В мужчине тысяча недостатков — достоинств намного меньше. Он непостоянен и недобр, он лжив и скрытен, капризен, ревнив и своеволен. А также самодоволен и мелочен. Однако все женщины единодушны: за неимением лучшего пусть он будет таким.

А. А. «Литературный еженедельник», 1818 г.

Впервые Леони Нуаро не смогла ничего скрыть.

Впервые на ее лице отразились все чувства, и Лисберн прекрасно их понял.

Она смотрела на Суонтона с откровенным недоверием.

— Девочка… — заговорил Суонтон. — Женщина сказала, что ей нет еще пяти лет. И что все произошло в Париже. Это могло случиться.

— Могло… — повторила она.

— Он не помнит, — опять вмешался Лисберн. — И не имеет смысла пытаться заставить его вспомнить.

— Вы намекаете на амнезию? — уточнила Леони. — Потому что иначе… — На миг она закрыла глаза. Когда же открыла их, на ее лицо вновь вернулась маска. — Надо сильно постараться, чтобы меня поразить, лорд Суонтон. — Теперь ее голос звучал ровно. — Однако признаюсь, вам удалось застать меня врасплох. У вас в Париже было так много женщин, что вы потеряли счет?

Суонтон побагровел.

Он ничего не мог поделать с собой. Только бормотал что-то нечленораздельное. Давать объяснения выпало на долю лорда Лисберна, как всегда.

— Это было трудное время, — начал он. — После моего…

— Поправьте меня, если я не права, леди Альда, — раздался вдруг знакомый женский голос совсем рядом. — Мне всегда казалось, — по крайней мере так утверждал мой папочка, а мы все знаем, что он никогда не ошибался, — о чем это я? Ах, да! Так вот, мне всегда казалось, что в таких великих нациях, как наша, мужчина остается невиновным ровно до тех пор, пока его вина не будет доказана.

За столом лорда Лисберна все замерли.

Краска отлила от лица Суонтона. Он сдвинул брови, вид у него стал сосредоточенным, таким, каким был всегда, когда он писал стихи.

— Да, конечно, все возможно. Или возможна хотя бы часть, — продолжала Глэдис. — Люди ведь верят в домовых. Может быть, вы не знаете, мой дорогой, что «Воксхолл» пользуется дурной славой из-за того, что привлекает к себе странных личностей. В особенности тех, кто жаждет общественного внимания. Когда-то был молодой человек… Как он сам себя называл? Великий чего-то там. По-моему, лет десять назад я читала об этом в одной из книг мистера Хоуна. Вы поняли, кого я имела в виду, мистер Бейтс?

В ответ послышался мужской голос. Но не Бейтса. Флинтон? Тот самый забитый паренек, который живет под гнетом своей двоюродной бабки? И он беседует с Глэдис?

Повернувшись в ту сторону, Суонтон попытался определить, откуда доносятся голоса.

Возможно, беседовавшие расположились позади их кабинки, но Лисберн не был уверен. Говорило так много людей. Голос Глэдис звучал громче других. Он разносился, парил в воздухе, как пение птицы.

Это никак не вязалось с образом Глэдис, если быть честным.

— Да, благодарю вас, лорд Флинтон, — сказала кузина. — Ариэль! Именно это имя я хотела услышать. Иногда его называли «Великий незнакомец», как вы сами напомнили. Он считал, что его красота не идет ни в какое сравнение ни с чьей другой в мире. Ему ничего не стоило выйти к аудитории, встать перед оркестром, а потом раздать свои визитки и попросить аудиторию назвать того, кто мог бы составить ему пару.

Бейтс что-то ответил. А потом вмешалась леди Альда.

Глэдис рассмеялась.

— Это, конечно, забавно, — согласилась она. — И вы только подумайте, моя дорогая, если бы я оказалась там, то с большим удовольствием посмотрела бы на выражение его прекрасного лица, когда сказала бы, что смогу быть ему парой.

В разговор вступил еще один мужской голос. Мужчина произнес одно или два слова, но этого было недостаточно, чтобы Лисберн смог определить, кто это.

Голоса начали удаляться.

Вскочив с места, Суонтон с отчаянием посмотрел на него.

— Где она? — воскликнул он. — Этот голос!

— Это всего лишь Глэдис, — успокоил его Лисберн. — Жаль, что она не может пойти на сцену. У нее был бы большой…

— Это она? Такой голос!

— Да, легко узнаваемый, — согласился маркиз.

— Я должен найти ее!

— Советую не делать этого.

— Она защищала меня!

— Только чтобы досадить леди Альде, я в этом ничуть не сомневаюсь. Попробуй возрази Глэдис, и ты рискуешь стать объектом для ее остроумия. Будь осторожен: у нее не язык, а жало.

— Тогда пусть жалит, — заявил Суонтон. — Я, можно сказать, мечтаю, чтобы кто-нибудь этим занялся. — И ушел.

Леони смотрела ему вслед.

— Он не в себе?

— Он переволновался, — сказал Лисберн и поднялся с места. — Нельзя оставлять его одного. Он в полном смятении.

Леони взмахнула рукой.

— Идите. Я вас не держу.

Саймон посмотрел в том направлении, куда ушел Суонтон, потом на нее.

— Вам лучше пойти со мной. Не стоит оставаться здесь одной.

Ее улыбка была холодна.

— Очень сомневаюсь, что останусь в одиночестве надолго.

Это правда! Здесь по меньшей мере сто мужчин с радостью заняли бы его место. А может, и все двести.

Лисберн снова опустился на стул.

— Тогда ну его к дьяволу!

— Я сомневаюсь, что Суонтон попадет в какую-нибудь неприятность, — сказала она. — Если он захочет поговорить с леди Глэдис, ему нужно будет пробиться через толпу ее поклонников. Вы слишком озабочены их количеством.

— Я насчитал только три мужских голоса, — сказал он. — С ней еще леди Альда и Клара. Плюс трое мужчин, неизвестно, чьих поклонников.

— Завтра узнаем об этом из «Обозрения», — усмехнулась Леони. — Если такая возможность представится — а она представилась! — они сожрут лорда Суонтона, «Модный дом Нуаро» и Общество модисток.

Хотя она спокойно говорила об этом, Лисберн услышал в ее голосе нотки гнева и печали.

— Мы все исправим, — сказал он. — Даю слово.

— Это и Боттичелли в придачу, если вы не против.

Пока Саймон думал, как ему ответить на такое заявление, она огляделась по сторонам и наклонилась к нему. На него накатила волна запаха лаванды, смешанного с ее собственным ароматом. Это вовсе не помогло придумать умный ответ.

Понизив голос, Леони сказала:

— Он действительно не помнит?

Лисберн наклонился к ней, стараясь не касаться тех штук, что торчали из ее прически.

— Он терял рассудок. — Саймон тоже понизил голос. — После смерти моего отца. — Ему было трудно говорить об этом. Совсем не хотелось вспоминать о том времени. — Когда мы впервые приехали в Париж, нам нужно было забыться. Мы воспользовались способом, известным всем молодым джентльменам. У Суонтона нет склонности к разгульной жизни. Он заболел. Когда выздоровел, от предыдущих недель у него остались лишь сбивчивые воспоминания.

Леони выпрямилась. Приложила кончики пальцев к виску.

— Я понимаю, это звучит странно, — продолжал Лисберн. — В лучшем случае. Вы удивитесь, до каких глубин порочности мы опустились.

— Когда дело касается мужчин, я редко чему удивляюсь, — сказала она.

— Мы старались стать совершенно беспутными, — не останавливался он. — Начали посещать известного рода частные приемы, где карты, выпивка, опиум и женщины — дорогие женщины! — присутствовали в изобилии и были непременным атрибутом. Две недели такой жизни чуть не убили нас. Может, опиум так подействовал на его память. А может, природа у него такая. Его сознание — как волнующийся океан. Какие-то события тонут в нем и опускаются на дно, как корабли в шторм.

— Вы считаете, что у него не осталось никаких воспоминаний, пусть туманных, о том, как он соблазнял невинную молодую женщину?

— В особенности потому что это противоестественно его натуре, — сказал Саймон. — Такое могло случиться только в те две недели, и я голову себе сломал, чтобы понять, где и как он мог повстречать какую-то невинную девушку в тот период.

— Но мы не знаем наверняка, — заметила она. — Я не поставлю под сомнение честность той женщины, пока не получу свидетельства обратного. Слишком много девушек заканчивают свой путь в Обществе модисток или на улице, потому что это всегда следствие их ошибок. Иначе нам не потребовалось бы учреждать Общество модисток.

Лисберн был потрясен. Ему еще не доводилось видеть ее в таком состоянии — сломленной или почти сломленной. Он вспомнил, как уверенно Леони вела себя, с какой грацией вышла на сцену, с какой легкостью завоевала внимание аудитории, вспомнил ее оживленность, когда она уходила со сцены, не сомневаясь в своем триумфе.

В одну минуту она потеряла все, что сумела завоевать.

Нет, ущерб был значительно больше, чем просто неудача с этим вечером. Он изучил все, что имело отношение к Обществу модисток. Он знал, когда его учредили и как финансировали. Лисберн знал, что она вместе с сестрами вложила в Общество свои деньги, когда доходы от магазина были еще невелики. Он вспомнил про высказанные ею надежды на то, чтобы расширить дело и занять здание по соседству. Теперь без поддержки со стороны они могли лишиться всего, чего добились. А если еще и магазин потеряет клиентов…

Не было смысла рассматривать все эти «если». Это был ночной кошмар, как сказал Суонтон, а он не знал еще и половины всего.

— Я докопаюсь до самой сути, — вдруг заявил Лисберн. — Обещаю! И все исправлю.

Отвернувшись, она быстро заморгала и коротко рассмеялась.

В этот момент появился официант с ужином.

* * *

Приход официанта вернул Леони к действительности.

Она подняла на него взгляд и увидела, что за ним и над ним раскинулась фантастическая страна. В небе мерцали звезды, а на земле, в ветвях деревьев и на зданиях светились тысячи огней. Посмотрев в дальний конец крытого прохода, ведущего к их кабинке, она увидела оркестровую эстраду, освещенную разноцветными фонариками, — сооружение, достойное «Тысячи и одной ночи». Оттуда доносились звуки настоящей музыки. Оркестр играл, а люди танцевали. Это ничуть не походило на ученическое домашнее музицирование или гудение уличной шарманки.

Сегодня ее девушки смогут услышать, как звучит настоящая музыка, может, в первый раз в жизни. Они уже увидели чудеса «Воксхолла» — картины и скульптуры, готические храмы и китайские пагоды, подводный грот, отшельников, предсказывавших будущее, а еще жонглеров, танцоров и акробатов. И фейерверк! Ведь парк, прежде всего, — это очаровательное место вне стен, за пределами грязных улиц и тесных домишек.

Она вспомнила о зажатом со всех сторон здании, которое вместе с сестрами кровью и потом превратила в удобный и красивый дом для не нужных никому девушек. Вспомнила кузину Эмму, которая так гордилась бы тем, что они сделали. В груди все сжалось.

Леони увидела, как Лисберн стянул перчатки. От вида этих крупных аристократических рук ей почему-то захотелось расплакаться.

Она уставилась в тарелку с едой, сняла перчатки, хотя не представляла, как сумеет проглотить хоть крошку.

— Когда вы в последний раз ели? — спросил Саймон.

— В полдень, — сказала Леони. — Я собиралась поесть, перед тем как отправиться сюда, но была слишком… — Она проглотила комок в горле. — …Слишком волновалась. — Быстро заморгала. — Обстоятельства…

Лисберн пристально посмотрел на нее, его лицо напряглось.

— Я все исправлю, — сказал он. — Обещаю. Но вам нужно хотя бы слегка перекусить. Немного ветчины. Вот смотрите. — Отрезал ломтик от куска на своей тарелке и показал ей. — Знаменитая ветчина из «Воксхолла». Она настолько тонкая, что, глотая, вы даже не поймете, что это мясо. Вам будет казаться, что вы вдохнули конфетку из паутины, сотканную эльфами.

Он спародировал самую серьезную и драматичную поэму Суонтона, и Леони рассмеялась, потому что просто не в силах была удержаться. Однако на душе по-прежнему было тяжко, и она испугалась, что не выдержит и разрыдается.

«Не думай о завтрашнем дне, — сказала себе Леони. — Не думай о провале. Были времена и похуже. Были у всех Нуаро и Делюси».

Но она устала от этого. Устала все терять и опять начинать сначала. Вдобавок теперь у нее не было уверенности, что можно рассчитывать на помощь Марселины и Софи, чтобы начать новое дело.

— Не думайте ни о чем, — попросил Лисберн. — Мне надо было раньше понять — вы пережили так много за сегодняшний вечер. Давайте, я отвезу вас домой.

* * *

Заплатив за несъеденный ужин, Саймон увел ее. Леони настолько упала духом, что не стала по-настоящему сопротивляться, когда он предложил оставить девушек в парке, чтобы не лишать их экскурсии. Хотя ему пришлось три раза повторить, что Симпсон позаботится о них с Матрон, что галантный старик отправит их домой в нанятой карете, что у того все заранее распланировано. И неужели она всерьез хочет лишить их фейерверка?

До закрытия «Воксхолла» оставалась пара часов. По этой причине, а также из-за того, что публика, приезжавшая на выступление Суонтона, была слишком возмущена, чтобы надолго задерживаться здесь, Лисберну удалось быстро забрать свою коляску со стоянки.

Если Винс и удивился такому раннему отъезду, то был слишком дисциплинированным, чтобы показать, насколько, тем более когда в экипаж села мисс Нуаро.

Пока они ехали, Леони рассказала, где она была, когда неожиданно исчезла. Несмотря на то что волосы у Саймона встали дыбом, он изо всех сил постарался не наброситься на нее за то, что она подвергает себя опасности. И не стал говорить, что, одеваясь вот так, девушки обычно навлекают на себя проблемы. Ничего ужасного не случилось, успокаивал он сам себя. И того, что сделано, уже не изменишь.

Однако его это сильно обеспокоило, но когда Леони закончила рассказ, Лисберн сумел взять себя в руки.

— В наемном экипаже сидел, наверное, Меффат. Они с Тикером гуляют сладкой парочкой еще со школьных времен. Я ничуть не удивляюсь. Когда Тикер увел ее с собой, стало понятно, что они оба участвуют в этом деле. Судя по всему, им кажется, это отличная шутка. Им всегда нравилось издеваться над Суонтоном.

Леони подняла на него глаза.

— Это их вы проучили в школе?

Саймон скрыл удивление.

— Ну, кто-то ведь должен был это сделать, — не стал отпираться он. — Откуда вы узнали?

— Кливдон, — коротко ответила мисс Нуаро. — Но даже зная, что сладкая парочка участвует во всем этом, мы не можем определенно сказать — они подготовили ее к роли обесчещенной женщины или просто поддержали ее и помогли публично опозорить Суонтона.

— Вас не удивило такое неправдоподобное совпадение: они случайно натолкнулись на единственную женщину в мире, которую Суонтон мог бы обесчестить в те две недели из всей своей жизни? И где — в Париже!

Леони отвернулась, словно разглядывая сцены, проплывавшие мимо. Но Лисберн знал, она думает. Об этом говорила ее собранность, и наклон головы, и изгиб шеи.

— Не такое уж неправдоподобное, — наконец произнесла мисс Нуаро. — Я все время пыталась вспомнить, где я видела Тикера раньше. Это было в Британском Институте. Когда вы подхватили меня и…

— Я помню, — сказал он. — Отчетливо.

Лисберн не мог забыть, с каким восхищением она рассматривала картину, мимо которой другие проходили с полным безразличием.

Он помнил ощущения от трепещущего шелка, кружев, лент и тепла ее тела в своих объятиях. Он помнил ее изысканный парижский выговор, когда она тихо поблагодарила его по-французски, и почти незаметный акцент, когда потом заговорила на безукоризненном английском. Он помнил ее запах, простой и свежий, и безумно притягательный.

— Я обратила на них внимание, на Тикера и его приятеля, — продолжала Леони. — Они вроде бы были вместе со всеми, но в то же время держались особняком. Явно джентльмены. Если таинственная женщина находилась где-то на заднем плане, пытаясь найти способ подобраться к Суонтону, она тоже могла заметить их и подойти. Или они смогли заметить ее.

Лисберн заставил себя вернуться к действительности и к приводящей в ярость правде. Из-за Тикера и Меффата его планы в эту прекрасную летнюю ночь пошли прахом. Когда они попадут к нему в руки, он будет убивать их. Медленно!

— Так как она молода и хороша собой, эта парочка без колебаний начала искать к ней подходы, — задумчиво произнес Саймон. — Хотя, может, и нет, если при ней был ребенок. Трудно сказать. Конечно, вполне возможно, что они посоветовали ей включить в игру ребенка этим вечером для усиления эффекта.

Им хватит коварства придумать такую штуку. Тикер в любом случае способен на такое. И даже если вместо того, чтобы придумывать какую-нибудь сложную мистификацию, они просто воспользовались шансом посодействовать женщине, сбить Суонтона с толку, разве будет бесчестным прибить их, исходя из общих моральных принципов?

— Могу представить, как толпа вокруг Суонтона напугала ее, — сказала Леони. — Она могла испытывать отчаяние и не знала, как подойти к нему. Вид у нее был беззащитный, и именно это позволило им думать, что она станет легкой добычей.

Леони покивала, довольная придуманным сценарием, и цветы, которые украшали ее прическу, закивали следом счастливо и нелепо.

— Я была уверена, что нужно пойти за ними, — сказала она. — А потом, когда увидела, как эта женщина садится в экипаж, не испытывая никакой тревоги из-за того, что другой мужчина уже находится внутри, я поняла, что они заодно, чем бы это одно ни было. — Леони разгладила перчатки. — Да, так уже лучше.

— Значит, все разложено по полочкам?

Она посмотрела на него.

Лисберн улыбнулся в ответ.

— Вы аккуратно проанализировали душераздирающую сцену, а сотню возможных ее интерпретаций разделили на две части. Я прямо вижу этот гроссбух у вас в голове. Или, возможно, когда вы вернетесь домой, заведете в своем гроссбухе специальную страницу, посвященную этому расследованию. На ней будет одна колонка доказательств в пользу теории А. И вторая — в пользу теории Б.

— Но ведь кому-то нужно быть хорошо организованным, — заметила мисс Нуаро. — Кто-то ведь должен прочно стоять на земле.

— Я понял, — сказал он. — Поверьте, я понял.

* * *

Ее дом был полностью погружен в темноту, когда они подъехали. Лисберн счел это более чем обнадеживающим.

— А где слуги? — поинтересовался он.

— Уже в постели, — объяснила Леони. — Я стараюсь не утруждать их лишний раз.

Саймон с трудом представлял, как она разденется без помощи горничной. Или, возможно, двух. Затем вообразил процесс ее раздевания, и это плавно подвело его к размышлениям на тему, чем он сможет быть ей полезен в данном случае.

И тут же выбросил эти мысли из головы.

Не имело смысла дразнить себя фантазиями. Это лишь добавит сожалений. Сегодня раздевание не состоится. А может, и никогда, если он каким-то образом не исправит положения.

Даже вселенского масштаба очарование не сумеет завоевать ее после такого фиаско.

— Кто-то из слуг ведь должен встать все равно, — заметил Лисберн. — Вам нужно хоть немного поесть.

— Я могу найти еду внизу, — сказала она. — Я привыкла сама ухаживать за собой. Мы переехали в этот огромный дом лишь несколько месяцев назад. До этого обходились одной служанкой. А было время, когда у нас вообще не было слуг, мы сами за собой ухаживали.

— Если вы в таком виде пойдете вниз, у вас появится прекрасный шанс споткнуться и свернуть себе шею, — предостерег он. — Ваши шансы выжить резко возрастут, если вы отправитесь наверх, крепко держась за перила. Я кого-нибудь разбужу и прикажу найти что-нибудь съедобное в кладовке. — Махнул ей рукой. — Идите.

— Фенвик, должно быть, еще не спит, — сказала Леони. — Ему не нравится рано ложиться. Он вырос в мире, где не соблюдался режим.

— Я его найду.

Здание было высоким и, как множество других домов в Лондоне, — узким. Дома такого типа имели примерно одинаковую планировку. Лисберн довольно хорошо представлял себе, что комнаты слуг здесь были намного меньше тех, в которых жили слуги в его городском доме на Риджентс-Парк. По правде говоря, он никогда не наведывался на половину слуг — не хозяйское это дело. А нарушение традиции могло подвергнуть испытанию самоуважение слуг. Домашнее хозяйство — хрупкий и сложный механизм. Ему вредны любые потрясения.

В то же время Саймон досконально знал поэтажные планы своих домов. Всех домов! Он знал, кто и где работает, чем слуги занимаются и сколько это ему стоит. Он жил за границей, но это вовсе не означало, что его недвижимость оставалась заброшенной, как и те, кто работал на него. С положением, властью и деньгами пришло осознание собственной ответственности. Это был один из первых уроков, который отец преподал ему.

Кто-то ведь должен быть хорошо организованным. Кто-то ведь должен прочно стоять на земле. Кто-то ведь должен брать на себя ответственность, не важно — готов он к тому или нет.

Немного позже

Маркиз Лисберн сам приготовил сэндвичи. Для нее!

Леони посмотрела на поднос в его руках, потом на его лицо. Ей стало интересно, уж не спит ли она и не вступила ли в сказочную страну волшебства и чудес.

— Мальчишка уже почти заснул, и я так и не понял, что он мне говорил, — объяснил Саймон. — Я знаю несколько языков, но кокни среди них нет. Поэтому нашел все сам — хлеб, ветчину, сыр и горчицу. А еще добрую бутылку вина. Я знаю, как ее открыть. Я даже знаю, как приготовить сэндвич.^[15]

Он поставил поднос на стол.

Леони так и не добралась до своей туалетной комнаты, чтобы провести утомительную процедуру раздевания, только скинула мантилью. Ее сил хватило лишь на то, чтобы добраться до гостиной. Войдя сюда, она увидела на столе тетрадь Софи. Открыв ее, вгляделась в такой знакомый почерк сестры. И заплакала. Через минуту глаза у нее снова стали сухими. Она была рада за свою сестру. За обеих сестер. Правда! Они влюбились, и мужчины-избранники женились на них, несмотря на то, что быстро обнаружили, что это означает — принадлежать к роду проклятых Делюси или к их французскому двойнику Нуаро. Это было чудесно и волшебно! Они были счастливы! Леони очень хотелось, чтобы ее сестры были счастливы.

Проблема заключалась в том, что она устала, и вечер выдался тяжелым и обескураживающим, ей так и не удалось поесть, и да, вела она себя… излишне эмоционально.

Все это было очевидно, и Леони внутренне собралась.

И тут он вошел в дверь, неся поднос с сэндвичами, которые сделал сам, своими аристократическими руками.

Именно в этот момент она перестала бороться с собой и влюбилась в него.

— Полагаю, вы составите мне компанию, — сказала мисс Нуаро твердо, насколько было возможно. — Вы не могли всерьез рассчитывать на то, что я съем все это одна.

— Очень надеялся, что вы меня пригласите, — признался он. — Умираю от голода. В отличие от Суонтона во мне нет и намека на изнеженную чувствительность, и я не способен жить одними чувствами. — Переставив с подноса на стол тарелки, бокалы и бутылку, Саймон прислонил его к ближайшей стене. Потом занялся сервировкой.

Он сел на место Марселины — не напротив Леони, но и не рядом.

— Ешьте, — приказал он. — Я трудился как раб, готовя это.

— Вы одержимы едой, — заметила мисс Нуаро.

— Вам слишком много приходится работать, чтобы еще и от еды отказываться, — сказал маркиз. — Вам нужно быть сильной. Вашим девушкам нужно, чтобы вы были сильной. Мне это тоже нужно. У нас есть загадка, которую необходимо решить, и как можно быстрее. — Он поднял бокал. — Но не сегодня. Сегодня нам нужно успокоиться и поддержать наши тела пищей и выпивкой. А завтра мы выходим на охоту.

— Мы… — сказала она.

— У нас на двоих одна проблема, — объяснил он. — В наших лучших интересах решить ее вместе. Мне никогда не удастся сделать это со Суонтоном. Мне нужны ваши мозги. Те самые, которые сократили количество вероятных вариантов до двух. Именно они. Мне нравится, как вы мыслите.

Сердце у нее подпрыгнуло. Дважды. Она подняла свой бокал.

— Тогда за справедливость.

— Да, — согласился он. — Сегодня просто за нас.

* * *

Немного беспокоило, что они были вдвоем. Беспокоило, потому что Лисберн ощущал отсутствие ее сестер. Он не был мнительным человеком. И это не имело никакого отношения к ощущению, что в доме кто-то присутствует. Просто здесь, в гостиной, имелись характерные признаки: тетрадь на столе с записями, сделанными женским почерком, но не ее… Блокнот для эскизов, принадлежавший, должно быть, герцогине Кливдон… Вокруг стола три стула… Какие-то обрывки и обрезки, которые явно принадлежали кому-то другому. Сама комната была устроена для троих.

Ему было неуютно от ощущения, что здесь кого-то не хватает, но пока они ели, Саймон говорил о пустяках. Фенвик оказался вполне удачной темой. Леони давала мальчишке уроки, и как понял Лисберн, тот оказался хорошим учеником. Его манера говорить изменилась к лучшему, сказала мисс Нуаро, и он уже выучил алфавит и научился писать свое имя. Кроме того, распознавал большое количество слов, в особенности в печатном виде. Мальчуган делал заметные успехи, хотя она занималась с ним время от времени и всего несколько недель. Но когда он уставал или волновался, кокни снова вылезал наружу — эти чудовищные согласные, и гласные, и сленг, и да, тогда очень трудно было разглядеть какую-то связь с английским языком.

— Вам известно, почему ваша сестра решила подобрать его на улице и привести в дом? — поинтересовался маркиз.

— Софи сказала, что такой криминальный ум опасно оставлять на улице. Нам он больше пригодится.

— Я пока видел только, как он открывает двери перед клиентами. — Саймон снова наполнил бокалы.

— У него отличный контакт с лошадьми и большой багаж знаний относительно всего, что имеет отношение к экипажам, — сказала Леони. — У него в друзьях ходят все конюхи, просто кучера и кучера наемных карет. Через него мы получаем море полезных сведений. Его бывшие сообщники и знакомые не раз помогали нам в определенных делах. И нашим дамам он, кажется, нравится. У некоторых он ходит в любимчиках. Но нет, — вам, кажется, именно это интересно, — у нас не заведено в привычку спасать мальчиков от улицы. Мы решили сосредоточить наши усилия на женщинах.

Более чем двухгодичные усилия… Которые парочка аристократов порушила в течение нескольких минут.

Ему нужно восстановить справедливость. Но сначала стоит трезво взглянуть на вещи. Нужно все крепко обдумать.

Они покончили с едой, и дальше тянуть время было неприлично. Он уже и так задержался здесь.

Лисберн встал, намереваясь попрощаться, но снова замешкался. Потому что вид у нее, сидевшей в одиночестве за столом на троих, был бесконечно несчастным. Он с легкостью представил себе три женские головки — брюнетки, блондинки и рыженькой, — которые, сдвинувшись над столом, делятся между собой секретами, жалуются друг другу, шутят.

Задумался.

— Пожалуйста, скажите мне, здесь живет еще кто-нибудь помимо слуг?

— Недавно ко мне переехала Селина Джеффрис, по настоянию Кливдона, — ответила Леони. — Вы ее не видели, потому что она в постели уже несколько часов как.

— Мне кажется, лучше это была бы Матрон, — сказал Саймон. — Все-таки пожилая женщина.

— В качестве компаньонки-наставницы? — Она приподняла бровь. — Я ведь не леди. Хозяйкам магазинов не требуются компаньонки.

— Может, и так, однако большинство женщин держат при себе мужчин из соображений безопасности.

— Мы с сестрами не относимся к большинству женщин, — отрезала Леони. — Вы говорите прямо как Кливдон. Он хочет, чтобы я переехала к ним в особняк. Можете себе такое представить?

Он мог. Так поступить было бы правильно с точки зрения приличий, если не сказать — мудро.

Это было бы чертовски неудобно.

— За мной по пятам всюду следовал бы лакей, если мне нужно было бы выйти из дому, как это происходит с Марселиной, — продолжала она. — Я не понимаю, как сестра выдерживает. С другой стороны, она неважно себя чувствует, в особенности в последнее время. В любом случае я знаю, что вытащить меня отсюда — это приманка. Он хочет, чтобы мы перестали работать в магазине. У него на нас другие планы. А я не… готова.

Лисберн задумался. И было над чем, потому что женщины его круга не работали, а ему трудно относиться к ней как к женщине вне его круга. Кто бы там ни отвечал за ее воспитание, он воспитал ее так, как воспитывают настоящих леди. И она была леди. Это заметно по ее речи, по манерам, по походке. Это не было актерством. Или маской, которая соскользнет при случае.

И тем не менее она не являлась леди.

Саймон прошелся по комнате, любуясь коллекцией гравюр на стенах. Тут еще висела дюжина очаровательных французских модных картинок. И, что удивительно, подборка сатирических гравюр Роберта Крукшенка. Каждая высмеивала чрезмерности и абсурд в мире моды.^[16]

— Вам стало бы скучно, я полагаю, — сказал он. — От ничегонеделания. Если вы не выросли на этом, жизнь кажется пустой. Ах, какая прелесть! — Он остановился перед гравюрой, названной «Денди в обмороке или… Совершенство в судорогах». Крукшенк изобразил сцену в оперной ложе. Персонажи были уморительны, сопроводительный текст — под стать им. Лисберн не выдержал и расхохотался.

Она поднялась, подошла и стала рядом.

— Мне кажется, джентльмены просто очаровательны.

Саймон продолжал смеяться.

— Я сам видел таких. И Суонтон — тоже.

— Да вы и сами — совершенство, вне всякого сомнения, — заметила Леони. — Карикатуры рисуют, чтобы посмеяться. На них мужчины изящны и женоподобны. Но это преувеличение ради комического эффекта. В действительности все не так. Большинство денди, которых я знаю, сильные, храбрые люди и такие же мужественные, как и лорд Суонтон, разумеется.

Он посмотрел на нее. Мисс Нуаро разглядывала карикатуру и улыбалась.

Настроение у нее поднялось. Это было очевидно. Он правильно сделал, что заставил ее поесть и выпить вина. Они очистили тарелку сэндвичей и опустошили бутылку вина.

Теперь ему нужно поступить правильно — отправиться домой.

— Судя по всему, моя работа завершена, — сказал Саймон. — Вы больше не напоминаете бедного, обморочного денди. Теперь вам нужно лечь в постель и выспаться, иначе завтра вы мало чем сможете мне помочь. И должны ждать меня в первых рядах.

— В полдень, вы имеете в виду?

— Приблизительно да. — Он огляделся в поисках шляпы.

— Вы можете уйти, а заботы о подносе, грязных тарелках, ножах и вилках оставить служанке, — улыбнулась она. — Я знаю, что в исключительном случае джентльмены могут наделать сэндвичей. Тем не менее очень сомневаюсь, что ваши аристократические нервы выдержат еще уборку, чистку и мытье посуды.

— Моя шляпа, — объяснил Лисберн. — Я всего лишь высматриваю свою шляпу. Теперь вспомнил. Она внизу. Я оставил ее на столике у дверей.

— Мне лучше проводить вас, — сказала Леони. — Если Фенвик действительно спал, когда мы приехали, тогда лучше не будить его снова.

— Вы явно не леди, — усмехнулся он. — Леди не будет беспокоиться из-за того, что ее слуга недоспит.

«Не тяни», — сказал он себе.

Подойдя к двери, Лисберн открыл ее. Мисс Нуаро шла за ним, ленты и кружева трепетали, шелк шуршал.

По лестнице он спускался позади нее, с удовольствием отмечая уверенные движения Леони. Теперь она стала больше походить на себя.

Его шляпа действительно лежала на столике у входных дверей.

— Я надеялся, что сегодняшний вечер будет прекрасным. Очень извиняюсь, что этого не получилось.

— Первая половина прошла великолепно. — Мисс Нуаро тихо засмеялась. — Ужин тоже удался. Спасибо вам. Все было очень мило.

Подойдя ближе, она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

Пораженный до глубины души Лисберн повернул голову, и их губы встретились. В следующий миг одна его рука легла ей на затылок, а другой он еще ближе притянул Леони к себе. И вернул ей поцелуй с жаром, который накопился в нем за всю эту долгую ночь.