выходит, наши в обход пошли. - И, кивнув на радистку, воскликнул удивленно: - А она ничего!

- Красивая, - тихо сказал Петухов.

- Да плевать мне на это! - рассердился Пугачёв. - Говорю: держится как надо. Вот тебе и чудное оптическое видение, как писал Пушкин!

- Это партизаны! - подняла сияющие глаза Нелли. - Партизаны к нам прорвались на выручку.

- Что за слова - на выручку! Да ещё партизаны! Я думал, наша дивизия.

И уже без команды выскакивали бойцы из окопов и били на ходу вслед отступающему противнику, зажатому между обороняющимися остатками батальона и лавиной наступающих партизан.

- Ты вот что, - сказал Пугачёв Петухову, отряхивая пыль со своего обмундирования и охорашиваясь. - Пока мы тут будем обниматься, целоваться, полезай на водонапорную башню и наблюдай с неё, как и что. Рацию мы тебе из запасных выдадим и нитку протянем. Так что жми, дорогой! Хоть партизаны и подоспели, но я не верю, что противник с реверансом покинет... Он ещё даст нам перцу. Значит, валяй! Бди!

Петухов ушёл в сопровождении связиста и бойца, несущего на лямках рацию.

Партизанская часть спасла остатки батальона Пугачёва, но Пугачёв встретил полковника Солнцева, притворяясь, будто бы не знает, что тот полковник. Снисходительно улыбаясь, протягивая руку, вызывающе осведомился:

- Что? Пришли? Примазаться к чужому успеху?! А мы в атаку кинулись, слышим - партизан лупят, надо выручать.

- Благодарю вас! - вежливо сказал Солнцев и, оглядывая поле боя, траншеи в оползнях, разрушенные, опаленные горячим пеплом, пронзенные осколками, заваленные сотрясенным грунтом, болезненно поморщился, произнёс тихо, сострадательно: - Досталось вам?

- Не нам, а им! - Пугачёв гордо вздернул облепленную сырыми от крови, бурыми бинтами голову, повёл взглядом: - Видали, сколько их накидали и оптом и в розницу? Ну и по пути сюда навалили свыше нормы. - Спросил резко: - Потери есть?

- Да, - сказал Солнцев.

- Можем оказать помощь, - хвастанул Пугачёв. Приказал кому-то: - Позвать санинструктора!

- Он же ранен, - напомнил боец.

- У нас полевой госпиталь, - сказал Солнцев. - Разрешите и ваших раненых эвакуировать.

- Ладно! - великодушно согласился Пугачёв и не удержался от того, чтобы не бросить: - С комфортом воюете, ай да партизаны! - Спросил ехидно: - Может, у вас и зубной врач есть? А то дало по башке, от сотрясения пломба у меня выпала.

С такой же армейской гордостью держались и солдаты батальона Пугачёва. Когда первый порыв радости миновал, они, насупленные и озабоченные, пошли в свои траншеи и стали молча исправлять разрушения, причиненные на оборонительных позициях, и отделённые отдавали нарочно громкими голосами команду так, словно партизан здесь и не было и земляные работы для них сейчас главное.

Конюхов, низко согнувшись, умывался из фляжки одной рукой, от изнеможения не замечая того, что умывается в очках.

Все эти беспрерывные восемнадцать часов боя он находился рядом с Пугачёвым и был немало удивлен его спокойной распорядительностью и точно рассчитанной организацией боя, соответствующей тем таблицам, которые Пугачёв составлял и поэтапно рассчитал на минуты и на число расходуемых боеприпасов на каждое препятствие.

В любой обстановке Пугачёв, чутко сообразуясь с обстоятельствами, мгновенно набрасывал схемы расстановки огневых средств, вручал связным, произносил кратко:

- Вот, все здесь нарисовано, как на картинке, стрелами указано по минутам перемещение, в скобках количество снарядов по каждой цели - передать устно. За перерасход боеприпасов вычту орденами и медалями. Вали! - И хлопал связного ниже спины - для бодрости и внушения, что все идёт весело, как надо.

Следя в бинокль с наблюдательного пункта за действиями танков, самоходок, пехоты, видя, как точно ложатся снаряды приданного артиллерийского дивизиона, Пугачёв говорил восторженно:

- До чего здорово научились слаженно воевать, будто из всех одна единодействующая машина скомплектована и сама по себе работает!

Откашлявшись, Конюхов произнёс:

- Берет верх тот, у кого величайшая техника, организованность, дисциплина и лучшие машины.

- А что, верно! - согласился Пугачёв.

- Это Ленин! - напомнил Конюхов.

Хотя Пугачёв и не знал этих ленинских слов, сказал сердито:

- И без тебя знаю! По нему и воюем, а как же ещё!

Вплоть до оборонительных боёв на железнодорожной станции Пугачёв, перебираясь с одного наблюдательного пункта на другой, отсиживаясь в углубленных в полный профиль укрытиях, руководил оттуда боем и, словно оправдываясь перед Конюховым за столь для себя необычную самоохранность, кивал на радистку Нелли Коровушкину, говорил иронически:

- Видали, какую куклу мне придали! Вся в ресницах. Приходится беречь как особую госценность. - Хмыкнул: - И ещё для какого-нибудь ферта.

Нелли крикнула:

- Самолёты!

- Ну и что! Наши порхают!

- Прикажите дать дымовыми целеуказания, - повелительно сказала Нелли.

- Смотрите, соображает!

Отдав команду, Пугачёв спросил:

- Где нахваталась?

- Отец в дальнебомбардировочной!

- Что же он вас к себе не взял? Выдал бы там замуж за какого-нибудь героя воздушного пространства.

- Когда мне понадобится, я сама найду мужа, - высокомерно заявила Нелли, - по собственному вкусу и разумению.

Услышав шелест приближающейся мины, Пугачёв мгновенно как подкошенный упал на Коровушкину и, прижимая её ко дну окопа, распростерся над ней. Комья обожженной земли обрушились на его спину. Поднявшись, сводя ушибленные лопатки, отряхиваясь, с покрасневшим лицом, не оборачиваясь на радистку, спросил:

- Ну как вы там? Не сильно помял прическу?

- Вы спасли меня!

- Ну вот ещё! - буркнул Пугачёв, передернув плечами. - Струхнул, и все, обыкновенный животный инстинкт самосохранения.

Но во время боя на железнодорожной станции к Пугачёву вернулась прежняя его повадка. С ручным пулемётом он вёл поединки, выскакивая из укрытия, перебегая то к петеэровцам, то к станковым пулемётчикам, сам вёл огонь из «сорокапятки».

Кричал задорно:

- Я, ребята, никого на героизм не подстрекаю! Бей только аккуратно, прицельно, по-научному, и наш верх!

- Товарищ майор! Вы же ранены!

- Ерунда! У меня на башке кость броневая, подкалиберный не возьмет, пуля отскочит!

Указывая на повергнутый таранным ударом танка паровоз бронепоезда, говорил с упреком:

- Вон как танкисты воюют! А мы смирненькие. Зарылись и только пулями.

Он носился по позиции, появляясь в дыму, в огне, в пламенных гейзерах разрывов, являясь туда, где труднее всего складывалась обстановка.

Грозно орал, шутил, ерничал, спрашивал:

- Ребята, Гитлера видели? Тут он теперь околачивается. Кто поймает - от меня пачку «Казбека», а пока лупи всех, кто на мушке, там разберемся, кто из них Гитлер.

Сказал строго Конюхову:

- Сейчас людьми не командовать надо, а быть как все. Каждый соображает, что от каждого зависит и на каждом держится.

Заскочив в капонир, где лежали раненые, присел, закурил, угостил всех, кто ещё имел силы курить, поднял голову, указал рукой на медного цвета луну, произнёс задумчиво:

- Интересно, какой на ней климат, могут на ней люди жить или она просто сплошная пустыня Сахара? Или, наоборот, застыла вся, как наш Северный полюс?

- Как дела, товарищ комбат? - спросил санинструктор.

- Дела?! Вот луной интересуюсь, - ответил он беспечно, вздохнул, потянулся: - Ну, я пошёл, а то без меня там соскучатся. Противник все ж таки пока не уходит. От паники, что бой проигрывает, на нас ещё пока кидается.

Он сильно похудел, Пугачёв, за эти восемнадцать часов беспрерывного боя. Лицо его старчески подсохло, обозначились запыленные морщины на лбу, возле глаз, продольные борозды на впавших щеках. Но чем изможденней он выглядел, тем энергичнее вёл себя, внушая людям озорную отвагу, уверенность. А вот сейчас, поздоровавшись с Лебедевым, слушал его, полузакрыв глаза, ссутулясь, перебирая пальцами разутых отдыхающих ног.

Лебедев докладывал сухо, кратко:

- Большую часть своих вывожу, партизаны не приспособлены к позиционному бою. У нас задание по разрушению железнодорожных путей, по перекрытию коммуникаций, налеты на транспорты и прочее.

- Значит, утекаете! - сказал Пугачёв равнодушно.

- Значит, действуем в соответствии с приказом! - спокойно поправил Лебедев. - Около роты бывших военнослужащих оставляю под вашим командованием. Всех раненых, как я вам уже доложил, забираю с собой. Есть ко мне вопросы?

- Есть! - сказал Пугачёв. - Видал? Башня от взорванного танка на земле лежит. Можете её с собой уволочь?

- Это зачем ещё? - удивился Лебедев.

- А затем, что она героическому экипажу принадлежит, тому, который бронепоезд старанил. Читал на ней надпись? Ну, все равно. Для нас всех это реликвия священная. И для других тоже - на все века. Дошло? - Пообещал: - Тягач дам. Нам все равно отсюда обратного хода нет.

- Будет выполнено! - сказал Лебедев.

Сидя на земле, не вставая, Пугачёв подал ему руку.

- Ну, вали диверсуй, а мы тут побудем, посторожим казенное имущество. Успех нас пока только лизнул, до торжественного поцелуя в щечку перед всем строем ещё пулять и пулять. Так вот...

И стал неторопливо обуваться.

Лебедев вернулся к своему отряду. К нему подошёл Бобров. Губы опухли, выворочены, говорит с трудом, словно жует вату, гимнастёрка и даже брюки в бурых пятнах. Но это не его кровь.

Когда Нюра Хохлова со своей рацией находилась в земляной щели, поджидая Боброва, она вынула из нагрудного кармана круглое зеркальце и, повернувшись спиной к той стороне, где находился противник, стала глядеть в зеркальце, напускать из-под пилотки себе на лоб челочку, чтобы выглядеть позатейливей, когда придёт Бобров.

Фашистский снайпер поймал в прицел сверкнувший блик зеркала, нажал на спусковой крючок, и Нюра упала на дно окопчика, словно в могилу, замертво.

И здесь её, мертвую, нашёл Бобров, она сжимала в руке круглое зеркальце.

Он принес её на руках, опустил на землю, лег рядом и, хрипло, лающе рыдая, бил кулаками по земле и кусал землю. И когда подошли бойцы с лопатами, Бобров вскочил, заорал исступленно:

- Не трогай! Убью!

Потом исчез надолго, вернулся покалеченный, со связкой немецких касок, швырнул их в кусты, спросил:

- Где?

Ушёл к могильному холмику и долго по-своему укладывал на нём землю, утыкаясь лицом в неё, замирал безжизненно.

Лебедев внимательно прислушался к невнятному беззубому бормотанию Боброва, кивнул:

- Хорошо, оставайтесь с Пугачёвым. Ему будет трудно.

Вынул карту, показал на ней какую-то отметину:

- Вот здесь она.

- Я и слепым это место найду, руками, на ощупь, - глухо сказал Бобров.