Помощник начальника штаба дивизии по связи подполковник, доктор технических наук Беликов до войны руководил кафедрой в институте связи, а также возглавлял группу конструкторов в одном из закрытых научных учреждений, работающих по специальному заданию Наркомата обороны. В эту группу по его настойчивой рекомендации был зачислен изобретатель, радиолюбитель, некий Красовский, человек безусловно одаренный, но с чрезвычайно трудным характером.

Не имея систематизированного специального образования, Красовский обладал высокой творческой способностью технического воображения. Недостатки фундаментальных знаний он восполнял напористой дерзкой фантазией человека, убеждённого в том, что его призвание - свершить научное открытие.

Тощий, долговязый, с выпуклыми светлыми глазами и упрямо выдвинутой нижней челюстью, нервный и мнительный, он держался с сотрудниками холодно, высокомерно, от мнительности избрав такой способ как бы самозащиты, который и порождал к нему неприязнь.

Неудачи при испытании отдельных образцов вызывали у Красовского приступы бешенства, и он говорил с презрением:

- Сдайте в утиль, выбросьте на помойку, а меня - в дворники.

Если же испытание проходило удачно, выслушивая одобрение, произносил устало, равнодушно, брезгливо:

- Это все ерунда, пустяковина.

И терял интерес к дальнейшему совершенствованию образца.

Восемнадцатиметровая комната в коммунальной квартире, где он жил с женой и дочерью, была завалена металлическим хламом. Обеденный стол он использовал как монтажный стеллаж. Кричал на жену:

- Не сметь прикасаться к приборам! Не от пыли я задыхаюсь, а от вашего постоянного стремления к обывательскому уюту... Занавесочки! - произносил он злобно. - И так слепну. А вы тут себе интимные сумерки устраиваете. Для какой цели, спрашивается?

Дома он вёл себя как деспот - работал по ночам при едком свете двухсотсвечовой лампы, лишенной абажура. Уронив на пол какую-нибудь крохотную радиодеталь, бесцеремонно будил жену, маленькую дочь, командовал:

- Ищите, черт побери! Ищите!

Только Беликов обладал прочной духовной выносливостью, чтобы терпеливо переносить все выходки Красовского. И когда Красовский яростно бросил Беликову:

- Вы не ученый, вы приказчик! Вам бы только сбыть товар! - тот, добродушно улыбаясь, сказал наставительно:

- Задание срочное, а вы, дорогой мой, капризничаете. Комиссия же приняла.

- Я не на комиссию работаю, на человечество, - гордо произнёс Красовский.

Долгое время Красовский пытался создать замыкатель, механизм которого подчинялся бы воздействию звуковой волны. Но длительные и дорогостоящие полигонные испытания показали, что такой замыкатель не отвечает задаче. В ярости Красовский написал заявление, в котором обвинил во вредительстве даже самого Беликова. Тому пришлось давать объяснения при расследовании заявления Красовского. И так как Беликов считал Красовского чрезвычайно талантливым изобретателем и упорно внушал это следователю, не находя возможным утверждать, что поиск дистанционно управляемого замыкателя в подобном направлении бесперспективен, то даже здесь, у следователя, ему пришла мысль посоветовать Красовскому попытаться создать замыкатель, действующий не с помощью звуковой волны, а при воздействии соответствующей частоты радиоволн. Поэтому расследование затянулось, и Беликова, пока оно шло, перевели в разряд «и. о.», то есть он теперь не руководил работами, а только исполнял обязанности руководителя.

Красовский рассказал жене о своем заявлении, сказав мстительно:

- Пусть все знают, как я могу отстаивать свои творческие убеждения.

- Но это подло, Сергей! - воскликнула жена. - Ты же негодяй! Как же я теперь с тобой могу жить? Может, ты болен?

Беликов пришёл к Красовскому после того, как узнал, что тот по почте прислал письмо с заявлением об уходе с работы.

- Сергей Борисович, - сказал Беликов, протягивая ему руку, - я пришёл вас обрадовать. Вы набрели на отличную идею, но её следует осуществлять на несколько ином принципе.

Беликов стал поспешно и радостно излагать, на каком именно.

Красовский, выслушав, надменно ответил:

- Но этот путь нашли вы, а не я. - Свирепо бросил: - В интеллектуальных подачках не нуждаюсь! - Приблизился вплотную, бледный, с обесцвеченными глазами, заявил в бешенстве: -Если бы вы пришли дать мне пощечину за ту низость, которую я учинил, меня бы это менее удручило, чем подобное покровительственное снисхождение.

Беликов вздохнул, покряхтел, потер задумчиво ладонью лысину. Спросил тихо:

- Ну что вы себя так мучаете, Сергей Борисович? Ведь ум у вас баснословно яркий. Талантище редкостный. И такое самоистязание. Почему?

Красовский обессиленно опустился на стул, произнёс исступленно:

- Все погубил, все. Себя, жену. - Спохватился: - Но не ту, которая меня теперь бросила, а ту, которая себя не щадила, все ждала, что исполню свои тщеславные обещания, наполню её гордостью за все бесчисленные унижения, которые я ей приносил.

Беликов смутился, поскреб затылок, спросил застенчиво:

- Может, я некстати зашел? Извините, не терпелось поделиться с вами вашим же успехом... - И, ещё больше сконфузившись от двусмысленно прозвучавшего слова «успех», неловко поправился: - То есть перспективностью направления вашего искания. - Выпрямился, сказал требовательно: - Значит, так! Имеется договоренность с инстанциями. Для вас персонально оборудована лаборатория на полигоне, вы зачислены в штат с повышенным окладом на все время проведения вами работ. Я за вас дал согласие.

Бодрясь и ещё показно сопротивляясь, Красовский осведомился:

- Но школа-десятилетка там имеется? У меня, извините, дочь. Жена меня бросила. Но дочь в меня верит, осталась верной отцу. - И, обернувшись, повелительно произнёс: - Соня, скажи ему, что ты матери про меня сказала?

К Беликову подошла худенькая белокурая девочка с косичками, завязанными ботиночными шнурками, и строго произнесла:

- Я вам сейчас про папу главное сообщу, то, что вы не знаете.

- Соня, молчать!

- Папа, ты, пожалуйста, на меня кричи, не притворяйся. - И Соня, потупившись, произнесла хрипло: - Папиного папу и его маму, ну, моих дедушку и бабушку, когда они были ещё вовсе не дедушкой и не бабушкой, потому что меня ещё не было, при папе, когда он был маленьким, у него на глазах петлюровцы зарубили за то, что они были, ну конечно же, большевиками-подпольщиками. И папа со своего детства решил такое придумать, чтобы нас никто не посмел убивать. И он потому такой нервный, что боится - на нас фашисты нападут так же, как они сейчас на Испанскую республику напали, а папа ещё не придумал того, что он должен придумать. - Задумчиво разгладила скатерть на столе, подняла с синеватой поволокой глаза: - Маме, конечно, трудно с нами было. Я всегда за папу заступалась, а она всегда одна, даже когда он неправ был. - И поспешно поправилась: - Нет, не всегда, на зимовке мы весело жили, и всегда у нас гости.

- На Новой Земле радистом служил, - пояснил Красовский.

- Папа знаменитым радистом был, - сказала гордо девочка. - Даже Австралия его принимала, а он только на обыкновенной рации разговаривал.

- Ну не совсем обыкновенной, придумал кое-что для усиления, - заметил не без самодовольства Красовский.

- Ты не перебивай, - попросила девочка. - Если б у мамы легкие не заболели на Севере, мы бы ещё на зимовке хорошо жили. - Смолкла, потом смело посмотрела в глаза Беликову, сообщила деловито: - А теперь мама от нас просто в Крым уехала, чтобы там навсегда вылечиться, там лёгкие у неё болеть не будут, мы за маму теперь довольны.

Беликов встал, порылся в портфеле.

- Вот вам, - сказал он Красовскому, - пакет с назначением, тут командировочные, суточные и литер. - Обернулся к Соне: - С разрешения отца мы тебя в интернат наркоматский определим. Там дети тех наших товарищей, которые добровольцами отбыли в Испанию. Ясно?

- Ясно, - сказала Соня и впервые улыбнулась доброй, детской, простодушной улыбкой. Спросила: - Только я куклу с собой возьму, можно? - Объяснила: - Я, конечно, не маленькая, чтобы в куклы играть, просто так, её мама сделала. Я её под подушкой буду прятать, чтобы не смеялись, будто я маленькая.

В конце 1939 года Беликов получил извещение о том, что Красовский погиб на полигоне. Нарушив правила испытаний, он бросился к взрывпакету, когда в нём замыкатель не сработал после воздействия радиосигналов. Расследование установило, что у замыкателя одна клемма была окислена. При дальнейших испытаниях подобные замыкатели на коротких дистанциях действовали безотказно.

Беликов поехал в интернат и привез Соню к себе домой. Она согласилась жить в его семье. Но отказалась от того, чтобы Беликов удочерил ее.

- Я своим папой горжусь, - сказала Соня, - горжусь на всю свою жизнь.

Поэтому, хотя мысленно Беликов и считал Соню удочеренной, она так не считала. В начале войны, окончив краткосрочные курсы связистов, она прибыла на фронт, в дивизию, где служил подполковник Беликов.

Поскольку Беликов не собирался сохранять в тайне свою заботу о Соне, она имела в подразделении связистов возможность отлучаться без особого на то приказа. Стесняясь этой привилегии, она с особой ревностью вызывалась на самые трудные задания. И, когда Беликов, узнавая об этом, возражал, говорила ему, строго глядя в глаза:

- Михаил Степанович! Вы же папин характер знаете, а я его дочь...

Оглянувшись на дверь, Беликов произносил шепотом:

- Если б не военная тайна... немецкий штаб рванули! А чей замыкатель? Красовского! Имел бы он долгожитие, мог бы на этом принципе такое всё нужное создать... За заслуги перед человечеством ему по меньшей мере памятник бронзовый. И я обязан перед таким человеком его дочь беречь...

Потом Беликов получил назначение в армейское соединение на другой фронт и звание генерала.

Он говорил, прощаясь с Соней:

- Твои мотивы, по которым ты отказалась вместе со мной отбыть, я понимаю и одобряю с точки зрения чисто армейской этики. Но ты и меня пойми. И перед именем Красовского преклоняюсь - талант! Возможно, гений. Извини, но психика у него была несбалансированная - человек крайностей, эгоцентрик, и вот у тебя тоже иногда такое проявляется, и я беспокоюсь...

Пожевал губами, пытаясь, как он это иногда делал в замешательстве, пожевать кончик бурого уса зубами.

- Докладывали мне, что ты в свободное от дежурства время не ко мне жаловала, а на попутных в роту... - Поднял руки, будто давая ей понять, что он перед её возражениями пасует и догадывается, против чего она станет возражать, произнёс мягко: - Я боевых офицеров ценю, уважаю. Тут полная ясность - к кому у меня симпатия. Но заявляю со всей решительностью: есть у нас на фронте такие, которые рассуждают примерно так: «Поскольку на войне убивают, нечего мне свою жизнь надолго планировать, что сегодня - то мне действительность, и я только в пределах этой действительности человек ответственный».

Соня пристально посмотрела в глаза Беликову, сказала:

- Я знаю, о чём вы думаете и так окольно говорите.

- Если б я тебе фактическим отцом был, - вздохнул Беликов, - я бы слова так деликатно не вышаривал, а просто сказал бы: «Не наломай поспешно дров по этой линии», - и точка. - Признался смущенно: - И личное дело этого младшего лейтенанта Петухова из штаба полка запрашивал. Биография куцая. Школа, курсы младших командиров, фронт. Взысканий пока не имеет.

- Что значит - пока?! - воскликнула Соня. - Вот вы как предвзято к нему уже заранее относитесь. - И повторила с презрением. - «Пока не имеет». А награды? Был ранен и остался в строю.

- Вот, - уныло сказал Беликов. - Я так и предполагал. - И добавил сокрушенно: - Нет в вашей красовской породе никаких тормозов, берёте с места сразу на третьей скорости, пока не расшибетесь.

Беликов погладил седые волосы, как бы увенчавшие его лысое чело серебряным венком, усмехнулся:

- Нет таких письменных правил, которые наподобие воинского устава обобщали бы в себе практический и научный опыт для руководства и исполнения. Но все же скажу откровенно: Красовский, я знаю, любил свою жену с отчаянной силой, но выражал эту свою любовь в основном тем, что хотел ей доказать, какая он яркая, достойная большой любви с её стороны личность. А когда у него что не получалось в работе, усугублял своё душевное состояние тем, что пытался тогда внушить ей обратное, будто он во всем её недостойный, и она в нём во всём ошиблась. От этих крайностей и страдал без всякого к себе и другим милосердия. Вот я по опыту своей жизни и других и предупреждаю от скоропалительных крайностей.

Потупился, признался:

- Сам-то я тоже с ходу в свою Александру врезался. В конной армии служил. Остановились на ночлег у вдовы-солдатки, совсем молоденькой, тихая такая, добрая, я с ней и слов особенных не сказал - видел, как на стол мне аккуратно накрыла, смотрела, как я горячую картошку хватал и давился от голодного аппетита. Предложила обмундирование постирать. Но я застеснялся, сменки не было. Она мне своё женское надеть одолжила. А как я её сарафан на себя накинул, смеяться стала. Такая девчушка... Ну я её на руки взял, она обмерла, глаза закрыла. С самых тех пор - жена. Теперь, сама знаешь, дама солидная, строгая, а для меня она на всю жизнь той осталась, обмершей, с глазами закрытыми. - И Беликов вдруг встревожился: - Может, это я зря тебе рассказал? Но что делать, если правда.

Соня расцеловала одутловатые, обвисшие щеки Беликова.

- Вот вы какой настоящий! - воскликнула она в восторге.

Хотя Беликов и поручил новоназначенному помначштаба дивизии по связи полковнику Боброву заботиться о Соне в пределах, дозволенных распорядком армейской службы, но, когда после отъезда Беликова Соня попросила нового начальника, чтобы он перевёл её в разведотдел радисткой, он пообещал содействовать, не собираясь сдержать своё обещание, и только этим проявил свою заботу о Соне.

Понятие фронта и тыла в действующей армии относительно.

Для ротного командира вызов в штаб полка - это уже тыл, а из штаба полка в штаб дивизии - почти глубокий тыл, где после передовой все выглядит монументально, значительно и комфортабельно.

Здесь, в районе расположения штаба дивизии, проводились слёты снайперов, петеэровцев, кавалеров орденов, завершавшиеся концертами самодеятельности. Существовали и краткосрочные места отдыха для особо отличившихся в боях солдат. Командиров подразделений поочерёдно вызывали с передовой на семинарские занятия по повышению воинской квалификации, обмену боевым опытом, знакомили с различного рода нововведениями в тактике и применением новых систем оружия. Лекции читали начальники отделов - о партийно-воспитательной работе, о морально-политическом состоянии в войсках противника, о трудовых подвигах советского народа. Всё это фактически было подобно тем мероприятиям, какие проводили в мирные дни для работников районного масштаба, скажем, в областном центре.

Помимо того, что это значительно содействовало повышению военного мастерства личного состава, а также политического и культурного уровня, во всем этом скрывалось одно особое обстоятельство, которое для психологов могло бы стать источником обобщающих значительных открытий в сфере проблем формирования человеческой личности в нечеловечески тяжёлых условиях войны.

То, что на войне незыблемо действовали обычаи советской жизни и ничто не могло их ослабить и нарушить, также содействовало воодушевлению воинов на терпеливый подвиг.

Как в мирной жизни чествовали передовиков производства, и они делились своим передовым опытом, так и на фронте чествовали героев, и они передавали свой опыт тем, кто не был ещё героем.

Как в мирной жизни коммунисты были главными человекосоветчиками, так п армейские коммунисты на фронте.

Поэтому к политотдельцу, какое бы высокое звание он ни имел, рядовой боец обращался с любым личным вопросом так же, как он мог, будучи гражданским, обратиться к любому работнику обкома партии.

От боя к бою, от сражения к сражению наши солдаты и офицеры как бы вживались в войну с тем уверенным, властным, прочным самообладанием, каким обычно раньше, в мирные дни, отличались только люди редкостных, исключительно опасных и отважных профессий.

Для обвоевавшихся наших бойцов и командиров война постепенно, с ходом времени, становилась жизнью, где, как и в мирной, достоинство человеческой личности обозначалось мерой доблести и ревностного мастерства в своем деле.

Наша армия возобладала над противником уже не только своим яростным массовым героизмом. Этот героизм все больше обретал победоносный облик подвига массового и расчётливого, вдумчивого армейского мастерства - высшей квалификации воина. И как в мирной жизни в атакующем созидании выделялись личности неординарные и сила их примера придавала массам воодушевляющую энергию в творческом штурме, так и на фронте армейские коммунисты-политработники зорко примечали тех воинов, сила примера которых придавала новое воодушевление бойцам в бою.

На изучении подвига одного проходило обучение героизму всех.

Только это не называлось, как в тылу, распространением опыта передовиков, новаторов производства, хотя исходило из того же советского, живучего во все времена обычая.

Так, на сборы снайперских артиллерийских расчётов вызвали героев боя, и те, блистая новыми наградами на пропотевших гимнастёрках, сконфуженно приглаживая мятые погоны, полуоглохшие после сражения, угоревшие от пороховых газов, натужливо выкрикивали свои соображения, какие у них возникали в ходе боя. И когда им задавали деловые вопросы, трясли головой и, застенчиво показывая на уши, просили повторить эти не услышанные ими вопросы, произнесённые нормальным голосом. И, как знатоки боя, они докладывали о противнике, озабоченно, тщательно воздавая ему должное за то, что он, зная мощь своей лобовой брони и слабость бортовой, не маневрировал под огнём, не подставлял борта, а шёл напрямик на батарею. Но они, понимая то, что понимал противник, заранее выкатили в засаду орудие своего расчёта на фланги и, выждав, открыли огонь по бортам танков, и, когда другие танки развернулись на орудие, вся батарея стала, в свою очередь, бить по бортам развернувшихся танков. Затем противник снова, как ему и следовало, пошёл в лобовую атаку на позиции всей батареи, но они на подступах, хоть и наспех, были заранее заминированы. Противник обнаружил мины, остановился и начал бить прямой наводкой, и по нему тоже били прямой наводкой. Тут уж у кого больше сноровки, спокойствия, выдержки, твёрже нервы, того и верх.

После обрисовки боя дальше уже шли такие тонкости огневого дела, что они были доступны пониманию только профессиональных истребителей танков, и то только родственных калибров.

Словом, в расположении штаба дивизии шла кипучая научная, организаторская, пропагандистская и просветительная работа, достойная любого крупного культурного центра.

И была ещё одна разновидность воинского усердия - это когда подразделения отводили в тыл части, где были оборудованы учебные городки с препятствиями, устроенными по типу обнаруженных разведкой на оборонительной полосе противника. И здесь до полного изнеможения отрабатывались, совершенствовались приёмы ведения боя.

Правильно говорится: тяжело в учении, легко в бою. Огнеупорность воина - это не только бесстрашие, но и умение умно владеть собой и огнём.

Если во фронтовой обстановке главная задача - выявить у противника слабые стороны и ударить по ним, то здесь, в учебном городке, оборонительная полоса со всеми препятствиями хотя и была копией обороны противника, но копией более усовершенствованной в расчёте на то, что к моменту нашего наступления противник может исправить обнаруженные нами недостатки в его обороне.

И полосу усиливали всевозможными препятствиями, предполагая, что не все средства противника удалось обнаружить разведке.

К этим занятиям у ротного командира Петухова и комбата Пугачёва проявились два разных подхода.

Петухов стал жестким, суровым к своим подчинённым, непреклонно властным, нетерпимо требовательным, полагая, что если над человеком не висит смерть, то все его помыслы должны быть полностью сосредоточены на армейской работе, и тут не может быть ни пощады к упущениям, ни снисхождения, особенно к тем, кто имел устойчивую репутацию отважных бойцов, и к кому во фронтовой обстановке он проявлял обычно нескрываемую симпатию и даже иногда допускал поблажки.

Петухов знал по себе: если рядом с тобой падают изуродованные ужасающими ранениями люди и животно хрипят, умирая, преодолеть это душевно значительно труднее, чем даже боль собственной раны.

Бывало, он, получив ранение, продолжал командовать, испытывая при этом даже какой-то особый духовный подъем оттого, что он, раненный, продолжает оставаться в строю, внушая солдатам пример стойкости и в то же время как бы возвышаясь над собой оттого, что он терпит боль, превозмогая себя и как бы самому себе сдавая экзамен на стойкость.

Но вот, испытывая душевную муку от гибели солдата, чтобы преодолеть эту затуманившую мозг муку другого и дальше быть способным расчётливо и точно руководить боем, нужно, чтобы все этапы боя были заранее словно отпечатаны в мозгу, и они властно, как бы сами по себе, исходили из сознания с той заученностью, с какой опытный солдат передвигается перебежками по полю боя, залегая то в одну, ещё горячую от разорвавшегося снаряда воронку, то в другую.

Петухов знал не хуже Пугачёва, что учения, как бы они ни были приближены к будущему реальному бою, все равно не могут быть полностью, детально воспроизведены в бою. Но при всей изменчивой обстановке в ходе боя некоторые обстоятельства можно будет подчинять новым, испытанным в учениях приёмам ведения боя.

Пугачёв относился к рвению Петухова в этих учебных занятиях снисходительно, полагая, что Петухов таким способом только демонстрирует перед представителями штабов свой командирский уровень, но вместе с тем Пугачёв откровенно выразил своё недовольство тем, что Петухов «загонял солдат так, что о передовой они теперь думают как об отдыхе».

- Ну ладно, мы в штабе уроки сдаем по военным играм на макетах местности, пусть повышают на нас свою военную квалификацию, не возражаю, кое-что нахватал сам полезное, - рассуждал хмуро Пугачёв. -- Но вот когда солдат в войну сейчас играть заставляют, тут вопрос другой. Вот скажи мне, почему те наши ребята, которые самыми надёжными в бою себя выявили, на учениях не на высоте? Перебежки делали - смотреть неохота, одно стараются - не замарать обмундирование. Выставил два лучших пулемётных расчёта - снайперских, на мишенях срам. В атаку подняли - «ура». А зачем? Дыхание беречь надо! И нечего свою численность противнику выявлять. В бою никто зря не орёт. Если нас, допустим, мало - ни к чему. Если много, тем более. Противник испугается и удерёт без ближнего боя. Да и психологически внушительней, когда молча. Наградили б просто отдыхом, куда лучше!

Сказал сердито:

- Когда у солдата к бою чувство священное, возвышенное - это одно, а если он вроде пародию на бой проводит и при этом ловчит, чтобы зря не утруждаться, он такое же и в бою может позволить.

- Но ведь ловчили, как вы заметили, самые лучшие наши бойцы. А пополненцы старались, и, когда пополненцев в учениях стали отмечать, ветераны подтянулись, - возразил Петухов. - И главного вы не заметили. Обычно после боя о бое не говорят, каждый своё переживает, а тут все говорили. Много существенного подметили. А почему? Над людьми не довлело пережитое в бою, и они как бы одну чистую механику боя разбирали и постигали рабочую сторону боя как свою профессию, и обнаружилась большая гордость своим умением.

- В сорок первом их танки бутылками жгли. Сержанты батальонами командовали, с двумя орудиями против танковой колонны выстаивали. Главная пружина - ярость и подъём духа, - угрюмо заметил Пугачёв. Сообщил с оттенком хвастовства: - Фашисты нас тогда даже упрекали: воюем не по правилам - как смертники. Листовки бросали: «При данном соотношении сил ваше сопротивление бесполезно». А мы не сопротивлялись, а били их. Вот на этом и учить надо, внушать, как драться можно с превосходящим противником.

- А если сейчас наши силы превосходящие? - спросил Петухов. - Чему же учить: как умирать в бою, а не как побеждать?

- А мы и побеждали тем, что за жизнь свою не цеплялись, - гневно возразил Пугачёв. - А эти учения что солдату внушат? Только одно - самоосмотрительность, как уцелеть под огнём.

- Правильно - уцелеть. Значит, с меньшими потерями бой умением выиграть.

- На батальон захотелось? - ехидно осведомился Пугачёв. - Комдива цитируешь? Или в дивизионке уже прочёл, как я там тебя восхвалял за это самое - за малые потери и большие успехи? Даже портрет дали. - Усмехнулся: - Почему не спрашиваешь чей? Не твой, конечно. Мой. Твоя рота чья? Моего батальона, то-то же. - И Пугачёв, подобрев лицом, добродушно рассмеялся, объяснил: - Почему на тебя кинулся? Чтобы зло хоть на ком-нибудь сорвать. Учения - дело нужное, дурак только не поймёт. Но мне они сейчас вот где. - И Пугачёв провёл рукой над своим лохматым затылком. - Думал, отозвали в тыл штаба дивизии, - значит, на отдых. Ну и трепанул бойцам, будто это от меня лично им такое угощение: банька, кино, стрижка-брижка, трёхразовое усиленное горячее питание и прочие физические и умственные наслаждения, а получилось - работа хуже, чем в бою. - И вдруг строго объявил: - С роты я тебя с данной минуты снимаю. На сегодня назначены учения - ночной бой. Сам буду ротой командовать.

- За что? Я же ничего такого не допустил! - взмолился Петухов. - Даже благодарность от командира полка получил.

- Теперь благодарность от меня лично, - перебил Пугачёв. Хитро сощурясь, произнёс, загадочно усмехаясь: - Я ей говорю: «У меня, конечно, принцип. Если б он не подчинённый, увёл бы вас, увёл. Жаль, не генералом интересуетесь, тут уж я, будьте уверены... Взгляните: не мужчина - картина. Пока меня в бронзе не запечатлели, доступный, а вот в санинструкторши взять не могу, хоть и официальный холостяк. Для меня блондинки - высшая мера счастья, увижу - тут же на месте погибаю. Только для вас вместо него сегодня кидаюсь в смертный бой. Если выживу, прошу запомнить. Станет, как я, комбатом - вас отобью, или, допустим, меня на штрафную роту - то же самое, отобью».

- Вы про что? - спросил Петухов, догадываясь и холодея.

- Сонечка, Сонечка, синие глаза, - пропел Пугачёв, кривляясь и подмигивая.

- Товарищ комбат, - звонко произнёс Петухов, - я бы очень сожалел, если б вы вынудили меня сказать вам грубость.

- Ну уж сожалел бы! Аж губы трясутся, так тебе обозвать меня хочется.

И уже совсем другим тоном произнёс:

- По-честному говоря, когда твою эту увидел, вспомнил о моих всяких, даже застыдился. Начал перед ней вякать: «Хорошо, пожалуйста, передам. Будьте спокойны». И даже откозырял так почтительно, будто она генерал.

- И это все? - жалобно спросил Петухов.

- А ты что хотел, чтобы я с ней под руку пошёл в лес гулять? Она к тебе тянется за то, что ты ей вроде как жизнь спас. Подумаешь! Да я бы такую, может, всю жизнь на руках носил. А ей говорил бы - спасибо, что позволяет. Да и весу в ней сколько? Килограмм сорок, ну от силы сорок пять.

Оглядев Петухова сверху вниз, сказал брезгливо:

- Тоже мне спаситель! Она, наверное, в книжках начиталась, что за спасителя надо, хочешь не хочешь, обязательно замуж выходить. Вот, наверное, из одной только такой традиции подай ей Петухова. - Дернул плечом. - Ты всё-таки после войны, когда в загс пойдешь, заодно фамилию смени или возьми женину. Кстати, как её фамилия?

Петухов сделал судорожное глотательное движение и промолчал.

- Ладно, - пренебрежительно махнул рукой Пугачёв. - Не трясись, как фриц под пистолетом. Значит, приказываю!

Пугачёв помедлил, лицо его обрело мраморный командирский облик, и вдруг, вздохнув, добавил вяло:

- Ладно. Пользуйся своим счастьем.

Но все это было не совсем так, как рассказал Пугачёв о своей встрече с Соней.