Командир соседней с лядовской дивизии, генерал-лейтенант Белогривов, солдат Первой мировой войны, участник Гражданской, хорошо известный всем большим военачальникам и уважаемый ими не только за прежние заслуги, но и за те боевые успехи, которых достиг в первый период войны, сражался с превосходящим противником на важнейших стратегических направлениях, нанося невосполнимые потери врагу, срывая его оперативные планы героической стойкостью своей прославленной дивизии. Могучего телосложения, чуть тучноватый, с большим полным сизым лицом и широкой переносицей, с громоподобным гулким голосом и по-детски голубыми чистыми, временами с хитрым прищуром глазами, когда - простодушный, уступчивый, а когда - бесстрашно, яростно, упрямо отстаивающий своё мнение даже перед самым высоким военачальником, Белогривов с равным по званию держался с неким высокомерием, самоуверенностью главным образом потому, что за плечами у него был боевой опыт, которому могли позавидовать многие. На военных совещаниях он обычно был неуступчив, напорист, но понимал: чем больше у человека власти и чем выше занимаемое положение, тем опаснее для него самого даже мелкие слабости. Зная о своих слабостях, он умел побеждать их. Так, он взял к себе начальником штаба человека ему малосимпатичного, во многом противоположного по характеру, полковника Быкова, бывшего преподавателя военной академии, известного своими теоретическими трудами, но не ратными. О таких военных ученых было принято острить в армейской среде: «Хорошо знает теорию военного искусства до первого выстрела». Но по отношению к Быкову этот афоризм Дениса Давыдова был неприменим.

Лысенький, худенький, аккуратненький, со строгим, неулыбчивым и всегда озабоченным усталым лицом, Быков обычно молча выслушивал своего комдива, его пространные самоуверенные суждения, а затем приносил карты, плановые расчёты, плановую таблицу предполагаемого боя, произносил строго, требовательно:

- Прошу!

И терпеливо ждал, пока Белогривов, фыркая, возмущаясь, вычитывал весь материал и в конце концов, шумно вздохнув, объявлял:

- Согласен! - И ставил размашисто свою подпись. Произносил самодовольно: -Во! Умею кадры подбирать и доверять им. Конечно, в разумных пределах. - Предлагал радушно: - Поужинаем!

- Извините, на ночь воздерживаюсь.

И, собрав бумаги, Быков удалялся.

Но часто бывало и так, что Белогривов, поеживаясь, конфузливо просил Быкова:

- Может, порассуждаем, потреплемся, а?

И Быков понимал, что хочет от него комдив. Развесив карту, взяв указку и разложив свои записи, повелительным тоном лектора начинал анализировать какое-нибудь минувшее сражение с точки зрения современного оперативного искусства и нынешних тактических возможностей. Закончив, вопросительно глядел на Белогривова.

Белогривов, как он выражался, «только для игры ума» шумно и гневно опровергал ряд соображений начштаба и, войдя в раж, объявлял громогласно:

- С такими, как вы, письменными вояками можно лишь на штабных учениях победы одерживать, а не на поле боя! И нет такого циркуля, которым можно измерить боевой дух нашего солдата. А вы наших и ихних одними и теми же цифирями рассчитываете. Не согласен!

Быков молча уходил.

Белогривов, оставшись в одиночестве, долго мял в широких толстых ладонях багровое разгоряченное лицо, пыхтел раздраженно, вспоминая все сказанное Быковым, брал телефонную трубку и говорил просительно:

- Василий Егорович! Чаёк на столе. И даже специально дли вас, как вы любите, лимон толсто нарезал. Заходите.

Потом, сидя напротив Быкова, произносил насупившись:

- В сущности, верно! Когда бой заранее весь точно обсчитан, и соотношение боевых средств противника с нашими обытожено, и вся обоюдная наличность известна, хотя по отношению к противнику и неполно, - только после этого можно уверенно искать новые способы ведения боя.

- Я полагаю, что планирование боя должно исходить из заранее поставленной задачи - нового способа ведения боя, - сухо замечал Быков.

- Правильно! - соглашался Белогривов. - Вот поэтому я вас и атаковывал, чтобы совместно это новое надёжно выявить. - Говорил благодушно: - Я на вас, словно на противнике, только в словесной стычке сначала кое-что опробовал. Вроде разведки боем. Теперь полная ясность. - Упрекнул: - Если бы вы не так со мной хладнокровно рассуждали, я бы не горячился. Не люблю хладнокровных, не лежит душа.

- Со своей стороны, считаю обязанным вам доложить, - с достоинством произносил Быков. - Некоторые излишние крайности вашего темперамента приводят к излишним потерям моего штабного рабочего времени...

Хотя Белогривов и был старше Лядова по званию, он с уважением и даже с завистью поглядывал на его Золотую Звезду Героя и поэтому всегда выслушивал его с подчеркнутой внимательностью, отдавая должное высокой военной образованности Лядова и ценя, что Лядов уже сегодня озабочен тем, какой наша армия должна быть завтра, и с позиций этого будущего строго оценивает нынешние успехи. Все это нравилось Белогривову, который пережил не одну перестройку нашей армии в соответствии с возрастанием роли техники и военной науки и хорошо знал, как пагубна для армии любая медлительность в таких перестройках. Все же он не мог иногда удержаться от того, чтобы не уколоть Лядова.

- Подвижные средства! Манёвренность! - ехидно сощурившись, протяжно и гулко произносил Белогривов. - Тоже мне новации! А конная армия вам что? Вот где основы маневренности заложены. Прорубали фронт противника на всю глубину, выходили на оперативное пространство и кромсали так, аж перья летели! И охваты и захваты с ходу - всё было! И аэропланы тоже порхали - только бронирование на них было дешёвое. Положит лётчик себе под зад чугунную сковороду - и порядок, - ёрничал Белогривов. - Только вся разница в том, что вот я лично, не достигнув прапорщицкого звания, белых генералов бил! А нынче вот мы с вами - генералы, а как фашистских генералов бить, все задумываемся, лбы морщим, чешемся, философствуем!

И, когда Лядов, попадаясь в эту нарочитую ловушку Белогривова, начинал ему всерьёз доказывать новые особенности современной войны, Белогривов вначале хитропокорно слушал, кивая головой, благодарно басил:

- Ну спасибо, просветил! Ну и силён! - И вдруг, расхохотавшись, объявлял громогласно: - Вот! У генерала Лядова память! Что на первом курсе академии проходил, все запомнил. - И добавлял внушительно: - Между прочим, я, милок, две академии окончил и одну - с отличием уже в возрасте, так что благодарю за внимание.

То, что фронт готовится к одному из решающих сражений войны, знали и Лядов, и Белогривов. Но какая из двух дивизий будет избрана для нанесения удара на главном направлении, это для них было пока неведомо, хотя обе дивизии находились в полной боевой готовности и получили почти равное усиление.

Если прежде оба генерала, и Лядов и Белогривов, на военных совещаниях, обычно соперничая друг с другом, вступали между собой в острую полемику с переменным успехом для обоих, то ныне в этой ситуации их соперничество обрело характер чрезвычайной почтительности друг к другу, и, даже когда открывалась возможность кому-нибудь из них показать своё превосходство, они избегали этого, руководствуясь чисто этическими побуждениями. И все понимали причину этого перемирия, столь тяготившего обоих генералов.

Командующий армией зачастил в обе дивизии, приглашал к себе их командиров и вместе, и порознь. Но оба комдива заняли «жесткую оборону» и уклонялись от того, чтобы доказывать, что именно его дивизии следует поручить нанесение удара на главном направлении.

В обеих дивизиях командующий армией видел напряженную работу для решения такой задачи. Но отдать предпочтение какой-либо из них было преждевременно. Можно бы, конечно, предположить, что командарм нарочно держал в неведении комдивов, для того чтобы они ещё ревностней вели подготовку к наступательным боям, соревнуясь в праве нанести удар на главном направлении. Отчасти это было так, но только отчасти, потому что командующий армией сам ещё не пришёл к окончательному решению, с какого плацдарма главный удар следует нанести. По разведданным, в противостоящей Белогривову дивизии противник имел глубоко эшелонированные, многополосные, отлично инженерно оборудованные позиции, с большой плотностью огневых средств, а также располагал значительными танковыми и механизированными силами.

Нанести внезапный массированный артиллерийский, авиационный и танковый удар по этим сгруппированным силам противника было соблазнительно уже потому, что противник, уверенный в своих силах, не ожидает такого удара, убедившись в том, что наступающая сторона обычно наносит удар там, где оборона слабее. Вместе с тем задача состояла в том, чтобы прорвать тактическую зону обороны противника в первый же день наступления и прорыв вести стремительно, в высоких темпах. Но при суженной полосе участка прорыва, при насыщении войсками исходного района атаки, при мощных огневых средствах противника это могло привести к излишним потерям.

Немецкие части, противостоящие дивизии Лядова, были защищены водным рубежом - неширокой, но довольно глубокой речушкой-протокой. На возвышенностях имелись сильные оборонительные узлы, система дотов и дзотов. Кроме того, через участок обороны противника проходила железная дорога, имелся бронепоезд, а также железнодорожный состав с открытыми платформами, на которых были установлены дальнобойные орудия.

На охране железнодорожной станции находилась зенитная часть, которая могла обратить свой огонь и против танков. Дивизия была эсэсовской, - значит, усилена огневыми средствами, из которых не все были выявлены.

Наша инженерная разведка обнаружила танкодоступную полосу прочного грунта, по которой можно было достичь водного рубежа, но для того чтобы форсировать его, следовало заблаговременно построить переправу, что под огнём противника сделать было чрезвычайно трудно и грозило также большими потерями, если не попытаться одолеть речушку где-то вброд.

Как дивизионные штабы, так и штаб армии разработали план прорыва, но командарм, одобрив его в целом, воздержался утвердить приказом. Он принял решение сначала провести разведку боем.

Если вес артиллерийско-миномётного залпа стрелковой дивизии недавно составлял 1100,7 килограмма, то ныне он достиг уже 2040,4 килограмма. Только одна тайная быстрая ночная доставка, складирование боеприпасов по калибрам требовали сложнейших ухищрений маскировки, соблюдения транспортом точнейшего графика. Подготовка к боевой армейской операции складывалась из такого множества разного рода перемещений и накоплений материальных средств, грузов, что её можно было бы сравнить с внезапным перемещением хозяйства областного города в далекую ненаселённую местность и размещением его там за несколько дней.

Поэтому тылы армии стали сейчас фронтом, от чёткости действий которого зависел исход сражения.

Организация действий этого фронта требовала такого же военного искусства, как и полководческое.

Артиллерийские бригады приданных средств усиления, танковые соединения пробирались в выжидательные районы с осторожной медлительностью ползущей чёрной лавины во мраке ночи.

Небо над ними сторожили от неприятельских самолётов-разведчиков наши ночники-истребители. Днем движение замирало. И только непогашенно над пустынными грунтовыми дорогами дымилась пыль, поднятая колесами, гусеницами армады машин, тягачей, танков. Чтобы заглушить этот мощный, как гул океанского прибоя, рокот машин, на передовых вели артиллерийский, пулемётный и миномётный огонь по противнику, и солдаты досадовали на своих командиров, не ведая, чем вызван этот никчемный приказ - тратить боеприпасы, не переходя в атаку.

Весь район передвижения строжайше охранялся органами армейской контрразведки. Достаточно проникнуть сюда хотя бы одному вражескому лазутчику - и все гигантские напряженные усилия сохранить военную тайну накопления сил на определенном плацдарме будут раскрыты врагом.

Некоторые армейцы весьма раздраженно реагировали на «слоняющихся», по их выражению, без дела патрульных, вежливо осведомляющихся: «Кто, куда, зачем?», которые при свете электрического фонаря со стеклом, залепленным чёрной бумагой, с проколотым небольшим отверстием для узкого светового луча, тщательно изучали документы и, откозыряв, внезапно исчезали так же, как внезапно появлялись. Но эти люди берегли то, что становилось решающим в бою, - внезапность. И немало их, расположившись в различных точках района, с наушниками на головах, выслеживало эфир, карауля чуждые позывные вражеской рации, чтобы запеленговать её, если немецкий радист заброшен сюда, и уничтожить его.

Войска, входящие в прорыв, нуждались не только в неиссякаемом снабжении боеприпасами, горючим, оружейно-механо-ремонтной обслугой, - как говорится, боепитанием, но и просто питанием, равным тому, чтобы накормить разом население областного города в условиях весьма своеобразных для кулинарии - под огнём в бою, когда повреждены источники водоснабжения, а существующие естественные надо ещё предварительно подвергнуть химическому анализу на заражённость и отравление. Так что кроме снабжения горючим и смазочным надо заботиться о снабжении питьевой водой, водой, пригодной для приготовления пищи и даже умывания.

В прорыв вводятся подразделения медицинской службы, для развёртывания их должен быть осуществлен чёткий график наступательных действий войск, план расположения санбатов - надо обеспечить их безопасность, доставку всевозможным транспортом тяжелораненых после первичной обработки в тыловые госпитали.

Словом, существовало ещё множество армейских служб, действия и работа которых входили как неотъемлемое слагаемое в планирование армейской боевой наступательной операции, соучаствуя в её успехе как единое целое.

Армейский боевой приказ подобен научной лаконичной формуле, в которой сведено к единству величайшее множество факторов, тщательно, долговременно изучаемых, анализируемых, противоречивых, устоявшихся и рожденных новациями, ещё не испытанными, и все это надо сложить в единый, безотказно действующий боевой механизм, целенаправленный к решению поставленной задачи.

Но, поскольку бой - это обоюдное столкновение двух мощных сил, в ходе его возможно всякое. Как бы ни было всё тщательно предусмотрено, спланировано, в самом ходе боя может случиться нечто такое, что потребует новых решений, и они, эти новые решения, предусмотрительно и дальновидно должны в творческом мышлении командира складываться заранее. Командир должен предусмотреть всевозможные варианты, которые могут возникнуть и которые выгодно будет навязать противнику в бесконечно изменчивых ситуациях самого хода боя. И в этом тоже заключается полководческое искусство.

Вся эта безмерная нагрузка расчётов, соображений из огромного разнообразного числа слагаемых, разного рода назначений их действия и неразрывного сцепления их во взаимодействии ложится на ум командира, как на ум учёного решение проблем, связанных с раскрытием тайн материи. С той только разницей, что командиру для решения проблем боевой операции отпущено кратчайшее время и от правильности его решения сегодня зависит жизнь множества людей и сам ход истории - именно сегодня, а не в безгранично далеком грядущем, как у учёного.

И расплата за любое недостаточно обоснованное прогнозированное решение командира - это жизни солдат. Поэтому нет выше моральной, духовной, нравственной ответственности, которую берет на себя командир, принимая боевое решение, ни с чем не сравнима та ответственность, которая возлагается на него при этом Родиной.

И, что бы ни переживал сам командир в это время, как бы ни был обременён его ум сложностями в решении поставленной ему задачи, как бы ни был он раздражён выявленными в ходе подготовки к наступлению разного рода недочётами, недостатками у своих подчинённых и даже недоволен тем, что вышестоящие начальники не полностью пошли навстречу его требованиям в средствах усиления, он должен, обязан, особенно в этот период, быть сам лично образцом для всех в выдержке, уверенном спокойствии, обязан сохранять в памяти все то, что должно быть сохранено со всеми подмеченными, продуманными вариантами боя.

В ходе войны стрелковый батальон получил вместе с миномётной ротой и батальонной артиллерией до семи подразделений. Кроме того, в дальнейшем он стал получать на усиление до танковой роты, до батальона самоходно-артиллерийских установок, до двух батарей полковой и истребительно-противотанковой артиллерии, до взвода сапёров, его поддерживало до трёх артиллерийских дивизионов.

В связи с этим роль командира батальона в организации боя и взаимодействия неизмеримо возросла. Он стал, как и командир полка, общевойсковым командиром, и на нём лежали обязанности тщательно согласовывать действия в бою между 10-12 подразделениями разных родов войск.