Пия не собиралась ни с чем мириться, а уж тем более с собственным похищением. Конечно, она по собственной воле села и в его машину, и в его самолет. Это казалось предпочтительнее, чем атаки прессы при выходе за пределы Комб-Мэнора. Но она не ожидала, что приедет сюда.

Она выскочила из комнаты, в которой Арес держал ее в объятиях, и бросилась по коридору дворца к своей спальне. Ее губы все еще горели от его поцелуев. Боже, как этот мужчина первоклассно целуется! Она не сразу нашла комнату, а когда наконец добралась, почувствовала себя вконец измотанной физически и эмоционально.

Она убеждала себя, что все в порядке и она просто проголодалась. Помощница предложила ей блюда на выбор. Пия хотела демонстративно отказаться от еды в знак протеста против своего пленения, но решила, что это нецелесообразно.

После того как слуги унесли пустые тарелки, Пия осталась сидеть с прямой спиной, как ее учили в монастыре, в самом неудобном кресле, в самом дальнем углу гостиной. Она ждала, пытаясь не уснуть.

Часы тикали. Наступила ночь.

И когда она решила, что уже достаточно поздно даже для визита известного плейбоя, по совместительству наследного принца (Пия погуглила желтую прессу), то попыталась покинуть дворец.

Ей потребовалось немало времени, чтобы сориентироваться в лабиринте коридоров, но, в конце концов, она оказалась на первом этаже и принялась искать дверь, ведущую наружу, а не в очередной двор. Они были повсюду, будто каждый член королевской семьи, который когда-либо проводил здесь время, имел собственный двор.

Пия никак не могла найти выход и все время оборачивалась. Ей показалось, что она ходит кругами. Повернув за угол, она завизжала. Чья-то фигура выросла прямо перед ней.

– Представь себе мое удивление, – мрачно изрек Арес, – когда охранник разбудил меня и сказал, что дворец не подвергся нападению, однако один из моих гостей – мой единственный гость – крадется по дворам, как преступник.

– Я уж точно не преступница и никуда не крадусь.

И тут она мгновенно осознала, во что он одет. Точнее, почти не одет. Перед ней стоял наследный принц Атилии в свободных черных брюках на бедрах. Похоже, он спал голым и надел их, чтобы отправиться на ее поиски.

Ее взору предстало и все остальное. Крепкие мускулистые плечи. Широкая грудь, рельефный пресс, узкие бедра. Арес поддерживал себя в отличной физической форме, она это заметила еще в Нью-Йорке. Более того, он неоднократно представал в ее фантазиях именно таким. Она прекрасно помнила все подробности их встречи. В каком диком и страстном восторге она ласкала его, пробовала на вкус, доводя их обоих почти до изнеможения. И эта страсть еще между ними никуда не исчезла. Она это почувствовала.

– Почему ты не одет?!

Пия выкрикнула вопрос, почти задохнувшись, и поняла, что выдала себя. Полностью.

– А почему, скажи на милость, я должен быть одет? – Его зеленые глаза сверкали, как молнии. – Возможно, ты не заметила, Пия, но сейчас середина ночи. Почему ты все еще в той же одежде, что и несколько часов назад? И почему крадешься в темноте, будто что-то ищешь?

И что на нее нашло? У нее была ясная цель, пути ее осуществления и намерение идти своей дорогой.

А потом все изменилось. Полуобнаженный Арес. Сказочный дворец. Она готовится стать матерью. Все это внезапно обрушилось на нее.

Будто несущийся поезд сделал петлю и врезался сам в себя, расплющившись.

Ее лицо сморщилось, и, как бы она ни старалась сохранять спокойствие, из груди вырвалось громкое рыдание. Неожиданно выражение лица Ареса изменилось.

Пия думала, что достигла абсолютного предела стыда, который только может чувствовать человек, и дальше уже просто некуда. Пока не случилось еще кое-что.

Она попыталась прикрыть лицо, не в силах вынести его присутствия рядом и пристального взгляда. Он погладил ее плечи, и, прежде чем она поняла, что произошло, поднял ее на руки и прижал к груди.

– Не глупи, – всхлипнула она, закрывая лицо руками. – Я тяжелая. Ты рискуешь заработать грыжу.

– Пия, пожалуйста, будь добра, помолчи.

И она повиновалась. Во всяком случае, попыталась, но не смогла сдержать рыданий. Чуть позже ее потрясло то, насколько легко она сдалась. Она положила голову ему на плечо и позволила пролиться слезам. Позже она пожалеет об этом. Она уверена в этом.

Какое-то время Пия ощущала лишь силу и надежность его плеча. От него исходил запах чистый и мужской, с нотками чего-то еще. Возможно, мыла или одеколона. Пия не могла точно сказать, что это за запах, но она помнила его. И это успокаивало ее.

Странно, присутствие этого мужчины действует на нее успокаивающе, дает уверенность, как никто другой, а ведь ее жизнь наполнена людьми и событиями, действующими прямо противоположно. У нее не осталось сил сопротивляться ему. И он такой сильный, теплый. Держит ее на руках так, будто она пушинка, будто он может нести ее вечно.

Когда Арес наконец поставил ее на ноги, ей пришлось приложить усилие, чтобы не запротестовать. Пия вытерла лицо, огляделась и поняла, что это ванная, огромная и роскошная.

Она чувствовала себя слабой и хрупкой. Тем временем наследный принц Атилии наполнял для нее ванну. Удивительно, но его королевское высочество с легкостью справлялся со столь мирской задачей.

Один из плюсов воспитания в монастыре в том, что она и остальные девушки из богатых семей учились вести себя как обычные люди. На самом деле это одна из главных миссий монастыря.

– Тебе пора снять этот саван, дорогая, – предложил Арес.

Пия осмотрела себя. На ней по-прежнему было черное платье, строгое, торжественное и не слишком удобное, в котором она была на похоронах отца.

Она подняла взгляд на Ареса:

– Мне не хочется.

Мужчина приблизился. Пия возненавидела свое сердце за то, что так сильно бьется, когда он рядом.

Он не переставал удивлять ее. Слабая улыбка скользнула по его губам при взгляде на ее лицо.

– Я понимаю. Когда умерла моя мать, ее положили в гроб, а потом мы с отцом шли по улице в похоронной процессии, сопровождали его к месту последнего упокоения. Я был одет в типичную форму королевской семьи, совершенно не удобную. Однако, когда все закончилось, я оказался вне поля зрения общественности, вернулся в личные покои и обнаружил, что не могу переодеться. Это означало бы, что нужно двигаться дальше.

– Ты очень любил свою мать?

– Да, очень. А ты разве не любила своего отца? И мать?

Он положил руку ей на бедро. Пия замерла. Она чувствовала его тепло, силу, мощь, ощущала как мужчину. Кроме того, это прикосновение принесло ей успокоение.

– У меня были прекрасные отношения с матерью. И нет никаких отношений с отцом. С родителями все сложно.

Пия болезненно осознавала, что скоро они сами станут родителями и, не исключено, что их дети будут страдать. Она ощущала единение душ с мужчиной, чьи отношения с родителями были далеко не безоблачными.

– У отца и матери дети были не на первом плане, – услышала она свой голос, и ей стало грустно оттого, что это правда. – Хотя, честно говоря, я не занимала большого места в их жизни, брату они уделяли гораздо больше внимания. Потому что он – мальчик, иначе говоря, наследник, продолжатель рода. Когда, наконец, обратили на меня взоры, они разглядели во мне проект. Правда, не знаю, были ли они способны любить кого-либо, кроме друг друга. Я не имею в виду ничего плохого. Думаю, я любила их обоих, хотя всегда чувствовала, что разочаровываю их.

Его зеленые глаза были серьезны.

– Как ты можешь разочаровывать?

Она не знала, что ответить. Сравнивая дочь с матерью, люди разочаровывались.

Пия вдруг решила сменить тему.

– Я рада, что у меня будут мальчики. Мне кажется, с ними проще.

Свет, который горел в его глазах, тут же погас. На лице промелькнуло трагическое выражение, сменившееся отчужденностью. Он проверил температуру воды, ослепительно грациозно поднялся, в очередной раз продемонстрировав силу и красоту своих мускулов.

– Ты должна принять ванну. – Его голос снова звучал по-королевски отстраненно. – А потом немного поспать. Конечно, горе никуда не денется, но нужно постепенно двигаться вперед, что-то делать. Со временем боль притупится.

Он оставил ее сидеть в траурном платье на краю ванны с горячей водой и задаваться вопросом, как и почему она почувствовала себя значимой. И почему ей больше всего на свете хочется погрузиться в воду прямо в одежде и лежать там, пока не притупится боль.

Встав, она зашаталась и обнаружила, что по щекам снова текут слезы. Стянула платье, аккуратно сложила, осторожно положив его на ближайшую полку. Будто этот траурный наряд ей дорог. Хотя на самом деле она хотела его сжечь. За последние шесть недель ей пришлось надеть его дважды. И больше она никогда не облачится в него.

Пия погрузилась в ванну и растворилась в шелковистых объятиях горячей воды с ароматом лаванды и клубившимся паром. Она позволила слезам литься до тех пор, пока не высохли сами по себе. Интересно, кого она оплакивала. Мать? Но та никогда не любила ее так, как отчаянно желала этого Пия. Или отца? Но он-то считал ее чем-то вроде забавы или предметом сделки и никогда не был ее настоящей опорой и поддержкой.

Или новую жизнь, неожиданно представшую перед ней? И хочет она или нет, но теперь в ее жизни есть дети, которых она вынашивает. И принц, который их зачал. И страх перед маячившим неизвестным будущим.

Она выплакалась и только тогда вылезла из ванны, вытерлась полотенцем и пошла в просторную, полную воздуха комнату с кроватью под балдахином, приготовленную специально для нее. Устроившись посередине кровати, она легла на бок, найдя положение, в котором было бы хоть немного удобно, и положила руку на живот.

– Я обещаю вам, – прошептала она близнецам, – что никогда не променяю вас ни на что. Я буду любить вас каждый день вашей жизни. И в день моей смерти вы не задумаетесь о том, скорбеть по мне или нет.

Прошептав клятвы будущим сыновьям, она наконец уснула.