— Оставим машину здесь, — Стабиньш повернул направо и въехал в переулок. «Волга», шурша шинами, проехала вперед и остановилась. Кругом царила хмурая тишина раннего осеннего утра.

Левенсон открыл дверцу, и сидящих в машине обдало влажным воздухом. Запахло прелыми листьями, которыми уже была устлана вся земля вокруг. Улочка, где на «Волге» никак не развернешься, заканчивалась тупиком — высоким дощатым забором неопределенного цвета. По обеим сторонам улочки тянулись одинаковые изгороди из железной сетки. «Наверно, изготовлены на одном заводе. Теперь заводы, кажется, вообще ничего другого не производят», — подумал Стабиньш.

Капитан Эшколи с ленцой вылез из машины и, широко расставив ноги, потянулся, чтобы размяться. За ним быстро выскочили Шота Брегвадзе и Левенсон. Стабиньш включил сигнализацию и запер машину. Все четверо были одеты в российскую офицерскую форму.

— Пошли, — сказал Стабиньш, — тут недалеко.

Левенсон поправил портупею и ощупал кобуру с автоматическим пистолетом. Другой — поменьше — лежал у него в кармане.

Все четверо пошли вперед, где между заборами был проход, и вышли на улочку пошире и с асфальтом. Там посреди большого фруктового сада с цветочными клумбами виднелся коттедж из красного кирпича, с лоджиями, террасой, солярием и гаражом. Ветви яблонь клонились долу от обилия румяных яблок. Тут же были и вишни, сливы, чуть подальше — малина, кусты красной и черной смородины. А во дворе они увидели восемь железнодорожных контейнеров, которые резко выделялись на фоне прекрасного сада.

— А мы вовремя приехали, — заметил Левенсон. — Перелетные птицы, кажется, готовятся к отлету в дальние страны.

— Так выходит, — согласился Стабиньш.

Эшколи с интересом рассматривал сад и качал головой.

— Очень расточительно обходитесь с землей. У нас бы гораздо больше насажали… А птичка еще не улетела?

— Нет, не улетела, — тихо засмеялся Стабиньш. — Еще вчера сидела тут, в своем гнездышке. Да и «мерседес» стоит в гараже — мы проверили. Мы за ним хорошо следим… — Он подергал ручку калитки. Она оказалась запертой. Вдруг две огромные и красивые немецкие овчарки с громким лаем бросились к калитке навстречу незваным гостям. Стабиньш нажал кнопку звонка.

Заскрипели какие-то замки, после чего, шаркая шлепанцами, вышел черноволосый мужчина в подштанниках и подошел к калитке:

— Кто такие? Чего надо? Чуть не ночью ломитесь в дом командира полка… Пьяные, что ли? Вот позвоню сейчас в комендатуру и засажу всех — тогда посмотрим, что с вами делать…

— Не надо нервничать, товарищ полковник, — тихо и спокойно перебил его Левенсон. — Если не ошибаюсь, вы — полковник Гамашвили? — Он неторопливо вынул из кармана и протянул полковнику удостоверение армейского контрразведчика.

Агрессивность полковника как рукой сняло — он побледнел, видно, знал, что с такими людьми шутки плохи.

— Сразу бы и сказали, — смущенно пробормотал он. — Проходите, пожалуйста! Какой разговор у калитки! Генацвале, гостями будете! Проходите! Проходите! Джек, Сали, на место! Кому сказал: на место! — Он топнул ногой в шлепанце. Собаки, поджав хвосты, неохотно потащились в сторону гаража.

Гамашвили дружески подхватил Левенсона под руку. Остальные трое направились вслед за ними в дом.

Гостиная была роскошно обставлена, но без всякого вкуса. Дорогая и большая хрустальная люстра слишком низко свисала над круглым массивным столом, украшенным золотой инкрустацией. Массивная, ядовито-синего цвета мягкая плюшевая мебель никак не сочеталась со светлыми, в мелкий цветочек занавесями. В большой витрине стояли разные старинные вещицы из серебра, золота, слоновой кости, на стене целая выставка ярких полотен — смешение стилей и эпох. «Наверно, так и бывает, когда некультурные люди стремятся к роскоши», — подумал Левенсон, но ничего не сказал.

— Присаживайтесь, мои дорогие, присаживайтесь! По обычаю нашего народа гость — всегда желанный, и мы всегда рады оказать ему хороший прием, — полковник смутился, метался туда-сюда и пытался подольститься к пришедшим. — Что будем пить — чай, кофе? Что будем есть?

За матовыми стеклами широкой двери все время кто-то маячил.

— Маша! — крикнул полковник. — Маша, иди сюда, угощай дорогих гостей! — Он подбежал к массивному буфету, украшенному, как и стол, золотой инкрустацией, вытащил оттуда бутылки — две коньяка и одну вина — и широким жестом поставил на стол.

— Незачем Машу звать, — сказал Левенсон и уселся в мягкое кресло у стены. — У нас мужской разговор будет.

— Я это понял сразу, — полковник перестал суетиться, остановился посреди комнаты и внимательно смотрел на гостей. Взгляд, полный подозрительности, скользил с одного на другого. В темных его глазах сверкали злые искорки.

— На сухую разговор между мужчинами невозможен, — сказал он и бросился открывать бутылки.

Вдруг широко распахнулась стеклянная дверь, и в комнату вплыла молоденькая блондиночка, неся довольно большой поднос, уставленный холодными закусками — лососиной, икрой, языком, какими-то салатами и фруктами. Она поставила все на стол, молча поклонилась и вышла.

«Это не жена», — подумал Стабиньш. — «Должно быть, домработница и любовница в одном лице». Он поднялся, подошел к полковнику и положил ему руку на плечо.

— Вот что, дорогой! Так рано по утрам спиртное мы не употребляем, а похмелья у нас нет. Сначала разговор — потом праздник!

— Ничего, — медленно протянул Эшколи. — Можем немного и угоститься, тем более что разговор будет долгим и серьезным.

Эшколи знал, что еще никогда никому не удалось напоить его и Левенсона. Моссадовцы умеют пить не хмелея и при этом сохранять способность ориентироваться в любой ситуации.

— Ба! — полковник глянул на свои ноги и заметил, что он до сих пор в подштанниках и в шлепанцах. — Извините. Я сейчас! Вы тут пока закусывайте без меня!

Эшколи поднялся с места и загородил ему путь к выходу.

— Скажите Маше — пусть принесет вам брюки, — почти приказным тоном сказал он. — Ей должно быть известно, где они находятся. Я же предупредил вас, что разговор будет серьезным.

У полковника задрожала нижняя губа. Он понял, что его уже арестовали. Странным ему показалось только то, почему они сразу это не сказали. Потоптавшись на месте, подошел к двери, дрожащим голосом крикнул:

— Маша! Маша!

Маша появилась не сразу. Теперь она была уже не в халате, как раньше, а в голубом почти прозрачном шелковом платье и в белых туфлях на высоких каблуках. Причесанная и накрашенная, она выглядела намного старше, чем несколько минут назад.

— Маша, принеси форму, мне надо одеться.

Маша исчезла и вскоре принесла мундир, положила его на кресло и осталась стоять, ожидая новых приказаний.

— Ступай, Маша… Понадобишься — позову… — Он хотел взять мундир, но Эшколи его опередил.

— Минуточку, господин полковник! — Эшколи быстро ощупал вещи и, вынув из кармана брюк небольшой пистолет, отдал их полковнику.

Тот дрожащими руками стал одеваться.

— Сядьте, господин полковник, — начал Левенсон, когда полковник застегнул последнюю пуговицу. — Выпьем и закусим, если останется время. А теперь послушайте, что я скажу! — Он сделал паузу и, посмотрев пристально в глаза Гамашвили, продолжал:

— В Ливане задержан весь ваш груз. Вам прекрасно известно, о чем идет речь.

Гамашвили ждал, весь съежившись. Как в ожидании удара хлыстом.

— А речь идет о ракетах, которые вы вместе с генералом Ивановым украли и продали арабам.

— Что, что? Что вы сказали? — Полковник вскочил с места и истерически закричал: — Что вы мне тут шьете? Ничего не знаю! Я никаких ракет не продавал, я вообще ничего и никому не продавал! Это провокация! Я знаю, кто мне хочет подложить свинью! У меня вообще нет никаких ракет и никогда не было! Это провокация! Провокация! Провокация! — кричал он и бегал по комнате.

Левенсон переждал, пока Гамашвили утихнет, и тогда заговорил совсем другим, даже дружеским тоном:

— Видите ли, в том, что ракеты ваши, сомнений нет. На основных деталях имеются номера вашей воинской части, а без вашего ведома со склада никто ничего получить не мог бы. Вопрос в другом. Вы понимаете, что разгоревшийся пожар потушить будет трудно. И поймите, господин полковник, мы не заинтересованы в том, чтобы раздувать пожар, как говорится, на весь мир.

Гамашвили слушал, раскрыв рот. Он все еще не мог взять в толк, в какую сторону тянут эти люди.

Наконец ему показалось, что понял, и, использовав паузу, он робко заговорил:

— Понимаю, господа… Нынче такие трудные времена, каждый хочет выжить. — Затем, еще раз оглядев всех, добавил: — Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из вас с глазу на глаз. Без свидетелей, как говорится.

— Можешь со мной, кацо, — сказал по-грузински Шота Брегвадзе, — говори смело — они все равно не понимают.

Полковник очень удивился, услышав грузинскую речь, но и обрадовался. Глаза у него заискрились. Он оживился, облегченно вздохнул и вполголоса сказал:

— Послушай, кацо, сколько надо… у меня баксы есть, сколько? Не стесняйся… я могу заплатить… хватит всем…

Левенсон незаметно сунул руку в карман и проверил, работает ли микроплейер. Пальцем он почувствовал его легкое подрагивание, затем вынул из кармана носовой платок, приложил к носу и чихнул.

— На здоровье! — воодушевившись, отозвался полковник. — Дай вам бог здоровья, генацвале!

— Спасибо. Видите ли, друг, — Левенсон перешел на приятельский, даже фамильярный тон. — Нам вместе надо продумать, как отвести от вас удар и на кого свалить вину за кражу ракет. Другого выхода нет. А факт кражи установлен, от этого нам деваться некуда. Скажите нам, пожалуйста, где эти ракеты были расположены?

— Это я сказать не могу, — полковник смотрел настороженно. — Военная тайна, — мрачно буркнул он. «Они меня, видно, на дурака хотят поймать. Неужели контрразведчики не знают, где у меня стоят ракеты? Такого не может быть. Они хотят меня охмурить, нет, тут что-то не так», — думал он про себя.

— Не бойся, приятель, — опять вступил в разговор Шота Брегвадзе, — мы ведь тоже любим денежки… — и даже хихикнул. — К тому же у нас общие интересы — свалить вину с армии. А во-вторых… во-вторых, тебе, кацо, придется нам основательно заплатить. Ведь мы знаем, сколько ты и твой генерал Иванов получили за ракеты, к тому же не в долларах, а чистым золотом. Так что нечего тут в прятки играть — придется тебе с нами поделиться, как говорят, поровну на каждого брата…

Шота сразу попал в «яблочко».

Полковник ужасно рассердился. Кровь в нем закипела. Он сразу забыл обо всех своих подозрениях, уж очень ему не хотелось делиться золотом. А заплатить был согласен только за услуги.

— Наглецы! — вопил он, бегая по комнате и выкрикивая грузинские ругательства. — Золота захотели! Пусть скажут спасибо, что заплачу в долларах, причем только за работу, за хорошо отработанное, и ни гроша больше!

Левенсон смотрел на него с удивлением, словно не понимая, о чем идет речь. Наконец сказал:

— Присядьте, господин полковник, нечего пороть горячку. Мы ведь все равно знаем, где стоят эти ваши ракеты, потому что для нас тайн не существует. Мы хотим знать поподробнее, по каким дорогам и каким образом воры, допустим, могли бы к ним добраться, каким образом их вывезти. Мы знаем, что ракеты были разобраны и упакованы в ящики, а затем вывезены за границу как цветной металл. Думайте, думайте, как посторонние лица могли проникнуть на склады?

Гамашвили думал. Он знал, что такое невозможно. Вокруг строжайшая охрана, а склады заперты на сто замков, там сто всяких сигнализаций. Кроме того, без приказа генерала никто никаким образом и ни по каким дорогам вывезти ракеты не может.

Обо всем этом знали и люди «Моссада». Знали они и то, где расположены ракеты. Но вывоз ракет надо было заблокировать раз и навсегда. Со временем, когда армия из Латвии будет выведена, многое изменится. А из России ракеты вывозить будет намного труднее.

— Скажите, пожалуйста, сколько человек знали код, шифр и механизм выключения сигнализации? — не унимался Левенсон.

Только теперь полковник понял, что ему не удастся свалить вину на кого-нибудь другого.

— Нас было трое: я, генерал Иванов и капитан Гущин — начальник ракетных складов. Каждому была известна лишь часть кода, шифра и выключения механизма сигнализации. Никто не мог ничего сделать друг без друга.

— Плохо, очень плохо, — Левенсон печально покачал головой. — А где капитан Гущин?

— В казармах. Он живет недалеко от складов, у него там квартира.

— А он разумный человек, не пьяница? Он не выдаст вас с генералом?

Полковник опять недоуменно смотрел на Левенсона. Опять начал мучиться из-за того, что не понимал, откуда исходит большая опасность — то ли от Гущина, то ли от этих, сидящих в его доме. Опять к нему вернулась дрожь. Чтобы унять ее, он схватил со стола большую рюмку, налил в нее доверху коньяк и выпил одним глотком. Потом обратился к Шота по-грузински:

— Чего они хотят от меня, не понимаю… Скажи ты, брат, чего им надо? Ведь я уже сказал, что согласен заплатить, сколько надо. Чего же им еще надо?

— Видишь ли, — также по-грузински отвечал тот. — Нам ты заплатишь, мы верим. А вот израильтянам заплатить никак нельзя: затронуты их государственные интересы, безопасность их страны. Надо искать выход из этой щекотливой ситуации. И мы хотим тебе помочь.

— Да не у меня одного ракеты такого типа, — полковник снова перешел на русский язык, видно было, что уже заискивает перед другими. — Такие же ракета есть и в Белоруссии, в Гродненской области, в воинских частях, — он назвал их номера. — Кто это сказал, что именно я их продал, а не они, скажем. Может, такие же есть еще где-нибудь… Не знаю… Я за всех не отвечаю. Мы свои только в прошлом году получили. И никаких номеров войсковой части на них быть не может. Я не виноват, — он только теперь понял, что Левенсон поймал его на наживку. — Я лично никаких ракет никому не продавал, и это не мои ракеты. И вообще мне неизвестно, что там были задержаны какие-то ракеты. Я ничего не знаю… Можете сходить и проверить — мои ракета все на складе и нет никаких недостач. Капитан Гущин покажет вам документа. И вообще у нас никаких ракет и не было, а были когда-то ракеты старого образца, которые мы списали и сдали в металлолом. Их отправили на переплавку. А у нас ничего не осталось.

— Возможно, теперь и нет, — Левенсон медленно поднялся с места и с дружеским видом подошел к полковнику. Эшколи присоединился к своему коллеге, а Стабиньш и Шота встали у полковника за спиной.

— Хватит валять дурака, — вдруг рявкнул Левенсон. — Нам все известно!

От неожиданного выпада Левенсона полковник вскочил, ударил Стабиньша и бросился бежать. Левенсон — за ним. Вдруг откуда-то возникла Маша и загородила Левенсону путь, затем бросилась ему на шею, обняла и принялась неистово целовать.

«Старый прием», — подумал Левенсон, оторвав ее от себя. Но полковник успел за эти секунды вбежать в спальню и выхватить из-под подушки автоматический пистолет с глушителем на стволе. Эшколи в три прыжка подскочил к полковнику, ловким приемом повалил его на пол и отнял пистолет. Тут же подоспел Левенсон и надел полковнику наручники.

— Такие шутки ни к чему, — как мальчишке-озорнику, сказал полковнику Левенсон. Нам не нравятся такие пошлые шутки. Так вот — номер, что нет недостачи ракет, не пройдет. Как и номер со списанными старыми ракетами. Надо было выбрать по крайней мере одну версию.

— Может, он действительно списал старые ракеты вместо новых, а новые продал. Недостачи нет, но и ракет больше нет, — подытожил Стабиньш.

— Логично, — засмеялся Шота.

— Проверим, все проверим, никуда он не денется, — Левенсон вынул из кармана микропленку и нажал кнопочку. Послышался голос Гамашвили.

— Не надо, не надо, — закричал полковник. Он весь ссутулился и побледнел. — Не надо. Я расскажу, все расскажу, только не передавайте меня военному трибуналу, ведь меня расстреляют…

— Это зависит от вашего поведения, господин полковник! — прервал его Левенсон.

— Никакой я уже не полковник, не господин, а приговоренный к смерти арестант.

— Не говорите так — жизнь полна неожиданностей, — Левенсон достал из кармана и положил перед полковником личную карточку Интерпола.

Гамашвили долго смотрел на нее, и глаза его при этом все больше округлялись.

— Вы не из армейской службы безопасности? — удивленно спросил он. — То есть не армейские контрразведчики?

— Нет.

Левенсон откровенно ухмылялся.

— Тогда кто вы?

— Латвийская полиция и израильский «Моссад» — если вам это угодно знать.

— Из полиции и «Моссада»? — полковник был шокирован. — Тогда какое вы имеете право?.. Какое у вас, скажите, право так обращаться с офицером российской армии? — К нему снова вернулась агрессивность. — По какому праву? — Полковник орал уже во весь голос, пытаясь вскочить с места.

Эшколи ударил кулаком по столу:

— А ну замолчать!

Полковник затих и съежился в своем кресле.

— А права у нас самые разные, — тихо и спокойно добавил Левенсон. — Мы можем передать вас российской военной прокуратуре, можем передать международному трибуналу, можем увезти в Израиль и там судить. Там нет смертной казни, но есть пожизненное заключение. А можем… — он выдержал паузу, — можем ликвидировать тут на месте, чтобы ты больше никогда не торговал ракетами, — Левенсон повысил голос и пристально посмотрел полковнику в глаза. — И будет все шито-крыто. У нас опыт большой, когда дело касается безопасности страны. Нацисты знают, как мы это делаем, и потому боятся нас как огня. Маша, не пытайтесь дозвониться — линия перерезана. Убежать вам тоже не удастся. Поэтому и не пытайтесь. Дача окружена. А что касается смерти — можете выбрать сами. Ну, допустим, утонуть в ванне из-за внезапного сердечного приступа. Или от того же сердечного приступа — в постели рядом с Машей. Или самоубийство вместе с Машей. Как изволите…

Из-за двери послышался отчаянный женский вопль. Маша в полуобморочном состоянии ввалилась в комнату и упала на пол.

— Можем организовать вам автокатастрофу, какой-нибудь несчастный случай, или вообще вы можете без вести пропасть, причем так, что и разыскать вас никто не сможет. Так что выбор большой, как сами видите…

Шота влил Маше в рот немного коньяку, и она поднялась — белая как мел.

— Но мы можем и мирно поговорить, причем не за деньги, если вам не хочется платить.

Левенсон закончил и внимательно смотрел в лицо Гамашвили. Оно было белым, а пот струился от лба по щекам. Левенсон был очень доволен.

— Я… я согласен, — промямлил полковник.

— С чем согласен? — переспросил Левенсон.

— Поговорить.

— Вот и хорошо, господин полковник. Во-первых, — Левенсон положил перед ним карту, — нам нужны места расположения ракет — как в разобранном, так и в неразобранном виде. У нас в Латвии. И где сейчас находится уже подготовленный следующий груз? Во-вторых, вы нам назовете скупщиков ваших ракет — причем всех, с кем имели дело. Вы назовете их местонахождение и где, когда происходят ваши переговоры. Все, что вам известно о них, вы расскажете до мельчайших подробностей — о каждом бандите отдельно…

Полковник Гамашвили выдавил что-то похожее на улыбку. Маша вздохнула с облегчением.

— И чтобы оба держали язык за зубами! — строго сказал Эшколи. — Иначе вашим родственникам придется плакать на похоронах!

Маша понимающе закивала головой.