Благочестие, чистота, стойкость, милосердие, покорность, предупредительность, а также искренность, осмотрительность, энергичность и общительность при соответствующем поведении и сформировавшихся на этой почве чертах характера, могут, мы полагаем, обозначить те моральные качества, которые нужны юной леди в ее повседневной жизни.

«Книга для чтения юной леди», 1829 г.

Она поступила так под влиянием момента. И не более того!

Лисберн стоял, не двигаясь. Свет от лампы падал на его темные вьющиеся волосы. В тот момент романтические фантазии просто погребли под собой реализм, практицизм и логику, и Леони сделала то, что на ее месте сделала бы любая другая девушка, после того как мужчина приготовил ей сэндвичей, развлек разговором с шутками и остановил ее неумолимое погружение в скорбь и отчаяние. Вот она и поцеловала его.

Но проблема заключалась в том, что Леони не была любой другой. Ее порывы возникали где-то в глубине души, в том самом месте, где она годами копила свои секреты.

При первом прикосновении его губ, крышка люка, ведущего в этот подвал, откинулась, как у ящика Пандоры. Секреты ее сердца выпорхнули наружу и словно птицы стаей взяли в осаду ее рассудок, затуманивая его. Она бросилась в сокрушительные объятия Лисберна без колебаний, даже без малейшего сомнения.

Это же она — та самая, кто двумя ногами стояла на земле. Это она — логически мыслящая, хорошо организованная личность. И это она ведет себя так безрассудно и опрометчиво!

Обвив его шею руками, Леони всем телом прижалась к нему и снова поцеловала его с полной отдачей. Казалось, она целую вечность удерживала в себе это желание.

Их губы встретились. Волна нежности уступила дорогу страстному порыву, для которого у нее не было подходящего названия, который был ей непонятен, с которым она не имела права бороться и не имела права защищаться от него. Что бы это ни было, куда бы ее ни завело, сопротивляться этому было невозможно.

Она уже целовалась раньше, и даже не невинно, и ей это понравилось. Но с ним сейчас она вступила в другую реальность. Его поцелуй словно вызвал прилив океанской волны, которая накрыла ее с головой. Она погрузилась в нее со странной радостью. И испытывала дикое чувственное удовольствие от силы и тепла его мускулистого торса, от объятий, по-хозяйски крепких, от тонкого полота и сукна, которые мягко касались ее лица и шеи. Эротическая смесь из вкуса, запахов и движений окончательно запутала ее.

Ей хотелось одного — остаться в его объятиях, в этой новой реальности навсегда.

На мгновение Леони уловила сигнал опасности, но отказалась прислушиваться к нему.

Лисберн провел руками по ее спине, положил их на ягодицы и привлек к себе. На его пути было слишком много преград. Несколько юбок, украшения плюс все ее нижнее белье. Можно сказать, перина висела между ними. Вся жизнь ее была посвящена одежде, но сейчас ей хотелось голой кожей прижаться к его обнаженному телу.

Лисберн оторвался от нее.

— Мне надо идти, — задыхаясь, сказал он. — Прямо сейчас.

— Да, — кивнула Леони, приказав себе быть разумной.

Где-то в глубине сознания, на мирном островке посреди бушующего океана чувств, заработал ее интеллект. Он напомнил ей обо всем, что случилось этим вечером, и о потерях, которые ей грозят, и о том, что потери грозят всем, кто зависит от нее и ее предприятия. Блестящий план Лисберна обернулся провалом, и, как обычно, ей придется справляться с проблемами самостоятельно. У нее нет времени на то, чтобы влюбиться и разбить себе сердце.

Несколько секунд Леони постояла, наклонив голову и упершись лбом в его шейный платок, в борьбе с собой. Ей нужно снова ощутить землю под ногами, прочную почву, на которой можно вернуться к размеренной жизни. Она это хорошо понимала. Попыталась вспомнить о правильно организованном мире, но шейный платок отвлекал ее.

В начале вечера он был такой жесткий, с такой тщательностью расправлен и завязан, а теперь обвис и испачкался. В последний раз она видела Лисберна перепачканным в Гайд-парке. Под дождем. Они тогда поцеловались, и ей вдруг стало понятно, что он хочет приучить ее хотеть от него намного больше, чем просто поцелуи.

Ее пальцы сами собой взялись за узел его шейного платка. Ей так хотелось развязать его и прикоснуться к обнаженному горлу!

Лисберн накрыл ее руку своей.

— Мне надо идти, — снова сказал он.

— Да, — опять согласилась она. Переплела свои пальцы с его. Кожа к коже! Ладони у него были теплыми. Их сплетенные руки легли ему на грудь. Она могла слышать, как бьется его сердце. А может, и нет. Ее собственное сердце колотилось так громко, что нетрудно было ошибиться.

— Я пошел. — Саймон осторожно высвободил свою руку. — Завтра поговорим, когда мы… успокоимся.

Она не хотела успокаиваться.

— Да, — сказала Леони и заставила себя отступить на шаг, оторваться от него, от его шейного платка, от суконного сюртука, от этого большого теплого тела, рядом с которым она чувствовала себя защищенной, как никогда.

Он протянул к ней руки и снова привлек к себе, и снова поцеловал, запустив пальцы в волосы. Выдернул шпильки, цветы и ленты. От ее замысловатой прически ничего не осталось.

Разум все-таки не покинул его полностью, потому что Лисберн наконец отпустил ее.

Леони отошла в сторону и сказала себе, что это к лучшему. Кто-то ведь должен воспротивиться искушению, раз сама она не могла.

Он взялся за ручку двери.

И вдруг:

— Моя шляпа? — Потом: — Да черт с ней!

Ей захотелось затопать ногами, и чтобы под ними оказалась эта его проклятая шляпа. Надо было как-то справляться со своими вдруг возникшими желаниями и недовольством. Надо было затолкать все эти эмоции в маленькую несгораемую шкатулку и похоронить в самом дальнем уголке сердца. Надо было убраться отсюда в какое-нибудь тихое местечко, подальше от него, и перестать делать из себя дуру.

Нет, наоборот! Она должна остаться и сделать вид, что сохраняет полное спокойствие и разум и ждет не дождется, когда закроет за ним дверь.

Но он был тут — воплощение изящества и элегантности. Стоял и вглядывался в свет и тени вестибюля. Он был тут! И стоял точно в том месте, где свет от ламп из вестибюля создавал ореол вокруг его головы, подчеркивая темное золото отдельных вьющихся прядей. Как и шейный платок, они не были в идеальном порядке. Напротив, были спутанными, словно он только что вылез из постели. Леони вспомнила ощущение от прикосновения к густым локонам, когда погрузила пальцы в его волосы. Ей показалось, что они до сих пор у нее под рукой.

Перед ней вдруг возникла картина Боттичелли. Она увидела, как богиня любви гладит бога войны по обнаженному телу. Она увидела, как Марс дотронулся до Венеры и принялся ласкать ее в таких местах, до которых некоторые дамы даже себе не позволяют касаться.

Леони скрестила руки перед собой и стала ждать. Она смотрела, как Лисберн выпрямил голову, как кудрявые пряди вернулись на свои места, когда он наконец нашел свою шляпу на полу, куда ее уронил. Потом почистил поля, надел шляпу. Взялся за ручку двери, отворил ее и вышел.

Минуты не прошло, Леони даже не успела, справившись с досадой и разочарованием, дойти до лестницы, как Лисберн вернулся. Захлопнув за собой дверь, кинул шляпу на столик и заключил ее в объятия. Все в одно бурное движение.

Он накинулся на нее с поцелуями. Его руки гладили ее тело, плечи, спину. Потом прижал к себе. Она впилась пальцами в его спину, чтобы стать еще ближе.

Прервав поцелуй, он отодвинулся.

Леони оттолкнула его от себя и развернулась, чтобы уйти. Пусть убирается, куда хочет! Сейчас это ее единственное желание. Однако он схватил ее за руку, и в следующую секунду она поняла, что прижата спиной к стене. Тут Лисберн наклонился к ней и сказал тихим, охрипшим голосом:

— К дьяволу, Леони!

А она ответила:

— Я вам никакая не Леони… — Поцелуем он заставил ее замолчать.

Надо было остановить его. Причинить ему боль, если потребуется.

Но она даже не стала делать вид, что борется с ним. Лучшее решение — стоять вот так, упираясь ладонями в стену, пока он пытается утянуть ее за собой в темноту. Его губы и язык то упрашивали, то требовали, подводя ее к самому краю, за которым, как казалось, бушевало море, и вздымались волны, грозившие утащить в бездну.

Леони понимала, что он опирается руками о стену по обе стороны от ее лица. Большое тело нависает в каких-то нескольких дюймах над ней. Он зажал ее. И все узкое пространство между ними заполняет его запах, более острый и темный, чем обычно. Его вкус она ощущала у себя во рту и не могла отделаться от этого ощущения. Ей все никак не удавалось восстановить равновесие, ноги дрожали, и если бы она не держалась за него, то сползла бы вниз по стене.

Лисберн отпустил ее губы.

Она подняла руку, чтобы ударить его, потому что тонула, а он играл с ней. Но тут Лисберн совершенно неожиданно приложился губами к ее щеке.

Леони втянула в себя воздух.

А потом он принялся покрывать поцелуями ее лицо. От такой нежности ей стало больно, захотелось заплакать.

С похотью она бы справилась.

С нежностью — нет.

Леони не могла пошевелиться. Стояла как зачарованная, готовая растаять. Его поцелуи напомнили ей теплый летний дождь. Сопротивляться не было сил, он уже целовал ее шею. Потом спустился ниже, коснувшись губами плеч. И она даже перестала понимать — по-прежнему стоит ли или уже летит в падении.

Но нет, Леони все еще держалась на ногах. Стояла потерянная. Убрав ее руки со стены, Саймон взял ее лицо в ладони, потом, не торопясь, провел руками по плечам, по груди. Она подумала, что ей нужно заново научиться дышать сквозь этот прилив чувств.

Над ухом прозвучал его голос, хрипло и низко.

— Прикажи мне остановиться.

— Нет, не хочу.

— Не заставляй решать меня. — Между словами он целовал ей шею.

— Я так и сделаю, — сказала Леони. Если ему захочется остановиться, пусть останавливается. Он знает, что делает. Это для нее все было внове. Кроме того, она не была знатоком в области морали. Пусть сам решает.

— Леони!

Ее имя, произнесенное вслух, и то, как он это произнес, заставили сжаться ее сердце. Так нечестно! Чего еще ему нужно? Почему он не берет, что явно принадлежит ему?

Выбросив руку вперед, Леони схватила его за шейный платок.

— Иди! — выдохнула она. — Кто тебе мешает? Зачем ты вернулся? Я тебя просила? Я удерживаю тебя здесь?

— Ты меня не останавливаешь.

Он оставил это на ее усмотрение! На усмотрение той самой, которая влюбилась до беспамятства и чье сердце он собирается разбить. Той самой, которая ничего не знает о том, как занимаются любовью, и имеет представление только о механике этого процесса, что абсолютно бессмысленно!

— Отлично! — сказала она. — А теперь перестань играть со мной. — Отпустила шейный платок и, собрав последние остатки силы воли, оттолкнула его от себя, сильно, как смогла. Потом развернулась и двинулась к лестнице, откинув волосы с лица.

Он — мужчина. И, по идее, должен хотеть от нее лишь одного!

Насколько это может быть трудно?

Марселина должна была бы…

— Ты запрешь дверь на засов? — донесся голос из-за спины.

— Только когда буду уверена, что ты ушел.

— Это не безопасно.

Она не остановилась.

Не безопасно! С ним все в порядке?

Когда Леони миновала площадку, то услышала, как засов громыхнул и встал на место, с усилием.

Сердце неистово заколотилось.

Она ускорила шаг, преодолевая последние ступеньки, и направилась в комнату для заседаний. Там передвинула манекен, подровняла стопку модных журналов. Ничего не значит, если он снова придет и снова уйдет. Она пережила разорение в Париже и катастрофу в Лондоне. Пережила замужество сестер, вышедших за аристократов. Судя по всему, он принял решение. Она переживет и это, что бы ни случилось.

В коридоре послышались шаги. Он остановился у порога. Леони не обернулась.

— Ты ведь знаешь, что я не могу уйти, пока кто-нибудь не закроет за мной дверь, — сказал Лисберн.

— Это хорошая причина, — усмехнулась она.

— Иди сюда, — позвал он.

В ней вскипела кровь. На миг мир вокруг окрасился в кровавый цвет. Сейчас бы ей оружие в руки. Ржавый топор — было бы самое то.

Леони обернулась.

— Иди сюда? — переспросила она. — Иди сюда! Да что это с тобой?

— Я попытался уйти, но не могу же оставить тебя в таком состоянии. — Он сделал неопределенный жест рукой.

— Ты не можешь оставить меня в моем собственном доме?

— Я не хочу… Я не понял… — Он замолчал, сдвинув брови. — Ты разозлилась, и это не безопасно…

— Тебе обо мне ничего не известно.

— Только не говори, что можешь сама о себе позаботиться. Я знаю, что это не так, — заявил он. — Ты могла бы ударить меня, дать пинка, воткнуть в меня шляпную булавку. Ты не сделала ничего!

Ей никогда в голову не приходило, что можно воспламениться, не сунувшись в огонь, но Леони почувствовала, как вспыхнули у нее щеки, как жар разлился по всему телу от замешательства и разочарования, и от всепоглощающего гнева.

— Я не хотела останавливать тебя! — крикнула она. — И как ты можешь обвинять меня, когда сам заранее знаешь, как поведешь себя с женщинами. Не смей притворяться, что не пытался соблазнить меня с той минуты, как мы встретились в первый раз. И это твое идиотское пари! Для тебя не важно, выиграешь ты его или проиграешь, потому что собираешься выиграть то, чего реально желаешь. А что касается соблазнения, то тут ты дашь фору любому из тех, кого я когда-либо встречала. И, наверное, никогда такого не встречу, но здесь я не буду торопиться с выводами. Что ж, ты достиг своей цели. Удивлен? Возмущен? Что-то имеешь против?

— Это не то, о чем я думал.

— Ты еще о чем-то думал? — Она приподняла бровь. — Я полагаю, что нет. Ведь ты такой же, как и другие мужчины, в особенности аристократы, которым все быстро надоедает. Вы хотите того, чего не можете получить, а когда получаете, сразу теряете интерес. Вот и сейчас у тебя пропал интерес.

— Неправда…

— Смешно! — сказала Леони. — Но это у меня пропал интерес. Это мне скучно. Я хочу, чтобы ты ушел. Так и тянет сказать, чтобы ты убирался из моей жизни, но это будет непрактично. А я вся из себя такая деловая, упрямая и организованная. Ты внес анархию в мою работу, в мои обязанности, в мою жизнь. Ты и твой дурацкий кузен, который забыл, что провел ночь с девушкой, хотя обращает внимание на каждую поникшую ромашку и на каждую ласточку, которая может — или не может? — пострадать от смертельной простуды. — К собственному ужасу, она вдруг залилась слезами.

Лисберн стоял и смотрел на нее. Она схватила первое, что подвернулось ей под руку — это оказалась подушечка для булавок, — и швырнула в него.

— Леони!

Она кинулась к двери, пытаясь сдержать рыдания, которые разрывали ей грудь. Саймон перехватил ее на полпути, обнял и поднял на руки.

— Нет! — Замолотив кулаками по его груди, Леони начала вырываться. — Поставь меня на пол! Убирайся! С тобой все кончено.

Лисберн отнес ее к кушетке, как будто она была одной из тех чувствительных леди, которые при первой возможности готовы упасть в обморок от излишней впечатлительности или деликатного воспитания. С ней все обстояло по-другому, ей хотелось драться, хотелось биться. Он не стал ее укладывать, а сел на кушетку сам, не размыкая объятий, пока Леони продолжала яростно сражаться с ним и со скорбью, которая грозила задушить ее.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула она. — Ненавижу тебя и твоего идиота-кузена. Вы все разрушили!

Уронив голову на его плечо, она все-таки сдалась и разрыдалась. Леони чувствовала себя несчастной — сбитой с толку, сломленной и полной ярости. И у нее был повод. Жизнь, которую она выстраивала с таким трудом, лежала в руинах. Еще ее угораздило влюбиться в римское божество, и никому не было известно, к чему это приведет.

* * *

Лисберн не мог оставить ее во так — одну, рыдающую.

Да он в любом случае не смог бы оставить ее и уйти.

Сейчас она лежала у него на руках, теплая, вся в слезах, растрепанная. Прическа у нее практически рассыпалась, накладные пряди волос открепились. Поэтому, чтобы занять себя чем-нибудь, пока не придумает, что делать дальше, Саймон начал разбирать ее прическу.

Сначала вытащил цветы, потом осторожно отцепил накладные пряди вместе с лентами, вынул шпильки из локонов на затылке и освободил все волосы. Пряди, уложенные в пучки над ушами, тоже обмякли и обвисли, он распустил их по плечам.

Пока Лисберн занимался волосами, она затихла. К тому времени, когда он вытащил последнюю шпильку, Леони подняла голову и села, отвернувшись от него и не открывая глаз.

Он посмотрел на нежную линию шеи и понял, что не уйдет отсюда в ближайшее время.

«Ты достиг своей цели», — сказала она. Однако Саймон не знал, как это объяснить, потому что не мог понять, что заставило его в тот момент поступить так, а не иначе. Если бы он не заключил ее в объятия, это было бы понятно. Но он потерял над собой контроль, поцеловал ее, прижал к себе. И потом, каждый раз, когда пытался уйти, это становилось все труднее, да и, казалось, не имело смысла.

Ему и сейчас плохо думалось. Все эти волнения — страсть, гнев и что-то там еще — как будто по-прежнему оставались рядом с ними, бурлили в глубине, не выходя на поверхность, и мешали ему мыслить ясно.

Он держал в объятиях прекрасную женщину, от которой исходил чудесный аромат и тепло и рядом с которой можно было бы оставаться хоть целую вечность. И он распустил ей волосы, которые тяжелой волной покрыли ее плечи и упали на спину.

Ему захотелось увидеть, как эти рыжие кудри лежат на ее обнаженной спине.

Он нащупал крючки на застежке сзади и принялся расстегивать на ней платье, начав с самого верха, от линии выреза. Леони сделала короткий вдох, потом выдохнула, но не сказала ни слова. Она сидела очень тихо и ждала.

Лисберн тоже молчал. Думать не получалось. Слишком велик был риск сказать что-нибудь не то.

Сосредоточившись на крючках и петельках, он быстро проделал путь вдоль спины вниз. И понял, что сам задышал чаще, когда платье разошлось на две половинки и стал заметен аккуратно простроченный корсет. Из-под отделанного черными кружевами корсета виднелась нижняя сорочка из тонкого полотна. Саймон не удержался, поцеловал Леони в затылок и продолжил ласково целовать, спускаясь ниже и ниже, пока его губы, дразня, не наткнулись на край сорочки.

Он услышал, как она сделала глубокий вдох и осторожно выдохнула. Выдохнула прерывисто.

Его тоже немного потряхивало, пока он расстегивал два больших крючка у нее на талии со стороны спины. Теперь платье распалось целиком. Между двумя его половинками образовалось длинное, узкое, ничем не прикрытое пространство, которое доходило до складок юбок. Но даже сейчас, чтобы избавить ее от верхней половины платья, нужно было хорошо потрудиться, отстегнуть пышные рукава, а потом стянуть их. Тем не менее это ему удалось, и достаточно быстро, учитывая, что до сих пор Лисберну редко приходилось иметь дело с подобными деталями дамского туалета. Просто не было нужды. Опытные женщины сами находили способ освободиться от всего ненужного заранее. Но в большинстве случаев он не обращал внимания на наличие одежды на женщине.

Сейчас все было по-другому, хотя он вряд ли сумел бы объяснить, почему и с какой стати.

Просто у него возник план, общая идея о том, как отдельные части соединяются в единое целое. Более того, он принялся изучать, как устроено ее платье, и придумывать, как разобрать его на составные.

Лисберн попросил ее встать, что Леони и сделала, не глядя на него. Опустившись на колени, он развязал ленты на ее туфлях и снял с нее обувь. Поднялся, потянув за собой вверх подол ее платья. Под ним нащупал завязки нижних юбок, которые создавали пышный объем платью, развязал их и спустил вниз. Затем поднял платье и через голову стянул его с нее. Кинул на пол, где оно улеглось с легким шорохом.

— Всю жизнь мечтал сделать это, — сказал он.

Леони оглядела себя.

Преграды по-прежнему оставались — корсет, нижняя сорочка, панталоны, подвязки, чулки.

А еще кожа. Мягкие части, розовые части.

Он становился нетерпеливым.

Повернул ее спиной к себе, залез под нижнюю сорочку и развязал панталоны. Они соскользнули по ногам вниз. Зажмурившись, Леони сглотнула и переступила через них.

У него неистово забилось сердце, как у мальчишки, который переживал такое впервые.

Саймон привлек Леони к себе и, наклонившись, поцеловал ее шею, потом плечи. Она задрожала. Он — тоже. Сердце пустилось вскачь, а руки стали ватными, когда он начал расшнуровывать на ней корсет. Шнуровка заканчивалась узлами как раз над округлыми ягодицами. При всей искусственности линий платья формы ее тела были абсолютно реальными, изгибы тела — прелестны.

Совершенны!

Аромат от нее разлился в воздухе. Запах лаванды пропитал насквозь нижнее белье и от близости к коже стал еще более насыщенным. Сердце стучало, как барабан, быстро и неровно.

Ему хотелось покончить со всем как можно быстрее. Но он заставил себя расшнуровывать корсет, не торопясь, постепенно, так же, как разобрал ее прическу, как освободил ее от платья. Он ведь не мальчик, а мужчина, и понимал главное — нельзя торопить женщину, пока она сама ясно не даст понять, что нужно поторопиться.

Корсет раскрылся, и Леони подняла руки, чтобы поддержать груди. В этом жесте было столько невинности, что у него комок стал в горле.

Он принялся покрывать ее спину поцелуями, а сам в это время распускал завязки на нижней сорочке. Леони продолжала цепляться за корсет, прикрываясь им. Поцелуями он провел линию по ее плечам к обнаженным рукам, которых еще не видел такими. Погладил их. Ощутил ладонями их округлую теплоту, шелковистость кожи. Поцеловал за одним ухом, потом за другим. Послышался слабый звук — то ли смешок, то ли всхлип, он не понял.

Взяв ее за руки, убрал их от корсета. Тот соскользнул вниз. Когда она попыталась его подхватить, положил в это время руки на ее груди. Леони задохнулась. Тонкая ткань сорочки была теплой от тела. Держа груди в ладонях, он легонько сжал их.

— О! — только и произнесла она.

Лаская груди, Лисберн целовал ее в затылок, потом за ушами. Она отпустила корсет, который наконец свалился на пол. И снова затрепетала, затаив дыхание.

Если бы он мог ясно соображать, то слегка задумался бы. Попытался бы понять, что означает такая ее реакция. Но сейчас ему трудно было сложить два и два. Его хватило лишь на то, чтобы прикинуть, как добиться от нее того, что хотелось. То, что есть разница между девушкой, у которой есть хотя бы минимальный опыт, и той, у которой такового нет вообще, ему даже в голову не пришло.

Лисберн развернул Леони к себе лицом и впился в нее поцелуем, обхватив руками почти обнаженное тело. На этот раз не было никакой нерешительности и никакого сомнения. Защита рухнула, и она оказалась в его объятиях мягкая, теплая и податливая. Его Венера! Теперь не осталось места для размышлений, что правильно и неправильно, что хорошо, что плохо.

Глубокий поцелуй опьянил Саймона. Кожа у нее была бархатистая. Он стянул с нее нижнюю сорочку и отбросил в сторону. Взяв ее груди в ладони, поцеловал, а потом легонько пососал их. Поласкал живот, проведя рукой ниже, наткнулся на завитки рыжих волос у нее между бедрами. Когда тронул ее там, она тихо ахнула.

Лисберн помедлил.

— Тебе больно?

— Нет. — Леони открыла глаза. Такие голубые! — Мои чулки, — сказала она слегка охрипшим голосом.

От этого его бросило в жар, еще немного, и он полностью потеряет контроль над собой. Ему удалось произнести:

— Я хочу, чтобы они остались.

Леони вздрогнула.

— А ты?

— Я сниму сюртук.

Она подняла на него широко открытые и потемневшие глаза.

— Этого мало.

Протянула руки и развязала ему шейный платок. Руки у нее дрожали, как и у него. Сдернула платок с шеи и уронила на пол. Быстро расстегнула пуговицы на его жилете, потом на сорочке. Распахнула ее на груди.

— Вот, — прошептала она. И поцеловала его в основание горла. А затем наградила еще поцелуями, двигаясь ниже и ниже, как целовал ее Лисберн перед этим.

Если он не будет действовать быстро, то опозорится.

Саймон уложил ее на кушетку.

Он не хотел торопиться. Так и сделал — раздевал ее медленно, ласкал осторожно и нежно, как будто приручал птичку. Полагался только на свое чутье, не слыша ее голоса, не видя выражения ее глаз, не ощущая ее прикосновений.

Волнуясь, быстро избавился от того, что оставалось на нем — обуви, чулок и брюк, словно больше не хотел терять ни секунды, словно испугался, что птичка упорхнет. Сорочка была достаточно длинной, чтобы прикрыть его естество, но не могла скрыть его возбуждения. Он мельком заметил, что Леони не может оторвать взгляд от этого места.

Затем стянул сорочку через голову и отбросил ее в сторону.

— Mon Dieu, — сказала она.^[17]

Кровь застучала в ушах, но он остановился, услышав этот тихий возглас удивления. Леони изучала его. Широко открытые глаза бегали вверх и вниз, рассматривая напряженное естество.

Потом она набрала полную грудь воздуха, тихо выдохнула и произнесла по-французски неверным голосом:

— Ты очень красив. Иди ко мне. — Протянула к нему руки, и Саймон опустился на кушетку, в ее объятия.

* * *

Леони было страшно, но она не могла остановиться.

Марселина даже словом не упомянула об этом: о том, что творит простое прикосновение… о том, какое чувство возникает, когда он губами касается кожи… о пережитом потрясении, когда он положил ладони на ее груди и поласкал их. А сейчас его длинное роскошное тело нависает над ней, пряди вьющихся волос щекочут ей подбородок, потому что он целует ее шею, а потом ниже — грудь. Она содрогается, когда его губы находят сосок, который он берет в рот и сосет. Поток жара несется от этой точки в глубину живота и заставляет все тело извиваться и выгибаться, а ее саму издавать какие-то утробные звуки, чего за ней никогда не наблюдалось.

Такое нельзя описать словами: то, что невозможно оставаться неподвижной… невозможно перестать дотрагиваться до него… то, что приходится зарываться в него лицом, потому что ей мало ощущения его близости, ей не хватает его запаха, вкуса его тела.

Никто не может описать, что представляет собой желание, которое подхватывает и несет тебя, как яростный поток.

Да никому больше и не нужны эти описания.

Он погладил ее живот. Потом рука соскользнула вниз и оказалась между бедер, там, где он уже дотрагивался до нее. Леони знала, что он это сделает, но все равно удивилась. Затем Лисберн и сам целиком сдвинулся вниз, и неожиданно его руку в том месте сменили губы. Она почувствовала, как он целует ее там. Ее тело выгнулось. Она затрепетала. А он теперь к поцелуям добавил работу пальцами. Наслаждение было запредельным. И оно продолжало нарастать и увеличиваться, становиться непереносимым. Однако ей как-то удавалось справляться с собой. Она не могла остановиться и умерла бы, если бы остановился он.

В какой-то момент Леони перестала понимать, что он с ней делает. Тело стало думать за нее. Она лишь ощущала, как кровь мчится по жилам, как стучит в висках. Всю ее охватила дрожь, ноги — тоже. Вдруг внутри нее словно что-то взорвалось, она тихо вскрикнула и вонзила в него ногти, чтобы удержаться на месте, чтобы не воспарить к потолку.

Почувствовав, как он приподнялся, Леони тут же открыла глаза, чтобы посмотреть, что происходит. В это время он вошел в нее.

— Ооо!

Ей говорили, что будет больно, по крайней мере немного. Но тогда голова у нее хоть что-то соображала, а сейчас — нет. Она была потрясена, чувствовала себя несчастной, ей было неприятно.

Лисберн вдруг сказал:

— О черт! Леони!

Она посмотрела на него. Богоподобное создание сейчас потело, как обычный смертный, выглядело ошеломленным и разозленным.

— Я не знал. — Голос у него осип.

В отличие от него она вообще не могла произнести ни слова. А когда все-таки обрела голос, то заговорила невнятно, как пьяная:

— Не знал, чего?

— Ведь у тебя это в первый раз, да? — Вопрос прозвучал как обвинение.

— Я занималась делами, — сказала она.

Последовала долгая, напряженная пауза. Неожиданно расхохотавшись, он покачал головой, потом нагнулся к ней и поцеловал.

— Сейчас останавливаться бессмысленно, — заметила Леони, когда он поднял голову.

— Я и не останавливаюсь. Для этого чертовски поздно.

Усевшись на корточки, Лисберн закинул ее ноги себе на руки. Ей сразу стало легче. Она расслабилась. Ушла боль, и перестало казаться, что он вбивает в нее клин. И когда Лисберн снова задвигался внутри, к Леони вернулись жар, наслаждение и возбуждение, потому что он был в ней, потому что они соединились, потому что ушли все страхи и сомнения.

Он не останавливался, движения были неспешны. Ее тело встречало его, приноравливалось к нему. Внутренний жар нарастал. Точно так же, как и до этого, ее охватила дрожь, только теперь более лихорадочная и более сильная. Он входил в нее снова и снова, ее тело подхватило ритм. Это было похоже на танец в бурю, как будто они оседлали океанскую волну. Леони забыла о боли, забыла обо всем, кроме него и восторга от их единения.

И вновь ожило ощущение того, что ее тянет вверх, словно какое-то божество возносило ее на Олимп. Все выше и выше. Бренный мир становился все жарче и дрожал, как в мареве. Ощущения… Нет, это было целое штормовое облако ощущений, которое накрыло ее снаружи и внутри. Наконец она достигла желанной цели — буквально воспарила от этих безумных ощущений. И тогда наступило освобождение. Потом он упал на нее, принялся покрывать поцелуями, а она мягко спланировала назад, в этот мир. Ее руки по-прежнему цеплялись за его волосы.