После командирских занятий, которыми руководил командир дивизии и на которых Пугачёв удачно предложил для уничтожения дотов и дзотов противника использовать огонь противотанковых ружей по амбразурам, что даст возможность сапёрам подползти вплотную, заложить взрывчатку и рвануть из укрытия, в самом лучшем настроении Пугачёв вместе с капитаном Лебедевым посетил питательный пункт, где в это время ужинал личный состав узла связи.
Лебедев представил, как он замысловато выразился, «богиням и феям эфира» своего друга маршала Пугачёва, из скромности пока маскирующегося майором. Девушки сдержанно улыбнулись и великодушно предложили офицерам свои порции компота.
Они прощали Лебедеву его развязность, манерничание, напускное легкомыслие, потому что видели его на узле связи и совершенно иным - похудевшим, наспех перевязанным грязными бинтами, с чертами лица, по-птичьи обострившимися, с глазами, не моргающими, как у птицы, когда он сиплым лающим голосом диктовал радистке свои донесения прямо в армейский или даже во фронтовой штаб, брезгливо разглядывая порезанную руку оттого, что пальцы его не удержали рукояти ножа при ударе и скользнули по лезвию. Связисты знали, при каких обстоятельствах это случается. Связисткам он говорил шутя, что забегает к ним в девичью как чеховский семинарист после зубрёжки латыни, только освежиться.
Ухаживал он шумно, игриво, не всегда, может, и тактично, но вдруг внезапно в самый разгар трёпа глаза у него тускнели, и он произносил устало и равнодушно:
- Ну пока, девчата.
И уходил, даже не оглянувшись.
Конечно, Пугачёв производил впечатление. Он выглядел как античная статуя, облачённая в армейское обмундирование.
Правильные черты лица, глаза чуть навыкате, застывшая улыбка, волосы, волнисто ниспадающие на лоб, сильная высокая шея, широкие развёрнутые плечи - очевидно, он производил на женщин такое же впечатление, как красивые женщины на мужчин, у одних вызывая приступ самоуверенной надежды, у других - нежную беспокойную печаль и растерянность.
Но Пугачёв, считая всех, кто находился за расположением батальона, тыловиками, приписывал такую реакцию на себя не своей внешности, а просто женскому состраданию к тем, кто с передовой.
И, пребывая в таком возвышенном заблуждении, вёл себя чрезвычайно сдержанно, что принимали одни за зазнайство, другие за высокомерие, третьи за избалованность «по этой самой части».
В сущности, он просто был кроток с женщинами и уступал самой настойчивой, не решаясь обидеть, в то время, когда ему нравилась, может, совсем, совсем другая.
Соня, узнав, что Пугачёв командир того батальона, где ротой командует Петухов, сказала, пристально глядя Пугачёву в глаза:
- Я хотела бы с вами поговорить. - И, встав, пояснила: - о личном.
У Пугачёва покраснели скулы, он растерялся, но все-таки вышел из палатки вместе с Соней, провожаемый игривыми взглядами. И когда они отошли, Пугачёв спросил сердито:
- Ну, в чем дело?
Соня провела рукой по его руке успокаивающим жестом, попросила:
- Пожалуйста, не сердитесь. Может, я и допустила неловкость - так сразу после всех этих разговоров: давайте выйдем. Вы про это подумали? Получилось действительно глупо. - Предложила: - Если хотите, вернёмся? Я могу и при всех псе сказать.
- Что именно? - спросил Пугачёв. При лунном свете лицо девушки в белокурых волосах выглядело нежным и скорбным.
- Возьмите меня к себе... санинструктором!
Пугачёв, усмотрев в этом иное, слишком уж откровенное, сказал сдавленным голосом, испытывая и перебарывая волнение:
- Извините, но я решительно против зачисления во вверенный мне батальон женщин в любом качестве. - И тут же шутливо заметил: - Что касается вас лично, готов на какие угодно жертвы, только со своей стороны.
- Странно, - сказала Соня. - Гриша мне о вас рассказывал как о человеке необычайном, а вы, оказывается, довольно-таки ординарная личность.
- Гриша, кто такой Гриша?
- Лейтенант Петухов, - с гордостью продолжала Соня и тут же спохватилась: - Но вы не посмеете.
- А что я могу посметь? Заочный подхалимаж, только и всего.
- Неправда, - твёрдо заявила Соня.
- Верно, неправда, -согласился Пугачёв. - Он человечишка правильный.
- Человечишка! А вы кто?
- Ладно, - сказал Пугачёв. - Вас понял! Это он вас в тыл сопровождал, а теперь вы его хотите пожизненно сопровождать. Так?
- Хоть бы и так, - сказала Соня.
- Видеть его хотите?
- Хочу очень.
- Прикажу явиться.
Пугачёв поднес руку к пилотке:
- Разрешите быть свободным. - Усмехнулся: - От вас.
И он ушел, досадуя на то волнение, которое почувствовал при молящих словах девушки: «Возьмите меня к себе... санинструктором». Последнее «санинструктором» он даже сразу и не расслышал от волнения, внезапно охватившей его чувственности и теперь испытывал только злобное отвращение к себе и вообще презрение за то, что попёрся с Лебедевым сюда, хорошо зная, что Лебедев потом едко, бесцеремонно и безжалостно высмеивает тех, кто ходит с ним в «девишник». Но сам Лебедев ходит туда потому, что связистка Кошелева, заика с вытекшим глазом, была ранена вместе с ним одной миной, и она волокла его из-под огня, спасла жизнь и, когда он ещё в госпитале предложил ей стать его женой, сказала:
- Здрасте! Это ещё что за подаяние!
И Лебедев не мог доказать ей, что на всю жизнь она осталась в его сознании той, какой была до ранения, и ничто не может изменить её облика в памяти его, и её ранение - ерунда, как, например, большая родинка на прекрасном лице.
Она не верила.
А Лебедев все продолжал верить, что когда-нибудь убедит её.
Но, чтобы не вынуждать её слушать его, он ходил в этот «девишник», притворяясь, будто приходит сюда её только из-за неё.
Комсорг подразделения связисток Нелли Коровушкина, призывая повысить качество работы, приводила в пример линейщика Степанова, погибшего от пули снайпера. В предсмертном усилии Степанов, зажав в зубах оба конца рассеченного осколком провода, уже мёртвым удерживал связь.
Связистки слушали своего комсорга и соглашались с тем, что они действительно находятся здесь в привилегированных условиях по сравнению с передовой, поэтому во время дежурств они обязаны ещё больше усилить чёткость, внимательность, знать все линии назубок, чтобы по кратчайшим выходить на объект, быстро запоминать часто меняющиеся позывные и всегда помнить, что они только придатки к аппаратуре, а вовсе не Люси, Жени, Нины и тому подобное, и поэтому не сметь при вызове придавать своим голосам какие-то особые интонации, по которым их узнают. Отвечать только кратко, механически, без выражения, а всякие излишние слова - злоупотребление своей должностью.
Но то, что расположение узла связи неоднократно подвергалось бомбежкам и никто из связисток во время бомбежек не покидал своих мест у аппаратов в то время, когда даже старшие штабные офицеры, свободные от дежурства, терпеливо пережидали окончание налета в щелях, считалось вполне нормальным, и когда из штаба армии сердито запрашивал сам первый: «Ну как там у вас?» - звонкий девичий голос отвечал бодро: «Нормально!» Потом первый выговаривал штабникам за недостаточную маскировку расположения от воздушной разведки противника.
Но зато если к расположению прорывались подвижные группы противника, и всем приказывали: «В ружье!» - связистки игнорировали эту команду, поскольку их обязанность при всех случаях прочно удерживать связь, а не оборону штаба.
Кроме того, связистки, несмотря на то что носили только звания рядовых, были освобождены от работ по устройству щелей, землянок, от строевых занятий, а также имели другие привилегии. В перечне армейского имущества за ними числились: тазы для мытья и стирки, швейная машинка, а также складные алюминиевые койки, которые даже старшему офицерскому составу были не положены.
В ведомости вещевого снабжения для них была особая графа того, что можно приобрести только в сугубо гражданских магазинах.
Если для офицера перевод в вышестоящий штаб означает повышение, то для связистки подобное означало обратное - понижение. Потому что чем ближе к фронту, тем выше сокровенная гордость воинов теми женщинами в армии, которые с твёрдостью переносят все тяготы войны и с женской самоотверженной доверчивостью считают: чем больше в них сурового солдатского, тем они якобы лучше выглядят в глазах бойцов и офицеров.
Поэтому в женском подразделении связисток, возглавляемом старшиной Тамарой Ивановной Солнцевой, действовали очень строгие законы дисциплины, начальственной опеки и воспитательного режима.
Тамара Ивановна была женой офицера-пограничника. Привыкнув к гарнизонной жизни, где она заведовала детским садом, она теперь объединила свои познания строго армейского обихода с методами воспитания малолетних и все это обратила на своих подчинённых связисток.
Как многие жены пограничников, Тамара Ивановна ещё до войны неплохо владела огнестрельным оружием и с достоинством носила на кофточке значок ворошиловского стрелка.
Когда фашисты напали на заставу, Тамара Ивановна, надев спортивный костюм, ушла в цепь н, соблюдая все «наставления стрелка», вела точный снайперский огонь по фашистам. После того как первая атака была отбита, она собрала всех подопечных детей и, устлав пол кузова полуторки матрацами, усадив детей на матрацы, повезла их от заставы в расположение пограничного отряда.
По дороге грузовик расстреляли «мессеры».
Говорят, будто бы у Тамары Ивановны были прежде великолепные яркие, каштанового цвета волосы. Но теперь они у неё серые, тусклые, цвета полыни.
У Тамары Ивановны статная, надменная поступь, как у горянки, несущей на голове кувшин, но это её от армейской выправки, а оттого, что ранением поврежден позвонок, и на ней надет медицинский корсет с металлическими планками, и, чем туже он стянут, тем слабее постоянное присутствие боли, но в тисках затянутого корсета трудно дышать.
Ходили слухи, будто бы муж Тамары Ивановны командует крупным партизанским отрядом и даже Герой Советского Союза. В сводке Информбюро он именовался Дедом.
И когда однажды Тамара Ивановна пришла на узел связи в сопровождении худенького свежевыбритого человека в штатском и сказала, кивнув на него: «Мой муж», - все были удивлены и сконфужены. И, поняв почему, Тамара Ивановна обиделась, сказала вызывающе:
- Если человека вызывают из тыла врага в Кремль, что ж, он туда будет являться с бородой, как у Сусанина?
- Муся! - сказал супруг Тамары Ивановны. - Ты же знаешь, я могу бриться в полной темноте, обходиться холодной водой. Зачем же мне отпускать бороду?
- Но почему тогда кличка Дед?
- Понимаешь, Мусенька, при специфических приёмах борьбы в тылу врага именоваться Солнцевым нелогично.
Действительно, капитан Лебедев, который контактировал с партизанами, сказал однажды, что ядро отряда Солнцева состояло вначале из группы пограничников-снайперов, и противник понёс от них потерь при самых разных обстоятельствах не меньше полнокомплектного полка. Кроме того, они специализировались на стрельбе из засад по смотровым щелям танков, бронетранспортёров и несколько раз совершали нападения на аэродромы, расстреливая стоящие на земле самолёты. И немало тех, кто пошёл в услужение врагу, понесли возмездие от внезапного одиночного выстрела по приговору народных мстителей.
Что касается самого Солнцева, то он ещё накануне войны первенствовал в округе на стрелковых соревнованиях, поэтому наиболее ответственные задания выполнял сам, вооруженный только снайперской винтовкой.
Конечно, командиру отряда вряд ли следовало так рисковать, но, кто знает, возможно, в его сознании не исчезало видение остова сгоревшего грузовика, чёрные трупы, запёкшиеся в нем, словно крохотные мумии. О том, что нескольких оставшихся в живых детей жена спасла, он долго не знал, как и не знал, что она была ранена миной, уже будучи зачисленной в разведбат снайпером.
В дивизии были свои ветераны, и вне зависимости от звания и должности они пользовались не только особым уважением, именно они, если можно так выразиться, формировали общественное мнение о новых офицерах, прибывших в часть, и даже об отдельных подразделениях в целом.
К таким ветеранам можно было отнести и Тамару Ивановну.
Как в тылу, так и на фронте люди жили не только настоящим, но и будущим, и не каким-нибудь туманным, мечтательным, а точным, конкретным - победой.
И каждый отдельный или общий подвиг приближал это будущее. Но для того чтобы из настоящего попасть в будущее, всё-таки нужно выжить.
Неизвестно, было ли ведомо Нюре Хохловой изречение Эпикура: «Когда мы существуем, смерть ещё не присутствует, а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем». Во всяком случае, именно её, Нюру, обычно назначал капитан Лебедев радисткой в разведгруппу, которая посылалась в глубокий тыл противника.
Губастая, полненькая, хозяйственная, редко кому улыбающаяся Нюра Хохлова покровительствовала Соне, считая её городской, непрактичной. Снаряжаясь на задание, она наказывала Соне:
- Ты мое табачное довольствие получи и спрячь.
- Но ты же не куришь.
- Старшине объявила - курящая, - строго заметила Нюра. - Если положено, в чем дело? Пусть выдает! После войны привезу отцу целый вещмешок махорки, он сильно табак курит.
- Не боишься с парашютом прыгать?
- Всякий раз боюсь, - хмуро сказала Нюра. - Зимой вот кидали, закрутило в штопоре, с ног валенки стащило и портянки размотало. Приземлилась босая, пришлось с нового полушубка полосы отрезать и ноги в меховину запеленать. Испортила вещь - не полушубок, а вроде жакета.
- Тебя что же, необученную бросили?
- Что значит необученную? - сердито сказала Нюра. - У нас в рыбачьем поселке на базе авиации Севморпути осоавиахимовский клуб. Там ещё обучалась. Если б не война, на пилота выучилась бы. Платят им сильно. Обмундировка на меху, и никакой сырости. А то, когда с отцом по нескольку суток в море на баркасе в непогоду нахлюпаешься, смотришь на чаек, аж зависть берет, такие они беленькие, чистенькие, непромокаемые. А ты вся мокрая, да ещё в рыбьей слизи.
Отправляясь на задание, Нюра заворачивала в кусок противоипритной накидки пудру, губную помаду, духи «Красная Москва».
- Это ещё зачем?
Нюра деловито объясняла:
- На Боброва давно нацелилась. Механик. Если приглянусь, что же, не возражаю. Приеду домой со своим механиком - его сразу могут на хорошую посудину поставить. У нас колхоз рыболовецкий, богатый.
- А он тебя любит?
- С руками иногда лезет. Но вообще воспитанный, вежливый и рацию на себе поднесёт, и, когда прыгаем, норовит поближе приземлиться, парашют помогает погасить, - значит, ухаживает.
- Но ты его любишь?
- Если как дурочка для него пудрюсь, губы мажу, душусь - куда же дальше-то? Но это только в ихнем тылу себе позволяю, а здесь у себя совестно, ещё что подумают...
Возвращаясь с задания, Нюра выполняла обычную со всеми работу на узле связи, хотя и числилась за разведбатом.
Объясняла:
- Мне там с мужчинами неловко. Даже когда со своими рыбаками в море, и то стесняешься.
На вопросы, как там всё было, Нюра оживленно отвечала:
- Пайки НЗ дали богатые, даже шоколад. Я вам, девчата, после раздам. - Хвасталась: - Сберегла, а как же, о вас там думала, все ж подружки.
- Страшно было?
- Зачем? Всё по расписанию! По программе. Приземлились на сигнальные костры. Ну не в огонь, конечно, а рядом. Затемно дошли до самой лесной чащобы. Тут меня одну и оставили. - Пожаловалась: - Вот леса я, верно, боюсь. У нас что? Только море, да берега в камышах, да кустарник - всё понятно. А тут как ветер дал по вершинам, как всё зашаталось, ну, думаю, свалится какое дерево, завалит, или зверь... Что тогда?
- Но у тебя же оружие.
- Оружием зверя трогать нельзя. Только фрицев. Сидела всю ночь в яме, нож в руке держала. Ножом можно, от ножа шума нет. Через двое суток наши пришли. Послала шифровку. И все. Обратно тоже ночью улетели. Ничего, красиво, как в детской сказке. Я даже мечтала.
- А Бобров?
- Вот, - с гордостью произнесла Нюра, - глядите, какая зажигалка! Трофейная! Я ему осторожно сказала. Не знаю, понял он мой намёк или нет. «Вот, - говорю, - если б ты моему отцу такую принес, это ему радость, на ветру не гаснет, он бы тебе за неё что хочешь отдал бы». И нарочно глаза опустила, чтобы понял, как я смущаюсь.
- Ну и как?
- Никак, - вздохнула Нюра. - Взял свой платок, вытер мне им губы и велел больше не мазаться, только и всего. А когда я его индивидуальным пакетом бинтовала и своё лицо совсем ему близко подставила, ноль внимания.
- И сильно его ранили?
- Если б сильно, разве я тут была б? - рассердилась Нюра. - Ткнули ножом, и все. Бобров всегда наперед других лезет. Брал «языка», а тот его и пырнул. А мы этого фашиста целёхонького пассажиром на самолёте потом везли. Я даже на него ни разу и не посмотрела, такая злость была, ещё мог и инфекцию Боброву занести.
То, что Соня Красовская влюбилась в лейтенанта Григория Петухова, на ближайших её подруг, связисток, не произвело особого впечатления. Даже после того, как Соня, волнуясь, поведала им об этом.
Нюра Хохлова сказала рассудительно:
- А что! И правильно. С другим ходят и ходят, а что он за тип, по одним словам ещё неизвестно. Но вот если в беде себя показал - вполне надёжно! Наши рыбачки о парнях как судят? Не по тому, как на земле форсят, а как в шторм на море себя показывают.
Нелли Коровушкина заметила равнодушно:
- В сущности, Нюра права, человеческая личность выявляется в трудностях, и с точки зрения общественной такой выбор не может вызвать отрицательного отношения, хотя я лично все эти бабские эмоции на фронте не одобряю.
Нелли, как она рассказывала, выросла «в толпе мужиков». Мать умерла рано. У Нелли было пять братьев с незначительной разницей в возрасте. Она говорила о них снисходительно:
- Все в мать - чёрненькие, малорослые, шумные, всегда что-нибудь переживают. Только я одна в отца - рослая, рыжая. Когда они маленькие были - лупила, подросли - командовала. Отец лётчик-испытатель. Жили при аэродроме. У отца нервы отсутствовали, и у меня тоже. Поэтому он только мне доверял. Баб я вообще не люблю. Может, оттого, что не хотела, чтобы отец снова женился. Подмечала у знакомых женщин только плохое, хотя среди них были и хорошие. У отца был друг - бортмеханик.
Проводили тренировочные занятия, прыжки с парашютом с малой высоты. Бортмеханик выбросился, парашют не раскрылся, ну, сами понимаете... Отец снял с разбившегося механика парашют, надел на себя и повторил тут же прыжок с малой высоты, у отца парашют бортмеханика раскрылся.
Когда я сказала отцу: «Ты же геройски поступил», - он только поморщился, пожал плечами, сказал сердито: «Ерунда. Дело не в этом. - И потом огорченно: - Ты пойми, сколько лет с ним дружил, летал, а вот слабину в нём и не заметил. Кольцо от тросика в складку попало, так рвани за тросик, а он растерялся. Выходит, я виноват в его гибели. Сколько лет дружил, летал и не заметил, что в критические моменты он способен теряться. А такой психологический недостаток можно было б преодолеть, если бы я в критические моменты, какие у нас бывали, не всё брал на себя. Вот он и привык рассчитывать на других - в данном случае на укладчика парашюта. Не проверил перед самым прыжком, понадеялся, а своей инициативы в критический момент не проявил». И меня отец приучил прежде всего на самое себя только рассчитывать.
- А чего же ты, как отец, в летчицы не пошла? - осведомилась Нюра. - Была бы сейчас в женском полку, получила Героя.
- Я в аэроклубе училась, летала, - сказала Нелли, - но... Мой школьный товарищ, мы с ним за одной партой всегда сидели, и в клуб он из-за меня поступил, ну, словом, я к нему как к товарищу, а он с любовью, ну я ему в шутку: «Говорят, ты во время пилотажа так за ручку управления хватаешься, словно выпасть из самолёта боишься. И потом на земле пальцы разжать не можешь. Если так переживать, зачем летать?» Ну его очередь на взлёт, и он заложил фигуру, которую без инструктора никогда не совершал, и все. Искалечился. Я отцу рассказала. Он человек принципиальный. Как вышел мой школьный приятель из госпиталя, собственно, не вышел, а на костылях висел, ну что ж, я настояла и стала его женой, года два, что ли, прожили, а потом он умер. Простудился, организмом слабый, и умер.
- Выходит, ты его всё-таки полюбила? - спросила Нюра.
- Нет, пожалуй, не любила, то есть любила за то, что он меня так сильно любил, но это же не всё.
- А что ещё? - спросила Ольга Кошелева, поднося ладонь к пустой глазнице. - Что ещё? - произнесла она, заглатывая прерывисто воздух.
- Не знаю, - вяло сказала Нелли. - Я считала, что он ко мне тянется только потому, что все говорят - красивая, только за это. Ну за оболочку мою, что ли. Но ведь я с ним хорошей не была, даже часто обижала. Как же можно так унижаться из-за одной чужой внешности и все терпеть только за одну внешность?
- Ох и зазнайка ты! - вздохнула Нюра. - Мне бы хоть что-нибудь от тебя частично, вот бы я радовалась, что на меня людям глядеть приятно.
- Приятно! - сердито перебила Нелли. - К красивой физиономии можно так же привыкнуть, как и к некрасивой. Отец у меня красавец, а мама была не очень, но, когда она жива была, у нас в доме было так, будто всегда лето, и, что бы ни было, отец всегда со всем - к маме. Она в авиации ничего не понимала, но отца понимала как самое себя, и все время они разговаривали, все время. И даже когда отца нет, мама с нами, бывало, о нём говорит, все что-то такое в нём находит необыкновенное и нам объясняет. И когда я боялась, что отец снова женится, он сказал мне: «Дура! Я с матерью сколько лет прожил, а каждый раз домой шёл и волновался, как на первую встречу. А с этими, - ну я знала, о ком это отец, - побудешь час, два, и такая скука, словно в казарме вместе отслужил не один год».
- Ты это нарочно для меня о физиономиях? - запинаясь и нервно потирая щеку, спросила Ольга Кошелева. - Так я не нуждаюсь!
- Ну что ты на себя всякую тень накладываешь! - простонала Нюра. - У тебя же профиль! Такой, что не хуже Неллиного. Это у меня одни только выпуклости и нос картошкой. Бобров говорит, я ему кажусь Красной Шапочкой из сказки - это за то, когда грибов набрала и вышла из лесу к фашисту дорогу узнать, мол, заблудилась, а фашист стал грибы отнимать, Бобров его и свалил.
- Ну хватит тебе! - сурово приказала Нелли и, обращаясь к Ольге Кошелевой, заявила вызывающе: - Если б ко мне вот такой человек, как капитан Лебедев, так, как к тебе, относился, я собой была бы горда.
- Почему собой, а не им? - спросила Соня.
- А потому, - объяснила Нелли, - потому, что ни за какую сильную любовь ко мне я не собираюсь поступаться своей личностью.
- Хо-хо, - сказала Нюра, - тоже мне личность! В семейной жизни положено, какой ни на есть муж, все равно он в доме старший.
- Подожди, Нюра, - с трудом произнесла Ольга Кошелева и, сердито глядя на Нелли, сказала: - Ты говорила так, будто тяготишься своей внешностью, а сейчас сказала так, что из-за твоей внешности кто-то обязан тебе пожизненно быть признателен.
- Нет, не так, - спохватилась Нелли.
- Подожди, - снова с трудом преодолевая это слово, потребовала Ольга и, бледнея, поспешно заговорила: - Если б меня не изуродовало, может, я и гордилась бы тем, что Лебедев так ко мне относится, - гордилась. Да, гордилась, а сейчас я боюсь, мучаюсь. Он человек долга во всем, и я думаю, что сейчас он ко мне так относится только потому, что он человек долга и только хочет выполнить свой долг. Когда лицо у меня было нормальное, он любил, а теперь, когда оно вот такое, какое оно есть, он обязан любить. Поняла? Вот поэтому я не хочу его видеть, встречаться. А если и встречусь с кем-то, только с таким, кто не знал меня прежде, а знает только такой, какая я есть сейчас, и если это ему не помешает...
- Оленька, - жалобно сказала Соня, - если Грише нос осколком срубит...
- И без носа сойдет, - перебила Нюра. И предложила: - Давайте лучше, девчата, чай пить, мне Бобров банку фашистского эрзац-мёда принес, хоть фальшивый, но все равно сладкий.
Хозяйничая за столом, Нюра говорила:
- А все ж таки это смешно, девчата, война, а мы о своем, будто войны нет. Спорим, каждый своё доказывает. А не соображаете - кого-нибудь из нас или из них, наших мужчин-ухажеров, стукнет, и все будет перепланировано совсем иначе, как обстановка прикажет. Это когда в мирное время мечтаешь и согласно мечте поступаешь, все может получиться как хочешь. А война может все перетасовать, и кому чего выйдет, совсем неизвестно. Вот пьем сейчас чай с мёдом, это факт. А про всё остальное только разговоры для отдыха. - Спросила у Нелли: - Отец твой сейчас где?
- В дальней бомбардировочной.
- Чего же он Берлин не трогает?
- Он летал, ещё в самом начале войны, несколько бомб бросил.
- Несколько! - сердито сказала Нюра. - Надо все туда свалить. - Усмехнулась: - Вот Бобров рассказывал: он с Лебедевым когда партизанил, так из снайперской винтовки два «юнкерса» прямо на земле запалил зажигательными пулями. Как дал по бакам, устроил фашистам пожар. Все засветилось. Вот ты, Оленька, ленинградка, ты должна быть самая из нас беспощадная к фашистам. И откуда у тебя сила духа взялась ихнего подраненного офицера выхаживать да ещё тащить на себе? Я бы на твоем месте его прямо своими руками задушила.
- Его Лебедев взял в машине полевой рации, код и шифр хотел узнать.
- И как?
- Ну я уговаривала. Сказала, что ленинградка. Письма даже прочла от знакомых. Они писали, как мои все от голода умерли, все.
- А фашист что?
- Я ему его родственников фотографии, которые мы из его кармана вынули, показываю, спрашиваю: «Вот если б они так, как мои, все умерли, как бы вы с нами поступили, если б в таком, как вы сейчас, положении оказались?» Отвечает: «Повесил».
- А ты цацкалась?
- Цацкалась! Перевязала. Все индивидуальные пакеты на него истратила. Потом, говорю, можете к своим уходить. Вас ваши же повесят. Соврала, будто Лебедев у другого пленного шифр и код узнал. И теперь мы передадим по громкоговорителям, что он, этот офицер Грюне, нам все сообщил и за это его отпустили. Он и свял.
- Молодец, ловко его запутала! - одобрила Нюра.
- Когда этого Грюне мы к себе вывели, доложила Лебедеву, на чем фашиста поймала. Лебедев нахмурился и потом на допросе прямо ему сказал, на чем он попался, и заявил, что подобные методы считает скверными, недостойными. Грюне даже растерялся от того, что ему сказал Лебедев, ну а потом на дальнейшем допросе сообщил, что он меня тоже обманул, старый, снятый код и шифр сообщил, а вовсе не действующий.
- Значит, все впустую? - огорчилась Нюра.
- Зачем? Лебедев с ним долго возился. Грюне, оказывается, инженер и не в фашистской партии. Свёл его с членами комитета «Свободная Германия», потом Лебедев его действующим шифром и кодом ещё долго пользовался по линии дезориентации противника и расшифровки их радиодонесений.
- Значит, то, что ленинградцев они голодом морили, это до вашего Грюне не дошло. Зря только про своё горе рассказывала. Нашла кому!
- Лебедев сказал - не зря. Он на эту тему с ним долго говорил и меня вызывал снова для разговора, но я не смогла. Когда Грюне у меня на руках кровью истекал, думала - кончается, говорила так, словно в смерть его этими словами провожала, а когда за столом, за чаем - не могла, сдавило горло, и не могла.
- А ты видела, как у Лебедева руки трясутся, и глаза, как у умирающего, и он лепечет: «Не могу, вы сами»? - жёстко спросила Нелли. - А я видела и слышала. Это когда на всех твоих похоронка пришла.
- Как известили, на другой же день он меня в группу взял в тыл идти, - сказала Ольга глухо. - Я даже никогда не думала, что в такую группу возьмут. А он взял.
- Он всё может, - заверила Нюра. - Говорят, он тут не от дивизии даже, не от штаба армии, а даже от чего-то выше. И в его подразделение всегда новые люди приходят, будто рядовые, а на самом деле нет, и, когда войсковая разведка боем, он её использует для выхода тех, кого засылал...
- А ты помалкивай! - оборвала Нелли.
- Я и молчу. Только одна Тамара Ивановна знает, кто из нас лебедевские, а кто дивизионные. Хорошо бы, если б она нам, лебедевским, доппаёк выделяла, а то как всем.
- А вот меня Лебедев в группу брать не хочет. Комсорга брать не хочет, даже политически это неправильно, - пожаловалась Нелли Коровушкина.
- И правильно, что не берет, - резко заявила Хохлова. - Чтобы за тобой там каждый боец ухаживал и рацию за тебя нёс, и питание, и НЗ. В любой обстановке никто на твою красоту свой инстинкт не подавит, хочешь ты этого или не хочешь, факт. У аппарата сидим, к кому первой дежурные по штабу с документами подходят - к тебе! Потому что даже диктовать тебе им приятно. Удовольствие им тебе диктовать. А в боевой обстановке всё это ни к чему, и Лебедев понимает.
- Но Ольгу же он брал в группу?
- Другая статья, - строго сказала Хохлова. - Хоть она и не хуже тебя по красоте была, но он её, во-первых, от личного горя уводил, и потом у него особое личное к ней чувство.
- Ну а Красовскую посылал же!
- Подумаешь, задание, - снисходительно произнесла Нюра. - Смотаться туда и обратно пассажиркой на самолёте, принять в партизанском отряде на свою рацию сигнал и обратно со всеми удобствами.
- Но их же сбили!
- Так и здесь могут в самом штабе с воздуха накрыть. И она вышла не одна, а с лейтенантом плюс любовь, - почти пропела Нюра.
Отчетливо ступая на каблуки, прошагала к столу старшина Солнцева. Статно села на скамью, чуть морщась от боли в спине, спросила, строго сводя белесые брови:
- Ты зачем, Хохлова, свой розовый и синий трикотаж на самом виду вывесила?
- Я же веточками замаскировала, значит, вовсе не на виду.
- Странно, откуда у фронтовички такое неположенное бельё?
- Из дому, - сказала Нюра. - Те, кто ещё на финской были, советовали шелковое - против вшивости.
- И в тыл так наряжаешься? Для кого?
- Для себя, чтобы уютней было.
- Ох, Хохлова, смотри!
- Уж как я себя, товарищ старшина, берегу для мужа, дальше некуда.
- А кудельки зачем опять накрутила?
- Для красоты!
- Тебе же гладкие идут, на прямой пробор. Такая была бы Аленушка лесная.
- А я девушка морская.
- Ох и языкастая ты!
- У нас в поселке все такие. - И вдруг скромно спросила: - Тамара Ивановна! Я на фрицевских фотографиях женские прически видела: назади валик, вверх поднят и словно петлей закручен. Как вы думаете, мне такая пойдет?
- Да ты знаешь, какие они фотографии при себе носят неприличные, а ты смотреть! - возмутилась Солнцева.
- А в чем дело, не мужчины же, а женщины без всего.
- Так это же порнография! Коровушкина! Ты слышишь, что тут твоя комсомолка порет?
- Вы ей не верьте, это она просто за белье обиделась, и не её оно, а в тылу кому-то обещала, кто у них работает.
- Всё равно, зачем развязно разговаривает со старшей по званию?
- А для меня все старшие, кто меня умнее, - заявила Хохлова. - Вот у нас в колхозе бригадир рыболовецкой флотилии такой моряк, второго не сыскать, а перед механиком первым зюйдвестку стаскивал и кланялся чуть не в пояс, потому что, если мотор не в порядке, даже в штиль дальше двадцати миль на веслах не уйти от берега.
- Ещё что? - сухо спросила Солнцева.
- А ещё у нас есть моряцкая примета: если человек три раза тонет и ни разу не утонет, то, значит, до конца жизни в море смерти ему не видать, на таких у нас всегда даже на любой лучший баркас спрос, даже если он рыбак никудышный, но при нём счастье есть.
- Ну ладно болтать! - прервала Солнцева. И всё-таки пожурила Хохлову: - Не пойму, не то ты простушка добродушная, не то хитрая.
- А я помесь, - быстро проговорила Нюра и исподтишка подмигнула девушкам.
- Значит, так, товарищи, - строго произнесла Солнцева. - В банно-прачечном отряде есть самодеятельность, в ПАХе даже струнный оркестр, а с нашей стороны ни одного таланта. Командование приказало дать после сбора орденоносцев концерт, а от нашего подразделения - никого.
- А мы своего комсорга в гражданское обрядим. Пройдется по эстраде, и все. Даже не аплодисменты, а полная овация.
- У Нюры хороший голос, - заметила Коровушкина. - Такие хорошие старинные северные песни поет, за душу хватает.
- Запишем, - сказала Солнцева.
Хохлова предложила бодро:
- Хорошо бы такой номер сделать: на Нелли чтобы глазели, а меня только ушами слушали...
Ночью все девушки, свободные от дежурства, проснулись от ужасного стонущего крика Ольги Кошелевой, она билась на нарах и стонала, словно при смерти.
- Ты что, ты что? - затормошила её Соня.
Ольга села и, вытирая слезящуюся пустую глазницу, сказала, задыхаясь, шепотом:
- Снилось: Лебедева убили.
Подскочила Нюра, возбужденная, сердитая, закричала:
- Вставай быстро, стучи костяшками обеих рук о дерево! Стучи, тебе говорят, ну! - Спросила: - Сегодня какой день? - Облегченно вздохнула: - Хорошо, не пятница. В пятницу такой сон самый опасный. - Обернулась к Ольге: - А ты все же стучи, как тебе говорят.
Подошла Нелли, высокая, в накинутой шинели, сказала строго Хохловой:
- Ты что, сдурела? Что за приметы идиотские! Может, ты ещё в бога веришь?
- В бога - нет, - поспешно ответила Нюра, - а в приметы - обязательно. - Поколебалась: - Конечно, на всякий случай. Когда штормяга, отец в море, мы обязательно все огни в доме зажигаем. И во всех других домах тоже. Раньше лампады жгли, а теперь электричество. Чтобы рыбакам светить, обозначать всем поселком, где бухта.
Ольга, прижавшись к Соне, плакала, вытирая слезы подолом рубашки.
- Вы, пожалуйста, спите, - попросила она. - Я уже отошла, так, глупость.
Потом Соня и Ольга, набросив шинели, вышли из землянки и сели на неиспользованные бревна наката. Небо было светлое, только два-три патлатых легких облачка и, словно талая, прозрачная луна на нем. Где-то на правом фланге вспыхивали, будто зарницы, вспышки мерных орудийных залпов, и грозовым, громовым, глухим раскатом отдавало в сияющем вогнутом куполе неба.
Ольга сказала, зябко прижимаясь к Соне:
- Раньше мне снились мои, но всегда живыми: и папа, и мама, и Сережа, н Петька, и Муська. Вижу живыми, а во сне плачу. Даже во сне всегда помнила, что их нет. Ты понимаешь? Вижу живыми и помню, что их нет.
- Я отца тоже во сне вижу, но не так, как ты. Верю, что он живой, а проснешься... И от этого ещё хуже.
- Его убили?
- Нет, он просто погиб.
- У нас такая веселая семья была, - сказала Ольга. - Нам даже знакомые не нужны были, все дружили, и всем друг с другом интересно было, и каждый старался для другого сделать приятное. Всегда советовались, как сделать неожиданно приятное или подарить что-нибудь. Больше всех любил делать подарки папа. Зарплату он целиком отдавал маме, а все, что получал кроме зарплаты, - нам всем на подарки. И мы тоже придумывали подарки. Муська слепит из пластилина невесть что и к маме - сюрприз. Соседка написала, что Муся последнее, что съела, - пластилин. Ты понимаешь, пластилин ела! А я гаду фашисту про Ленинград... - Склонившись, ссутулившись, Ольга снова зарыдала, потом сказала зло, сквозь слезы: - Плачу и то одним глазом, ты уж извини, я нашлепку не надела, противно, наверное, смотреть вам на пустую впадину, мешает мне повязка, всегда сползает. Хожу без неё перед вами уродиной, так неловко.
- Оленька, ну что ты так про себя несправедливо! Ты лучше в сто раз Нелли. Она, понимаешь, как все равно статуя симметричная и поэтому только прохладная своей красотой. А ты! На тебя посмотришь, и не только нежность, благоговение - вот хочется сердце своё оторвать и тебе отдать.
- За то, что покалеченная?
- Неправда! Ты же вся светишь нам тем, что ты такая.
- Ну какая?
- Ну любишь так, чтобы себя не щадить, а на это способны только самые лучшие люди. И Лебедев это знает лучше всех, что ты самая лучшая.
- Он тебя просил так сказать?
- Понимаешь, когда такой, как он, унижается до такой просьбы, что это для него значит?
- Ну хорошо, молчи, - попросила Кошелева. Потом сказала: - Во сне я много-много говорю, и снится, будто говорю нормально, совсем не заикаюсь.
- Контузия пройдет, и все будет хорошо, - успокоила Соня. - Но мне даже нравится, когда ты говоришь немного нараспев, даже красиво.
- Мне в госпитале советовали - нараспев, а то вначале схватит спазм, как костяным кольцом сдавит горло, и не то что четверть слова не выговорю - дышать нечем.
- Досталось тебе...
- В госпитале я даже не считала себя раненой, там так другие мучаются, так мучаются.. И, понимаешь, уходят потом на фронт, и снова воюют. То место, где глаз был, даже не болело, а меня в госпитале держали, от контузии лечили - ванны, массаж, гимнастика. Словно в санатории. - Внезапно спросила:- А ты своего лейтенанта Петухова сильно любишь?
- Ну как тебе объяснить, - помедлила Соня. - Не просто сильно. Вначале я только боялась лететь в тыл и только думала о том, как это страшно - лететь в тыл, и даже на него внимания не обращала. Но он такой простой, прямодушный и вёл себя так, словно ничего особенного, будто мы только попутчики куда-то, а когда самолёт упал, он, ну, так со мной обращался, как с сестрой, что ли, а потом вдруг я почувствовала, что он самый-самый близкий, и, когда он понял, что я это почувствовала, он таким хорошим был, даже будто испуганным, и от этого ещё ближе стал. А дальше все так: когда скарлатиной болела, и чуть не умерла, и благодарна была, что тебе не дают умереть, и лучше б умереть, чем мучиться, - видела его, и помнила плохо, и думала: не запомню, - в партизанском отряде температурила, и все как в бреду. Выздоровела и все больше и больше о нём думала, прямо как наваждение, и все лучше о нём думала, все сильнее, а когда снова встретились, оказалось, что он и похуже и получше, чем тогда мне казался.. Ты поняла? Я так нескладно... но я хочу, чтобы ты, если и не поняла, хотя бы немного почувствовала, что я переживала.
- Я всё-таки поняла, - живо сказала Ольга.
- Я ему тоже рассказала так же нескладно, что тогда чувствовала, и он тоже так же нескладно рассказал, что тогда чувствовал, но для нас обоих это означало такую близость, что все другое даже меньше значит, - горячим шепотом призналась Соня. - И теперь я ему верю на всю жизнь.
Далеко на западе закопошились в небе белёсые световые полосы прожекторов, простёрлись пунктиры трассирующих пуль, затем заклубились разрывы зенитных снарядов в сухих искрах раскаленных осколков, и глухо, мерно, словно барабанные тупые удары, стали рваться бомбы, в жёлтых отблесках пламени, все постепенно разгорающегося.
- Наши бросают, - сказала Ольга.
- Ночники, - согласилась Соня, - а мы пойдем досыпать.
Ольга усмехнулась:
- Приятно спать, когда там им дают жару - за Ленинград, за всё.
Перед входом в землянку они сняли сапоги, и, шагая осторожно в темноте, нащупали свои места на нарах, и улеглись, накрывшись поверх тощих одеял шинелями с расстегнутыми хлястиками.
- Соня, - спросила Ольга, - а ты действительно правду сказала, что я ещё ничего и даже не сильно противная с левой стороны, когда без чёрной повязки?
- И справа, и слева, и со всех сторон ты замечательная, - сонно и вяло произнесла Красовская и приказала: - Спи!