Алина и сегодня запаздывает. Нет, не по привычке или из-за женского кокетства. Просто она чуть-чуть неорганизованная. Алина всегда очень занята. Ей никак не удается спланировать свой день. Эти вечные мероприятия — одно за другим. Общественная работа, факультет, помощь одиноким и неимущим пенсионерам, больным, детям-сиротам. Она помогает старикам и больным определиться в пансионат, сиротам и брошенным детям — в детский приют или детдом. Вместе со своими друзьями-студентами организовала фонд милосердия, куда привлекла наиболее порядочных и интеллигентных бизнесменов.

Установила контакты с несколькими церквями и религиозными общинами, чтобы помогать тем несчастным, которые больше всего нуждаются в помощи. Алина часто публикует свои статьи в газетах и журналах, принимает участие в радио- и телепередачах. Главная тема ее выступлений — милосердие и человечность. Все свои гонорары она передает фонду. Вместе с друзьями и помощниками Алина собирает теплую одежду для тех, кто в ней нуждается, — для детей и престарелых. Она организовала доставку картофеля и овощей из села. Алине и ее друзьям абсолютно безразлично, к какой национальности относятся нуждающиеся.

— Мы не делим людей по национальностям, — часто повторяла она. — Все мы одинаковые — у всех у нас руки, ноги, голова, у всех в жилах течет одинаково красная кровь. От латыша или русского, от поляка или еврея рождается не крокодил, а точно такой же человек. В Библии говорится, что люди отличаются друг от друга лишь по половому признаку. А я считаю, еще и по способностям, талантам и по уму. Со временем понятие национальности вообще исчезнет. Мы будем людьми вселенной, людьми с большой буквы. Даже не граждане, а люди. В Америке уже сейчас не существует понятия «национальность». Там белые, черные, коричневые, желтые со светлыми, темными, прямыми и кудрявыми волосами — все американцы. Зато глупость и жестокость — сестры-близнецы, живут душа в душу. Чем беднее у человека интеллект, тем меньше в нем культуры, интеллигентности, тем больше национализма или шовинизма. Настоящая интеллигенция не имеет национальности, а может быть, имеет общую национальность — интеллигентность. Такие люди имеют общие интересы, общее понимание жизни. В свое время Сталин называл интеллигенцию какой-то прослойкой между основными классами — рабочими и крестьянами, — которую стремился укротить. Наиболее прогрессивных людей он называл презренными лжепатриотами и безродными космополитами, не имеющими ни родины, ни отечества. Для них, считал Сталин, нет ничего святого. Их следовало бояться, на них натравливали толпу. Им полагалось сидеть в тюрьме или гнить в Сибири…

В университете Алину называли великой космополиткой…

Юрий сидит в парке на скамейке напротив оперного театра и размышляет о том, о чем они в последний раз спорили с Алиной.

— Вселенское братство — это утопия, — не соглашается Юрий, — такая же, как коммунизм. Каждый народ имеет свою культуру, свою мудрость, свою ментальность, поэтому должны быть и отдельные независимые государства. Это естественно и вытекает из природы человека. Еще в первобытной древности, едва только человек научился держать в руках палку и с ее помощью добывать себе пищу и защищать себя, как только он экономически окреп и стал независимым от других, он сказал: «это мое». Даже у маленьких детей первые слова после «папа» и «мама» — это «мое» и «дай». Некоторые сразу кидаются отнимать игрушки у других. Так что экономика и политика связаны между собой и с самых древних времен. Но каждый народ должен выжить. Национальное самосознание не есть национализм в самом худшем понимании этого слова. Национализм в чистом виде не призывает к угнетению и презрению другого народа.

Юрий, сидя на скамейке, не смотрит на часы и не нервничает. Он ждет и твердо знает: Алина придет. Она всегда держит слово. Да вот и она, шагает энергичными и озорными шагами и размахивает левой рукой, а под правой подмышкой держит какую-то папочку.

— А ты знаешь, Юрий, кто построил этот оперный театр? — не здороваясь, спрашивает Алина, словно продолжает давно начатый разговор.

— Нет, не знаю, — отвечает Юрий и показывает рукой на место рядом с собой.

— Ну так вот. — Алина садится рядом. Ее серьезное лицо обращено к Юрию, словно она намерена убедить его в чем-то очень важном. — Когда-то, давным-давно, Рига была большим торговым городом, вернее, крепостью на берегу Даугавы, и расположена была там, где теперь находится Старая Рига. Для защиты от врагов были вырыты рвы и насыпаны земляные валы…

— …один из которых — Бастионная горка, — с уверенностью подхватывает Юрий.

— Отнюдь нет! — возражает Алина. — Бастионная горка появилась немного позднее, когда земляные валы срыли и стали разбивать бульвары. Бульвар Бастея, бульвар Престолонаследника, потом бульвар Райниса… — Алина одинаково горячо говорит как о политике и экономике, так и об истории. — Но с 1860 по 1863 год здесь, на берегу канала, был построен немецкий театр по проекту архитектора Бонштедта. Это и есть нынешний театр Оперы и балета. Построен он в строгом стиле классицизма. Но в 1883 году театр сгорел изнутри. Восстановили его в 1886–1887 годах по проекту Имерлинга. Через канал были переброшены очень романтические мостики. Ты знаешь, сколько их?

— Нет, не знаю.

— Всего шестнадцать мостиков! — Алина смотрит на Юрия с вызовом.

— А ты знаешь, какие колоссальные места есть на берегах канала? — Юрий тоже, кажется, увлекся восторгом Алины. — Канал очень извилистый, и за каждым его поворотом прекрасный ландшафт, который никогда не повторяется. Пойдем, Алина, я тебе покажу те места, которые нравятся мне!

— Я все это видела, причем не раз. Не поленилась пройти вдоль канала от его начала до конца. Пошла бы и снова, особенно с тобой. Но отложим сегодня — до другого раза. Знаешь, открылась выставка картин одной молодой художницы. Тут недалеко… Мне очень хочется посмотреть.

— Хорошо. — Юрий согласен. — Только я не в восторге от нашей современной живописи. Но если хочешь — пойдем…

Обширный белый зал разбит на несколько отделов. Полотен много, даже очень много.

— Великое множество! — восклицает Алина.

— Но скудноватенькие, — добавляет Юрий. — Количество не заменяет качества. Художник, который стремится к количеству, не способен создать шедевр. Рембрандт, Ван Гог, Гойя, Розенталь годами работали над одним полотном, и каждое из них отличалось от другого. А здесь — полное однообразие. — Юрий остановился у стены с картинами. — Знаешь, даже лица у них у всех похожие и не очень-то выразительные. Нет, шедевров тут не найдешь!

— И все же посмотри, Юрий! — Алина настроена более оптимистично. — И все-таки в них что-то есть. Посмотри на этого шарманщика с грустным лицом, — показывает она Юрию. — Кажется, этот человек уж больше не надеется на будущее. А ведь он не старый. А эта картина… Лиллиом, — Алина переходит к следующей, — типичный вертопрах, может, даже альфонс, но дама надеется, что он хорошо заплатит, однако и на меньшую плату согласна, — Алина старается вникнуть в замысел художника.

— А вот цыганка, не похожая на цыганку, — Юрий останавливается у большого полотна. — Скорее это латышка, которую переодели в цыганский наряд и неумело загримировали.

Юрий нетерпеливо идет вперед, затем останавливается перед картиной — девочка на качелях.

— По-твоему, это живой ребенок? Да это же деревянная кукла. Буратино и тот выглядит живее, — Юрий явно недоволен.

— И все-таки тут есть многообразие. Посмотри, Юрий, на эти портреты детей. У них у всех живые глаза и очень выразительные лица. Их не сравнить с деревянной куклой на качелях. А глянь на этот двойной портрет — пожилая чета. Этот старый человек, кажется, размышляет о своей тяжелой жизни, его выразительное лицо — буквально история его жизни. Может, это родители или близкие родные художницы?

Юрий подходит к Алине и берет ее за руку:

— Алина, художник, как и писатель, должен знать своих героев, углубляться в их внутренний мир, понимать их. Тогда картина отразит их сущность. Может, эти старички и впрямь родители художницы, а эти дети — ее собственные дети. Они, по крайней мере, ей близкие люди, потому и картины более или менее удались.

— Хочешь сказать, что чужих и рисовать не стоит?

— Нет, я так не сказал. Но перед тем, как начать рисовать, не мешает изучить предмет. Нельзя же судить только по внешним признакам. Необходимо углубиться в характер, психологический склад, во внутренний мир. У художника ведь есть модели, а иногда, как и у писателя, прототипы. А если таковых нет, то героев можно придумать, но и придуманных следует хорошо изучить. Тогда картина будет удачной.

— А как, по-твоему, надо рисовать пейзажи?

— Природу тоже надо понимать, ведь и она — живая. Просто ее жизнь надо суметь разглядеть. Взять хотя бы того печального скрипача… Скрипка его молчит, звуков мы не слышим. Я уж теперь не помню автора, но однажды я видел картину — скрипач на крыше. Там скрипка звучит и даже рыдает, а лицо скрипача отражает ту печальную жизнь, о которой поет его скрипка.

— А что ты скажешь о картинах, на которых изображено женское тело? — продолжает допытываться Алина.

— Что сказать? Формы у них разные, да жизни в них маловато. Мне нравится, когда женская нагота пробуждает интерес, даже желание, чтобы она была не только прекрасной, но живой и подвижной, чтобы она отражала душевное настроение. Чтобы женщина не лежала, как труп на анатомическом столе. Мне нравится, когда на полотне живые, выразительные глаза — глаза, которые думают, говорят, глаза, которые с сожалением провожали бы меня, когда я ухожу. Мне нравится, когда ветер шевелит листья, когда розы пахнут, когда море катит пенные волны, когда ручеек журчит и когда из него можно зачерпнуть пригоршню холодной живительной воды. Мне нравится, когда изображенный на полотне лес таков, что хочется войти в него, когда хочется сорвать полевой цветок с картины. Чтобы нарисованные яблоки хотелось съесть, а пиво из кружки — выпить, чтобы собака как взаправдашняя лаяла, а дети бегали. Я не терплю бумажные и поролоновые цветы, пластилиновые волны, деревянные лица, стеклянные глаза и застывших на бегу детей и собак, словно их сковало внезапным морозом. Такую мертвечину мне всегда хочется снять с картины, изломать на мелкие кусочки и выбросить вон. Не выношу нечетких, расплывчатых контуров, безликих лиц и мертвых глаз… Может, я ошибаюсь и недостаточно современен и образован. Я не учился в академии, не изучал теорию искусства и, возможно, ничего не понимаю. Но у меня есть свой взгляд — пусть примитивный, непрофессиональный и даже упрощенный, но зато свой. — Юрий умолк, глядя на Алину. Он ждал, что она скажет.

— Я тоже не так уж часто бываю на выставках и в галереях, — тихо ответила Алина. — Хорошие картины пробуждают во мне грусть, а плохие — злость и надолго портят настроение. Посмотри, Юрий, оказывается, этот холодец — море… Хочу увидеть море! — тихо и почти нараспев произнесла Алина. — Настоящее море — живое, дышащее и бурное! Поедем на взморье, Юрий! Поехали! — Она схватила Юрия за руку и потащила из выставочного зала на улицу.

Им повезло: когда они прибежали на вокзал пригородных поездов, электричка уже стояла на перроне. Как только они впрыгнули в вагон, поезд тронулся в путь.

Море встретило их спокойным приятным ветерком, оно лениво катило к пляжу гребешки волн. Немноголюдно — изредка встречались одиночки или пара гуляющих. Какая-то женщина, уже в годах, облаченная в тренировочный костюм, тяжело дыша и поминутно отирая пот, пробежала мимо. День — рабочий, да и купальный сезон давно закончился.

Медленно гаснущее солнце готовится на ночной покой — устало скользит к горизонту.

— Не знаю, почему, но я всегда думаю, что наши старые мастера живописи намного лучше нынешних — молодых. — Алина снова заговорила на прежнюю тему. — Может потому, что они получили западное и российское художественное образование. А может, потому, что они работали не спеша? Ведь их произведения очень серьезные. Я недавно была в Художественном музее — смотрела полотна наших классиков и те картины, которые возвратились из-за рубежа.

— Совсем не то, что мы недавно видели, — вроде печального скрипача, — соглашается Юрий.

Алина и Юрий идут по пляжу и увлеченно разговаривают, никого не замечая вокруг.

— А как ты оцениваешь абстракционизм? — спрашивает Алина.

— Их нельзя оценивать однозначно, — немного подумав, отвечает Юрий. — Если ты проникаешься содержанием картины, если она вызывает размышления, а иногда сама как бы подсказывает свою суть, если автор через картину может повлиять на тебя, вызвать перемену настроения, то она, конечно, произведение искусства. В противном случае — просто мазня.

Ветер усилился. Волны с шумом набегают на берег и откатываются словно нехотя. Незаметно начало темнеть. На пляже больше ни души.

— Знаешь, — Алина сказала очень тихо. — Мариса арестовали… за изнасилование. Очень странно…

Юрий молчал, сцепив зубы. Потом, не разжимая челюстей, зло бросил:

— Сволочи!

И больше не добавил ни слова. Алина поняла, что Юрию что-то известно, но решила не расспрашивать. Захочет — сам расскажет.

— Послушай, Юрий, ты что-нибудь рисовал в последнее время? — спросила она, чтобы сменить тему. — Я хочу увидеть. — Алина встала перед ним, словно загораживая путь. — Теперь ты от меня никуда не денешься.

Юрий поразмышлял несколько минут и только потом решился:

— Если ты уж так хочешь, покажу. Но только с одним уговором — я тебя после этого сразу отвезу в Ригу.

— А ты? — Алина удивленно подняла брови.

— Я? Я сейчас живу в здесь, в Лиелупе. Снимаю комнатушку.

— О’кей! Пошли!

Темнота опустилась на прибрежные дюны, на улицах зажглись фонари. Алина и Юрий, держась за руки, пошли в сторону реки.

— Запомни — мы зайдем всего на несколько минут, — напомнил Юрий. — Я не готовился к приему гостей. И вообще я не привык это делать.

Алина промолчала, а на лице у нее появилась добродушная, лукавая улыбка. Они молча поднялись по старой расшатанной лестнице и вошли в чердачную комнатку — небольшую, но уютную. Юрий включил свет и отодвинул занавеску на стене — Алине открылась небольшая выставка картин.

— Ой, наша старая сосна! — с детским восторгом воскликнула она. — А вот наша горбатая горка с соснами, похожая на бизона, которого преследуют древние охотники. А что это за девушка? — Алина показала на небольшую картину, где была изображена обнаженная девушка, сидящая спиной к зрителю. Ноги ее опущены в воду, она вполоборота смотрит — не видит ли кто ее. — Что это за девушка? — снова спросила Алина, густо покраснев. — Почему я обнаженная? Ведь ты меня никогда обнаженной не видел!

— Потому что считаю тебя очень красивой. Может, не столько внешне, сколько внутренне. Ты такая умная, добрая. Я хотел изобразить тебя как можно правдивее, ведь женское тело всегда было символом красоты.

— Да, понимаю, — смущенно пробормотала Алина. — Но я совсем не такая красивая. У меня ужасно много недостатков. Ведь я по гороскопу Лев, а это очень гордый и властный зверь. А что там за ужасное изображение — ладонь с отрубленными пальцами. Как они кровоточат! Ужасная картина!

— Это я и моя линия судьбы, мои кровоточащие надежды.

— Покажи мне свою руку, — Алина схватила Юрия за руку и стала вглядываться в линии на ладони.

— Знаешь, даже говорить тебе не хочется, ничего хорошего я не вижу, — она серьезно посмотрела в серые глаза Юрия и отвернулась, подавив вздох.

— Говори, Алина, я не боюсь услышать даже самое страшное. Я и сам знаю, что моя жизнь добром не кончится. Но это мой единственный путь. Говори! — сказала он тихо, но почти повелительно.

— Ну, если настаиваешь — скажу. Может, так и лучше. Каждый человек в конце концов должен знать свою судьбу. Может… Может, ему удастся что-то изменить или по крайней мере подготовиться к неизбежному… У тебя была трудная, даже трагическая жизнь, но впереди — еще страшнее… — Алина оборвала фразу.

— Знаешь, от судьбы не уйдешь. Каждый человек рождается со своей судьбой и живет с ней всю жизнь — кто хорошую, кто плохую, кто длинную, кто короткую. И никто не имеет права осуждать его за это.

— Судьбой нельзя оправдать поступки человека, — возразила Алина. — Ведь человек — не запрограммированный робот. Человек — созданье свободное и независимое. А судьба — всего лишь основные этапы и направления его жизни. Человек очень многое может изменить в своей жизни. Никогда нельзя складывать руки, полагаясь на сверхъестественные силы. Да, человек слаб, поэтому он ищет поддержки и помощи, ведь он хочет выжить. Но он не настолько слаб, как ему представляется. Он просто не осознает своей силы и скрытых возможностей. Судьба тоже не такое уж однозначное понятие. Судьбе можно и воспротивиться, ее можно победить.

— Ты так считаешь, Алина?

— Просто уверена.

— Нет, человек не всегда может быть сильнее самого себя, не говоря уже об обстоятельствах или других людях.

Алина, склонив голову набок, молча думала над словами Юрия.

— Расскажи мне о себе, о своей судьбе! Знаю, что иногда это нелегко, и все же расскажи! Может, я тебе чем-нибудь помогу, и тебе станет легче.

Юрий молчал, опустив глаза. Видно было, что он никак не может решиться. Потом, тяжело вздохнув, сказал:

— Если ты так настаиваешь, расскажу. Ты меня возненавидишь, и на том будет все кончено. Жаль! Но коли хочешь, то слушай! Я вор, Алина, неисправимый и несколько раз судимый вор, и, как у нас говорят, вор в законе. А мой дом — тюрьма и зона. — В голосе Юрия слышались осуждение и презрение к собственной жизни.

Но Алина не проявила никакого удивления. Словно то, что сказал Юрий, вполне нормальное дело.

— Я это поняла еще тогда, в Калнгале, когда ты ушел от нас и надолго пропал. Но ведь ты ж не родился вором, — Алина смотрела на Юрия с сочувствием.

— Да, не родился.

— А почему ты им стал?

— Это длинная история.

* * *

Юрику не было и трех лет, когда умер отец. Он помнил только сильные руки отца, его волосатую грудь, к которой отец часто прижимал его. Еще Юра помнил большой грузовик — его смастерил отец. На похороны отца мальчика не взяли. Он помнит только заплаканную мать и много чужих теть и дядь, тихо переговаривавшихся между собой. Потом все ушли. А Юра остался дома с няней — старушкой Жанной. Тогда он еще не знал, что именно с этого момента жизнь его круто изменится. Через некоторое время была пышная свадьба. Юре тогда исполнилось уже пять лет. Гости много ели, пили, распевали песни, поднимались с места и стоя провозглашали тосты. Они кричал: «Горько!», после чего мама целовалась с чужим дядей. Юрику это очень не понравилось. Он тихонько ушел к себе в комнату, упал на свою кровать не раздеваясь и горько-горько заплакал… Когда Юре исполнилось шесть лет, мама принесла домой сестренку — сморщенное и некрасивое созданье без волос, — которой все взрослые восхищались и каждый расхваливал на свой лад — кто говорил: какая прелесть, ну вылитая мама, а кто: такая хорошенькая — вылитый папа! А Юре говорили только одно: ты теперь большой и должен сестричку нянчить. Но Юра не хотел нянчить сестренку Лору. Ему больше нравилось играть с ребятами в прятки во дворе.

Новый папа говорил с Юрой мало. Он носил форму с золотыми погонами. А дома, когда переодевался, заставлял Юру приносить ему тапки и подавать штаны от теплой пижамы. С мамой он тоже был суров. Она часто приходила к Юре в комнату и плакала. Однажды Юра впервые сбежал из дома. У какого-то дяди на троллейбусной остановке он попросил денег на билет. Тот спросил, куда Юра собирается ехать и, узнав, что в теплые страны, взял Юру за руку и отвел в милицию. За побег отчим больно выпорол мальчика.

Юра очень любил рисовать. Целыми днями он мог пролежать на полу, рисуя людей, дома, лес, речку. Рисунки удавались, и Юра решил стать художником. Однажды, застав пасынка за этим занятием, отчим долго рассматривал рисунки, потом схватил их и изорвал в клочья. «Мазня это, да и только!» — заявил он и на другой день принес Юре другие игрушки — автомат, пистолет, солдатскую каску с красной звездой и деревянные гранаты. «Будешь офицером», — сказал он и тут же начал отдавать команды: напррраво, налееево, встать, лечь, кррругом, шагооом мммарш!.. И так каждый день после возвращения из казарм, где проходила его служба. Мать все это видела, пыталась как-то повлиять на отчима, но у нее ничего не вышло. Тогда Юра убежал из дома снова. Под Москвой его поймали в поезде и отправили обратно домой.

Однажды отчим взял Юру за руку и повел к какому-то важному генералу. С того дня мальчика зачислили в Краснознаменное военное училище имени Суворова. Но Юра очень не хотел становиться офицером — он хотел стать художником. Он продолжал рисовать. Его рисунки были даже выставлены в красном уголке. Однажды командир долго и терпеливо объяснял, что рисование — дело хорошее, если еще и удается, но в нем должно быть побольше военно-патриотической тематики, чтобы тем самым оказывать влияние на других воспитанников.

Через два года Юрий из училища сбежал на Север. Там он скитался без определенного места жительства, жил случайными заработками да еще тем, что давали ему добрые люди. Но все время рисовал. Иногда его рисунки покупали. Потом купил полотно, краски, кисти и начал уже рисовать по-настоящему…

Однажды его окружила ватага подростков.

— Что делаешь? — спросил главарь. — Эй, смотрите — он, оказывается, рису-у-ет!

Подростки жестоко обошлись с ним — сильно избили, отняли краски и мольберт, но главное — сломали Юре правую руку.

— Теперь ты будешь таким же, как и мы, — издевался главарь, — и пойдешь с нами.

От боли и отчаяния Юрий чуть не лишился рассудка, однако подчинился грубой силе. При первой же облаве взяли всю банду, в том числе и Юрия. Осудили за грабеж, в котором он фактически не принимал участия, а просто находился рядом. Дали три года и отправили в колонию для перевоспитания малолетних. Отягчающими вину обстоятельствами были признаны бродяжничество Юрия, а также то, что он нигде не работал и не учился, словом, вел паразитический образ жизни. Хорошей или хотя бы формальной характеристики он представить не мог, а его прежней жизнью никто не интересовался. В колонии Юрий прошел хорошую школу.

Когда он возвратился домой, мать искренне обрадовалась. Юрий про себя отметил, что она поседела и выглядела очень усталой, а глаза перестали лукаво искриться. Отчим же мрачно посмотрел и пробурчал: «Ну что, вернулся, субчик?» Теперь он был уже в отставке. На следующий же день состоялся неприятный разговор о будущем Юрия. Отчим настаивал на том, чтобы Юрий шел служить в армию. Юрий отвечал, что из-за судимости его туда не возьмут. Отчим заявил, что берется все уладить. А сейчас, сказал он, в министерстве внутренних дел очень нужны люди для специальной службы — в ОМОНе. Мать смотрела на сына грустными глазами и ничего не говорила. Но Юре повезло — не прошел медкомиссию. После перелома правая рука срослась плохо, да и нервы барахлили. Юрий устраивался на работу то в одно, то в другое, то в третье место, но нигде подолгу не задерживался — везде конфликтовал с начальством. Он стал упрямым и несдержанным, не желал никому подчиняться.

Работая на заводе, Юрий встретил Элизу — простую, сердечную и отзывчивую девушку. Он рассказал ей о своей жизни все. Элиза его поняла, и они решили пожениться. У Элизы была своя комнатка, где они могли бы жить, ведь они любили друг друга.

Когда отчим узнал о планах Юрия, устроил скандал: кричал, что такая простая работница не должна войти в их семью, и уж он, отчим, никогда такого не допустит. Он напялил свой парадный мундир и вылетел из дома, хлопнув дверью. Что он наговорил Элизе, Юрий так никогда и не узнал. На другой день вечером Элиза позвонила, извинилась и грустно сказала, что отец прав — они действительно не пара. В тот же вечер Юрий ушел из дома. Найти Элизу он не смог — она уехала. Через пару дней, когда семья была на даче, Юрий основательно обчистил квартиру и оставил записку с приветом отчиму. Тот без промедлений заявил в милицию, но Юрий в тот же день пришел в милицию сам…

На суде отчим бил себя в грудь кулаком и божился, что сделал все, чтобы наставить Юрия на путь истинный, потратил на него немало здоровья, времени и сил, но все было напрасно. Мать же все время плакала и не проронила ни слова.

Суд присудил пять лет тюрьмы усиленного режима — как повторно осужденному.

С Томом — Владиславом Стрижельским — Юрий познакомился в колонии. Том был красивый, плотного телосложения молодой человек, старше Юрия и физически сильнее. Он умел постоять за себя. В одной из драк он одолел главаря и занял его место. Юрий Тому понравился, и он взял его под свое покровительство. Они стали друзьями. Том всегда защищал Юрия от других зеков. Он обучил Юрия приемам самообороны, показал, как обращаться с ножом, веревкой. «Я тебе не мама, а ты не младенец. Давай топай сам. Ножками, ножками», — обычно приговаривал Том. Тому нравились картины и деревянные скульптурки, которые Юрий делал в колонии. Некоторые они подарили администрации и врачу, после чего жизнь обоих заметно улучшилась. Остальное Том умело сплавлял за пределы зоны. На вырученные деньги они регулярно получали передачи с воли — как легальные, так и нелегальные.

Когда Юрий последний раз вышел из тюрьмы, он сразу разыскал Тома. Больше идти ему было некуда. А Том в воровской среде был авторитетом. Юрия он принял с радостью.

* * *

Алина выслушала рассказ Юрия внимательно, ни разу не прервав, и лишь когда он закончил, тихо спросила:

— А не хочешь ли ты раз и навсегда избавиться от этого? Я же вижу, как это мучает тебя.

— Хочу, но не так-то это просто.

Алина не стала больше ни о чем расспрашивать.

Оба они сидели на кровати. Алина придвинулась к Юрию поближе и молча взяла его руку в свою. Глаза их встретились, губы тоже. Поцелуй получился долгим и нежным.

— Я люблю тебя, Юрий, очень люблю, — призналась Алина. — И буду любить всю жизнь — где бы ты ни был, живого или мертвого.

— И я тебя, — неожиданно для самого себя сказал Юрий и тут же испугался собственных слов.

Алина медленно поднялась.

— Где я могу помыться? — спросила она.

Юрий странно смотрел на нее.

— Внизу под лестницей… туалет… — заикаясь сказал он, — туалет и водопровод. Только тихо!

Когда Алина вернулась, Юрий, ссутулившись, продолжал сидеть на кровати.

— Отвернись, не смотри, — застенчиво, но просто сказала Алина, быстро сбросила с себя одежду и залезла под одеяло.

Юрий немного постоял и вышел из комнаты.

Алина ждала его долго, но он так и не пришел. Она волновалась и не могла уснуть. А Юрий всю ночь просидел в саду на скамейке. Вернулся в комнату с первыми петухами.

— Одевайся, Алина, — тихо отворив дверь, прошептал он. — Пойдем! Уже начали ходить поезда. — Он отвернулся к стене, чтобы не смотреть, как одевается Алина.

Алина быстро оделась, подошла к нему и обняла его сзади, потом повернула лицом к себе и нежно поцеловала. Юрий взял ее под руку, и оба вышли на улицу.