Комдив Лядов долго колебался, прежде чем решил поручить возглавить группу разведки боем майору Пугачёву.

Лядов не сомневался ни в отваге Пугачёва, ни в храбрости, ни в боевых качествах его батальона. Останавливала Лядова, как он считал, чрезмерная самоуверенность Пугачёва, лихость, с какой тот обычно держался, этакая даже нагловатость, с какой он вызывался на трудное задание, уверяя бесцеремонно, что лучше его батальона нет в части.

Но главное заключалось в том, что Лядов сомневался, достаточно ли Пугачёв владеет современными новейшими знаниями, необходимыми для управления в сложных условиях возросшим по своему боевому значению батальонным подразделением, усиленным для разведки боем.

Не так давно Лядов, зайдя как-то ночью к начштаба Быкову, застал там Пугачёва, сутуло сидящего за какими-то тетрадками. Пугачёв при виде комдива почему-то сконфуженно вскочил и откозырял, хотя на нём не было головного убора. Ещё больше от этого смутился и, поспешно забрав тетрадки, удалился.

- Что ему тут надо? - недовольно осведомился Лядов.

Быков сказал, как всегда, сухо:

- Освежаю в своей памяти кое-что из академической программы. Комбат напросился стать жертвой. Читаю ему курс. При его способностях, полагаю, может стать абитуриентом при первом же наборе в академию.

- Это Пугачёв-то? Ха-ха! - без улыбки сказал Лядов и больше к этому не возвращался.

Но именно этот ночной эпизод и натолкнул Лядова на мысль назначить Пугачёва командовать группой, выделенной для разведки боем.

Когда Лядов объявил об этом Пугачёву, тот даже побледнел от радостного волнения, но тут же заявил, нахально улыбаясь:

- Прикажите только финиш для нашего кросса на максимальную глубину отнести. Приятно было бы, конечно, водрузить знамя на колокольне монастыря, где у них опорный пункт и штаб. Чем выше цель, тем выше подъём духа, - и вылупил блестящие насмешливые глаза на генерала, прищелкнул каблуками, вытянулся, вжимая мускулистый живот так, что на гимнастёрке образовалась глубокая впадина.

- Кросс?!- спросил генерал. - Это что-то новое в военной терминологии. - Предложил неприязненно: - Изложите на карте свои спортивные соображения!

Но, когда Пугачёв стал докладывать, склонившись над картой, обо всем, что он успел продумать и взвесить, генерал, выслушав, спросил даже с некоторой обидой в голосе на ту метаморфозу, какая произошла столь мгновенно в Пугачёве, утратившем браваду и вдруг проявившем себя весьма осведомленным командиром, так тщательно взвесившим все «за» и «против»:

- Вы учли, что если в первый период войны плотность минирования позиционной обороны противника не превышала 400-500 мин на один километр обороны, то ныне она возросла до 2000-2500 мин на один километр на участках ожидаемого наступления? Кроме того, усовершенствованы как сами взрывные устройства, так и способы их постановки.

- Мы целую коллекцию мин собрали, - живо сообщил Пугачёв, - изучили со всеми сюрпризами. Кроме того, при консультации военно-инженерных представителей ведем занятия тренировочные. Катались с танкистами и самоходчиками с учебными целями взаимодействия. Они нами довольны, а мы - ими. Можете проверить. Ни одного взрывного хлопка.

- Я наблюдал за действиями вашего подразделения во время отработки минувших учений по ночному бою, - напомнил Лядов.

- А как же! - подхватил Пугачёв. - Получил от вас тогда нагоняй за то, что лично вскочил на танк и прикрыл его смотровую щель плащ-палаткой.

- Не за это, - возразил Лядов.

- Я же понял - виноват!- бодро согласился Пугачёв. - Неправильно, когда командир оставляет свой КП и в бой лезет. Но я же только хотел на практике приёмчик бойцам продемонстрировать. - Добавил хвастливо: - Два раза сам в бою применял, и получалось удовлетворительно.

Несмотря на то что Лядова ждали существенные дела, он пригласил Пугачёва за стол и, наливая ему чаю, спросил:

- Может, вы предпочитаете что-либо покрепче?

- Ну что вы! - искренне сказал Пугачёв. - В такое время голова должна быть свеженькая, как огурчик с грядки. - Спросил: - Хотите, товарищ генерал, видеть самого счастливого человека?- И, пренебрегая строгим, недоумевающим взглядом Лядова, объявил торжественно: - Смотрите, вот он! Это я! - И торопливо пояснил: - Я же знаю, как вам непросто было решиться меня назначить. Вы же столько шелухи во мне подмечали. Но то, что поверили, это награда, лучшая из всех возможных. На всю жизнь!

И в глазах Пугачёва даже слеза мелькнула.

Лядов поморщился на эту, по его мнению, излишнюю восторженность, заметил:

- А если это будет моей самой большой ошибкой? Вы правы, многое в вас мне не только не нравится, но чуждо моему пониманию. Военная профессия прежде всего обязывает нас к величайшей самодисциплине во всем. Без самосовершенствования своего характера в соответствии с требованиями военной психологии быть достойным командиром невозможно, как без самоподчинения невозможны должные отношения с подчинёнными. А у вас ваше «я» часто довлеет над вами. И это опасно.

Пугачёв побледнел, мрачно потупился.

- Но, - продолжал Лядов ровным, спокойным, казалось, безразличным топом, - командир, который приспособился быть только исполнителем и чувствует себя лишь рабочей, технической частицей военного механизма, командир, лишенный какой-либо самостоятельности, мне также чужд. - Усмехнулся: - У меня, знаете ли, есть слабость - люблю музыку...

- Вы случайно не родственник?..

- Композитору Лядову? Нет! - сердясь, что его так бесцеремонно прервали, резко сказал Лядов. - Продолжим. Оркестр повинуется дирижеру. Но знаете, когда я слушаю оркестровую музыку, я способен в оркестре уловить каждого исполнителя. И вот в этой сложной организации, повинующейся воле дирижера, всегда можно уловить талантливого исполнителя, который и вносит нечто такое, что придает особенность звучанию всей партитуры, всего оркестра. Вам, может, непонятно?- встревоженно осведомился Лядов.

- Если попросту, - сказал Пугачёв, - есть во всяком деле люди талантливые и так себе. - Хитро сощурился:- Но талантливые, они знаете какие? Норовят прежде всего себя выявить, что они талант!

- Правильно!- согласился Лядов. - Вот именно эта сторона меня в вас и беспокоит.

- Ну какой я могу быть этот самый? - смутился Пугачёв. - Если иногда, вы правы, выпендриваюсь, так это скорей признак плохого, чем хорошего.

- Вот это я и хотел от вас услышать, - сказал Лядов и, протянув руку, заявил: - Вы не будете моей ошибкой, зная сами свои ошибки и недостатки...

Выведенный в тыл дивизии батальон Пугачёва со всеми приданными ему средствами отрабатывал на местности, подобной той, на которой им предстояло действовать, все приёмы ведения боя в сложном и стремительном взаимодействии.

Странные перемены произошли в самом Пугачёве. Из натуры размашистой, эмоциональной, командира, прежде нетерпеливо распекающего подчинённого за любое упущение, человека азартного, шумного, яростного и восторженного он превратился в некое подобие типичного закоренелого штабника. Погруженный во множество записей, расчётов, разного рода составленных им таблиц, он в перерыве собирал командиров и, не отрывая глаз от своих записей и расчётов, монотонно, вполголоса, почти равнодушно разъяснял, будто на занятиях по математике, те формулы, которые он составил и выполнение которых было связано с темпом огня и передвижения и схемами взаимодействия приданных сил, будто представлял не бой, а лишь практические занятия по заданным расчётам, схемам, временным исчислениям, при множестве слагаемых.

О противнике он впервые говорил уважительно, докладывал, сколь обоснованно, научно, расчётливо построил противник схему своей обороны, взаимодействие всех огневых средств и умно использовал все особенности местности.

- Так что, - говорил Пугачёв, - прошу каждого все сказанное продумать критически, проанализировать и выйти с обоснованными новыми предложениями, пока у нас ещё есть время учесть все и затем реализовать.

Впервые Пугачёв отказался в конце сбора командиров от излюбленного своего обещания - наградить фашистов от себя лично не железными, а деревянными крестами.

Он стал строг к словам, к себе и в обращении с подчинёнными торжественно сдержан.