Как выглядят исходные, когда их покидает пехота для атаки? Лежат скатки шинелей, котелки, вещмешки и недочитанные книги, заложенные травинками на тех страницах, где солдата застиг сигнал к атаке. И ещё множество окурков, втоптанных поспешно в землю.

Пехотные подразделения ночью вышли из траншей и залегли перед решающим броском на исходной.

Танки с посаженным на них десантом, самоходки, артиллерия на тягачах рванулись одновременно, когда тихое небо пронзили две зеленые ракеты. И в мгновение словно само небо треснуло, лопнуло, обрушилось, залило пожаром. От огневых потоков «катюш», гула дивизионной артиллерии, шороха «Илов» в небе, басового ворчания тяжёлых бомбардировщиков и сотрясающих пространство земли орудий больших калибров. И, как расплавленная лавина, содрогалась земля там, куда падали, рушились бомбы, снаряды, озаряя ночное небо багровым трепещущим пламенем.

Ударная разведывательная группа рванулась на назначенную ей полосу, словно в пожар, в агонию, вызванную землетрясением.

Зашпаклеванные танки с жестяными выводами от выхлопных труб шлепнулись в реку, как гонимые слепнями быки, и, вздымая гусеницами высокие, плоские, грязные фонтаны, вылезли, скользя, на тот берег.

Сапёрное подразделение словно стряхнуло с танков, люди закопошились, налаживая переправу из брёвен и настилов, которые волокли за собой танки на толстых тросах.

И здесь сапёров сменил десант подразделения пехоты. Держась левой рукой за скобу башни танка, Петухов, прижимая правой к груди автомат, видел, как из реки стали вздыматься столбы чёрной воды от снарядов противника.

Танки шли вслед мечущемуся впереди огненному валу.

Сминая проволочные заграждения, танки медленно, осторожно перевалились через первую траншею. Здесь Петухов со своими бойцами покинул машины.

Против ожидания бой тут оказался кратким. Противник оставил только незначительные заслоны. И Петухов понял, какой капкан изготовил враг. Он отвёл свои войска в глубину, рассчитывая на то, что наш артогонь обрушит всю свою мощь на обезлюдевшую полосу. Петухов подполз к связисту и передал в дивизию о своем открытии.

В траншеях шёл рукопашный бой. Но Петухов, весь сжавшись, со страхом ждал, прекратят ли наши огонь, столь спасительный для его бойцов, но столь не соответствующий силам оставшегося здесь противника, или будут расходовать зря боекомплект, не поверив ему, Петухову, пока сверху не отменят приказ.

И когда внезапно тяжестью обвалилась на всех тишина, разрываемая только пулемётными и автоматными очередями, многие бойцы подумали, что дивизия оставила их без мощной огневой поддержки.

И Петухов от солдата к солдату передавал по цепочке, чем вызван этот перерыв в огневой поддержке, радуясь и обретая снова не только смелость, но и новое воодушевление оттого, что высокое командование поверило ему.

Но силы противника, оставленные для заслона в первой оборонительной полосе, были всё-таки значительны, и ближний, рукопашный, бой велся на ней так, словно и не существовало ни танков, ни самоходок, ни авиации, ни реактивных миномётов.

С первобытной яростью и свирепостью в темноте ночи, прожигаемой только вспышками выстрелов, дрались в траншеях.

Оставшиеся в окопах фашисты знали, что они приговорены, как смертники, и бились, как смертники.

И когда подразделение Петухова вырвалось к повой оборонительной полосе, их встретил плотный, хорошо организованный шквал огня. Подразделение залегло в захваченной траншее, заваливаемое комьями земли от близко рвущихся снарядов и мин.

Тогда Петухов, припав, задыхаясь, к трубке полевого телефона, жалобно, нищенским голосом пролепетал:

- Теперь бы в самый раз огонька по ним побольше, вышли к главным сосредоточениям, пожалуйста. Обозначаю себя ракетой: они метрах в ста, основная оборона.

И, взяв ракетницу, подобную древнему дуэльному пистолету, выждав несколько секунд, нажал на спусковой крючок.

Красная ракета круто взвилась и затем, как бы нехотя умирая, рассыпалась, лопнула светящимися искрами в темном небе.

И снова сотряслась земля, багрово осветилось небо, и стали ложиться снаряды, выбрасывая чёрные сугробы земли и дыма, просвеченные оранжевым пламенем.

- Пошли, пошли, товарищи! - крикнул Петухов, указывая стволом пистолета, словно черным пальцем, на трепещущую, рушащуюся стену огня и металла, в которую они должны войти, чтобы, защищаясь ею, прорваться дальше.

Чуть позади этого все сметающего огненного вала, каждая секунда которого стоила стране миллионы, они двигались в пыли, во мраке, как призраки, боясь отстать от огненного вала и страшась одновременно слишком к нему приблизиться. Они ступали на раскаленные осколки, на опаленную, обожженную землю, в горячих ямах после разрывов. Хрипели, задыхаясь в пыли и едком воздухе, отравленном пороховыми газами, испытывая жгучую жажду, отплевывались от пыли и гари - угоревшие и осатаневшие, как в чаду.

В эти мгновения они были и к себе беспощадны, и к врагу.

Каждый был охвачен той отрешенностью от всего, которую можно было бы назвать исступленностью, если бы в эти мгновения бойцы утрачивали расчётливость, сноровку, сосредоточенность всего себя на том, как ловчее «сработать» врага тем оружием, которым ты располагаешь, и тогда, когда это наверняка.

Сиплыми, грубыми голосами они перекликались, указывая друг другу цель - куда следует швырнуть гранату, или ударить из ручного пулемёта, или просто дать лучшему стрелку свалить врага прицельным огнём.

Набросив трупы погибших на валы, скрученные из колючей проволоки, они переползали по ним и валились в траншеи врага, лежа на спине, били из автоматов, пока другие вскакивали сюда, брызжа длинными очередями из своих автоматов.

Вместе с подрывниками и огнёметчиками Петухов подползал к дотам и дзотам под прикрытием огня сорокапяток, которые расчёты подкатывали вскачь для прямой наводки, и, подползая вплотную, направив струю огнёмета в амбразуру, бойцы выжидали, пока минеры справятся с закладкой взрывчатки под основание дота или дзота.

Вначале противник отвечал на огонь нашей тяжёлой артиллерии огнём своей дальнобойной, но затем он был вынужден перенести огонь на полосу прорыва. И огненный ад переместился на наступающее подразделение.

Петухов приказал всем закрепляться для передышки на захваченной новой полосе. Обходя бойцов, он кричал, наклоняясь к каждому:

- Мы их уже облапошили! Все свои огневые средства на нас раскрыли. Теперь наши засекут. Видать, они решили: мы - дивизия, а нас - рота. Значит, такого духу им дали, словно вся дивизия. А нас - рота. - И улыбался, хотя это было сверх сил - улыбаться.

Лежали в забытьи тяжелораненые, а легкораненые, с серыми, обескровленными лицами, с закушенными губами, смотрели на Петухова строго и, может, осуждающе за эту улыбку.

Но он упорно продолжал улыбаться. Ради них самих, чтобы внушить, что то, что они свершили сейчас, - подвиг.

Освещая ручные часы сильной затяжкой цигарки, Петухов тревожно считал, сколько осталось до рассвета, до того рубежа, которого они обязаны достичь затемно, чтобы оттуда начать новый бой вместе с теми приданными силами, которые присоединятся к ним на новом рубеже.

Впереди несколько крупных опорных пунктов противника. В дефиле между ними оборонительная двойная линия сплошных траншей, а за ними крепость монастыря, железнодорожная станция. Бронепоезд, артиллерийские бронеплощадки и шоссейная дорога с твёрдым покрытием, по которой противник может быстро перебросить подвижные силы подкрепления.

В окоп прыгнул чёрный, запыленный, с лихо сдвинутой на потный затылок каской Пугачёв. Спросил зло:

- Перекуром занимаетесь? Уморились? Отдыхаете?

Петухов внимательно оглядел Пугачёва, сказал неприязненно:

- Отдыхаем!

- Ладно, - согласился Пугачёв. - Вы мне и нужны только свеженькие. - Разложив на коленях карту, водя по ней пальцем, стал объяснять: - Тут вот, перед опорным пунктом, на карте озеро. Было озеро. Лебедев сказал: на озере всплыл слой торфа такой плотности, что людей может выдержать. Я тебе отдаю взвод ручных пулемётчиков и петеэровцев. Беру все станковые и сорокапятки. Огнёметчиков тоже тебе. Вали туда и переправляйся, как Иисус Христос, ногами по водной поверхности, а вернее и надёжнее - на брюхе. И сразу на штурм высоты, с ходу! Дай знать, понятно, ракетой, как начнете брать высоту, а я тебе за это эскадрилью штурмовичков подкину, по договоренности с высшим ... - Пугачёв при этом закатил глаза. - Во как людей снабжают по первой категории!

В окоп вместе со связным, несущим рацию, осторожно спустилась Нелли Коровушкина.

Пугачёв, пренебрежительно кивнув на неё, сказал:

- Видал?! Какое роскошное оптическое видение! Командующий комсомолом дивизии мне её подсунул, придал как главное стимулирующее средство. Богиня! А на черта мне она? С бойцами ни одного соленого слова не скажешь! От неё заикой стану. Если ухлопают - туда-сюда, а если искалечат - человечество не простит! Такую красоту допустил повредить!

Нелли спросила вызывающе:

- Это вы обо мне?

- Нет, о себе! - грубо огрызнулся Пугачёв. - Вот ротный даже сочувствует... Так вот, Гриша, - впервые обратился Пугачёв к Петухову по имени, - давай действуй, дорогой мой товарищ! - Похлопал по плечу: - Ни пуха ни пера!

Рассвет уже брезжил, когда рота Петухова, хлюпая в заболоченной жиже, продираясь сквозь кустарник в сизой плесени тумана, вышла к озеру.

Действительно, озера не было.

Бурая, словно войлочная, толща всплывшего торфа закрывала поверхность. У берегов - по пояс чистой воды, но затем она постепенно переходила в плавающий торфяной остров, на который, сначала проваливаясь, бойцы вскарабкивались поодиночке и ползли, распластавшись, раскорячившись, как лягушки в воде.

Атык Кегамов, достигнув первым почти середины торфяного островка, в доказательство того, что торф держит, исполнил несколько па лезгинки.

Только когда рота уже переползла большую часть всплывшей торфяной толщи, противник обнаружил солдат и открыл артогонь. Но снаряды, падая, пробивали торф и рвались уже под водой, и толща лишь вспучивалась сугробом, взлетала на месте разрыва бурыми мокрыми клочьями и потом колыхалась под бойцами, как гигантское брюхо ископаемого волосатого животного.

Достигнув берега, бойцы, рассыпаясь цепью, исчезали в кустарнике, покрывавшем склоны высоты опорного пункта противника, и, когда последний боец скрылся в кустах, Петухов послал в небо красную ракету, как было договорено с Пугачёвым. и после этого сам устремился в чащу.

Продираясь сквозь неё и слыша только треск сучьев, шорохи продирающихся, как он сам, солдат, Петухов угрюмо думал о том, что каждый из его бойцов предоставлен сейчас самому себе. Но ведь от того, выйдут ли они одновременно на самую высоту, будет зависеть успех всего её штурма.

Конечно, противник не ожидал, что его так внезапно, в лоб атакуют на этой высоте.

Батарея, расположенная на ней, была назначена для дальнобойного огня. Наверняка она охраняется не меньше чем ротой автоматчиков. А рота Петухова уже ослаблена потерями, и люди после подъема на высоту выдохнутся. Нужен одновременный бросок.

Петухов не увидел, а услышал свистящий шорох приближающихся на бреющем полете штурмовых «Илов». Они шли почти вровень со своими тенями на земле. Поспешно застучало несколько зениток, каждая из них была со сдвоенными стволами.

Хватаясь за кусты, Петухов карабкался по склону, обливаясь жарким потом, царапая лицо, руки. Обмундирование трещало и лопалось, раздираемое сухими сучьями. И, когда он поднялся на высоту, его оглушило гулом рвущихся авиационных снарядов, ослепило едким, ярким огнём вспышек реактивных. И пока он копался в кобуре, висящей на левом боку, доставая ракетницу, и вставлял в неё зеленую сигнальную ракету, обозначающую, что он на высоте, почти в это же мгновение наши тяжёлые бомбардировщики обронили сюда кувыркающиеся в воздухе, как поленья, двухсотпятидесятикилограммовые бомбы. Ударная волна разрывов свалила его, стоящего на коленях с заряженной ракетницей в руке, чтобы подать сигнал. Но он всё-таки послал ракету в момент, когда последние бомбы, взвывая хвостовым оперением, приближались к земле.

Сразу же после их разрывов он вскочил, крикнул зычно, думая, что это безнадёжно и останется безотзывчиво:

- За мной!

И кинулся на площадку, где в забетонированных капонирах стояли орудия.

Бойцы роты Петухова выскочили из кустарника почти одновременно с немецкими расчётами орудий и автоматчиками, скрывавшимися до этого от авиационного налёта в укрытиях.

Ложась, бойцы бросали гранаты, торопясь так, словно старались лишь поскорее избавиться от тяготившего их груза.

Взвод ручных пулемётчиков накрыл все пространство плотным огнём.

Огнёметчики, подползая к бетонным укрытиям, хлестали в амбразуры шипящим пламенем.

Но фашисты, развернув счетверенную пулемётную зенитную установку, били сплошным огнём, высекая искры из бетонных плит, устилавших площадку.

Подобравшись к крутому бетонному откосу, на котором стояла защищенная броневыми щитами установка, бойцы поднялись друг другу на плечи, и стоявший на самом верху, выдернув чеку из лимонки, быстро сунул её в брезентовую сумку от противогаза, наполненную гранатами, и, широко размахнувшись, забросил сумку на вершину откоса.

И почти мгновенно раздался взрыв.

Прозвучали последние выстрелы. И наступила мёртвая тишина.

Тяжело выползало солнце. Но сквозь пороховую гарь и медленно оседающую пыль оно просвечивало слабо. Оно было словно багровая круглая луна в небе.

К Петухову подошёл Атык Кегамов и гортанно сказал:

- Все! Финиш!

- Финиш не здесь, а там! - Петухов слабо махнул рукой по направлению долины и пояснил: - Приказ был? Был! Продвинуться на полную оперативную глубину. Только полусуточный план боя выполнили. Ещё остается полных двенадцать часов боя. Да при полном освещении и уже с потерей всякой внезапности.

- Ладно, - сказал Атык, - повоюем. - И отошел.

Люди настолько изнемогли, что лежали пластом на бетонной площадке, и, кто из них живой, кто мёртвый, сразу не отличишь.

Кегамов вернулся и доложил:

- Товарищ лейтенант! У фрицев тут полные коммунальные услуги, даже душ! Разрешите бойцам помыться поотделённо?

- Давай! - устало сказал Петухов.

Потом Кегамов снова доложил:

- Продуктовый запас богатейший, и это имеется. - Он, подмигнув, щелкнул пальцем себе по шее. - Разрешите пир устроить?

- Где? - спросил Петухов. Поднялся и, вяло ступая на будто отшибленные пятки, пошёл вслед за Кегамовым.

В складском помещении кроме продуктов стояли ящики с немецким шнапсом. Петухов уныло поднял автомат и стал бить короткими очередями по ящикам с бутылками.

- Ты варвар! Людоед! - крикнул Кегамов. Потом, подскочив к последнему ящику, заслонил его собой, словно добровольно становясь под расстрел, строго сказал: - Для раненых оставь!

- Ладно, пусть! - согласился Петухов.

Выйдя на площадку, он подошёл к аккуратно уложенным в ряд телам павших.

Только раненые отворачивали свой взгляд от них. Остальные молча стояли рядом, держа в руках каски, опустив головы. Подошёл старшина с содранным фашистским флагом. Склоняясь, старшина вытирал фашистским флагом сапоги на павших, потом смял его и бросил комком к их ногам.

- Правильно! - сказал кто-то глухо. - Почтили! Так вот, по-своему, по-солдатски...

Петухов хотел сказать что-нибудь возвышенное, но не мог. Тер горло ладонью, но говорить не мог. Припадая потом к каждому, он целовал погибших в ледяной лоб. Поднялся с мокрым лицом, произнёс хрипло:

- Спасибо им!

Конечно, душ наслажденье. Но бойцы мылись под душем молча, угрюмо и так же молча, угрюмо вскрывали банки трофейных консервов плоскими штыками и ели молча. И никто из них не упрекнул Петухова за расстрел спиртного, обиженно не пошутил по этому поводу. Им было совестно пить, есть, когда рядом павшие товарищи, а боевые позиции не место для поминок.

Петухов вглядывался в хмурые лица бойцов с ввалившимися щеками и висками и скорбно и гневно думал о том, как недавно он тревожился, когда каждый из них оставался сам с собой, невидимый в кустарнике. Будут ли среди них такие, которые воспользуются тем, что невидимы, и отстанут при выходе всем враз на верхушку, где смерть снова ринется на всех? А вот вышли. Все почти одновременно, и даже легкораненые приковыляли вместе со всеми и теперь лежат не то без памяти, не то отдыхая, не в силах даже принять пищу, лишь пьют воду, жадно захлёбываясь, и при каждом глотке вздрагивают, по-птичьи вскидывая голову.

Петухов посмотрел на часы.

Согласно таблице хода боя у него оставалось всего только тридцать две минуты, для того чтобы спуститься в долину и присоединиться там с оставшимися бойцами к батальону.

Он принял решение оставить здесь полувзвод и легкораненых. Остальным - на новый рубеж.

Спустившись с высоты, остатки роты вышли к месту назначения.

Здесь их ждал Пугачёв. Голова его была в грязной чалме бинтов. Глаза красные, воспаленные, говорит сипло, сорвавшимся голосом:

- Осталось два танка, самоходки три, одну потеряли. Орудия сопровождения почти все.

Почесав под бинтом, заявил бодро:

- Теперь главное - бросок. Всеми подвижными средствами на железнодорожную станцию - разгромить. Оседлать шоссе. Тем, что останется, штурмовать монастырь- крепость! - Опять поскреб ногтем под бинтами. - Конечно, вне приказа объект. Но было б лихо! Атаковать, пусть только им для страха.

Кивнул на восток, спросил Петухова:

- Слышал? Гудит земля! Вроде как внутри пустая. Значит, в прорыв большие наши силёнки входят. Молотят её, как барабан. Так-то вот. - Потом отозвал Петухова в сторону, сказал вполголоса: - Они нас не меньше чем за дивизию приняли. Так соображаю?

- Знаю! - сказал Петухов.

- Знаю! - сердито повторил Пугачёв. - А то знаешь, что они перегруппировку произвели и на нас, как на дивизию, все свои силы бросают?

- Ну уж все? Если так, ну и что?

- А то! Конечно, можно засесть в оборону хотя бы на вами взятом опорном пункте на высотке и до прихода своих отбиваться как миленьким. Или действовать напропалую! Вперёд без страха и сомнения!

- Но ведь приказ на всю глубину прорываться!

- На всю, - согласился Пугачёв. - Но когда они на нас все бросают, это в приказе предусмотрено?

- Приказ есть приказ! - сказал Петухов.

- То-то же, - усмехнулся Пугачёв. И добавил ласково: - Это я не только тебя испытывал. Считай, провёл совещание! - И гулко хлопнул по спине Петухова ладонью.

Остатки своей роты Петухов усадил десантом на два танка и в сопровождении трёх самоходок рванулся на железнодорожную станцию.

Их встретил огонь бронепоезда и орудий, установленных на железнодорожных бронеплощадках. Самоходки завязали артиллерийскую дуэль, ночуя, быстро меняя огневые позиции.

Командир танка Соловьёв сказал Петухову, чтоб тот покинул броню его машины. Подмигнув, объяснил:

- Мыслишка завелась одна занятная! - И пообещал: - Сам увидишь!

И когда остатки роты вели рассыпной бой на самом станционном расположении, Петухов увидел, как пылающий танк Соловьёва с надписью на башне «Папе от Леночки», беспрерывно ведя орудийный огонь и волоча за собой дымное пламя, выскочил к бронепоезду и на полной скорости, с грохотом, дребезгом, лязгом, словно с железным воплем самого танка, таранил паровоз, поставленный в центре бронепоезда.

И тогда навстречу прыгающим из накренившихся вагонов бронепоезда его артиллерийским расчётам бросились бойцы лейтенанта Петухова.

Самоходки успели накрыть бронеплощадки своим огнём и сейчас медленно, осторожно входили в расположение станции, тревожно поводя стволами орудий.

Взрывом боекомплекта сорвало башню с горящего танка Соловьёва, уткнувшегося в поваленный паровоз бронепоезда. И башня танка лежала на земле, и надпись на башне «Папе от Леночки» потемнела от гари...

Самоходки, несколько орудий на тягачах, взвод пехотинцев вышли на шоссе, чтобы перекрыть его.

На помятом «виллисе» прибыл сюда Пугачёв. От батальона у него оставалось полторы полнокомплектных роты. Бинт на голове коричнево пропитался кровью. Казалось, на комбате облезлая рыжая мокрая папаха, натянутая до ушей. Он был бледен, щеки глубоко ввалились, губы растрескались, кровоточили. Облизывая губы, говорил сипло:

- Самоходки, орудия на тягачах с задачи перекрытия шоссе возвращаю. Здесь окапываемся! Занять оборону и драться до подхода своих. Сейчас, вот-вот на нас так нажмут! Выдающаяся баталия! - Пошутил: - Пожалуй, в монастырь я и не попаду, тем более не дамский. - Добавил твёрдо: - В сложившейся обстановке остается силёнок на одно: приказ до донышка выполнить. И если ты сам себя как свою собственную живую силу сохранишь, значит, будет твоей супруге кем повелевать! - Сделал лицо почтительным. - Сам первый велел всем благодарность передать и прочие сладкие пожелания. - Гулко стукнул себя по груди кулаком. - Те, кто выживет, сюда положенное получат, полностью, кому за что причитается. Передай бойцам!

...Через несколько часов остатки батальона, занявшего оборону, вступили в бой с превосходящими силами противника, полагающего, что предстоит серьезное сражение с крупной, вошедшей в прорыв группировкой.