Юрий взглянул на часы. Уже почти два часа как он наблюдает за входом на факультет. Сперва он медленно, с независимым видом прохаживался взад и вперед. Потом решил, что это может броситься в глаза: купил газету, первую попавшуюся, и сел на скамейку в скверике, так, чтобы видна была дверь.

Алины все нет и нет. Студенты входят и уходят, по одному, стайкой, шумной гурьбой. Потом их поток иссякает, обрывается и дверь замирает. Уже третий раз Юрий поджидает Алину. В первый день она вышла одна, но он не осмелился к ней подойти, посмотрел издали, как она удаляется легким шагом. Потом он себя ругал и решил с ней встретиться как бы случайно. На другой день она вышла не одна. С ней были три-четыре студентки. Юрий незаметно следовал за девушками. Но вскоре они все вместе впорхнули в какой-то дом и там застряли. Оказалось, что это библиотека.

Юрию очень хотелось с ней увидеться. Она именно тот человек, который сейчас ему так необходим. Нет у него ни друзей, ни даже хороших знакомых, с которыми можно откровенно поговорить. Стеснительный, замкнутый по натуре, он трудно сходится с людьми. И всегда отдает предпочтение одиночеству: не тянет его развлекаться в компании воров и блатарей, хотя сам он, конечно, из их братии. Укорять его в нетоварищеском поведении никто не посмеет, поскольку он — вор в законе высшего разряда. Несмотря на маленький рост и увечную руку, Юрий умеет за себя постоять. Кое-кому из громил пришлось пожалеть, что вздумал наступить ему на любимую мозоль. Сам он первый ни к кому не лезет, драк не затевает. Он метко стреляет из пистолета и виртуозно владеет ножом и кастетом. Эту науку он постиг в колониях для малолетних, где прошел суровую жизненную школу. Позже он встретил Тома — Владислава Стрижельского. Они подружились. Том был старше и уже имел среди воров авторитет. Он взял Юрия под свое покровительство, защищал его и кое-чему научил. У них было много общего: оба они явно отличались от грубой, неразвитой, в какой-то мере даже дебильной массы воров с их совсем особенным восприятием жизни и психологией. Но Тома больше нет. Замочили, собаки, вместе с его красавицей Вандой. По воровскому закону приговор должен быть приведен в исполнение, и никто не вправе этому помешать. Юрий не боялся смерти, но, как и всякий вор, не хотел стать сукой, это еще опасней. После мучительной смерти он был бы проклят до седьмого колена. Воровские законы жестокие, беспощадные. А в тот раз Юрий всю ночь искал Тома. Какие только он не облазил хазы — никто не мог ничего сказать. И под утро, преступив воровской закон, он позвонил в полицию. Мент у пульта, правда, артачился, язвил, но Юрий все же надеялся, что они примут меры. Хотя бы доложат по начальству, и оно распорядится. Потом, после трудных раздумий, он решил сам съездить на то место. Что бы он там делал, как поступил, ему и самому не было ясно. Вначале он со своей машиной спрятался за старой клетью и стал ждать. Но так и не дождался. Тогда он пошел искать. Сквозь заросли он видел, как толстый Бегемот с Маленьким котом и Ягодкой заталкивают в мешки трупы Тома и Ванды. От ярости, отчаяния он хотел их всех застрелить. Но потом, когда остыл, начал взвешивать все за и против. Что это даст, если он уберет этих шестерок, но и сам, как требует воровской закон, наверняка будет ликвидирован? Ничего. Тома уже не вернуть. Одно обстоятельство, правда, было Юрию непонятно: как могло случиться, что Том, этот ушлый, сильный и ловкий вор, ничего не заподозрил, не оценил обстановку и не покончил с этим сбродом? Юрий вернулся в город и позвонил в инспекцию рыбоохраны: пусть последят за озером — замечены браконьеры. Он хотел, чтобы Том и Ванда хоть похоронены были по-человечески. Но теперь он себя ругает: зачем он так долго болтался ночью по городу, зачем понадеялся на ментов, зачем не выехал раньше и не преградил путь Тому или хотя бы шатии Маленького кота.

Настроение сейчас препоганое. Алине он, разумеется, ничего не расскажет. А так хотелось бы с ней поговорить!

Юрий держит перед собой газету, глядя поверх нее на входную дверь. Неприятный, промозглый воздух. Встряхнувшись, он поднимается на ноги и делает несколько шагов. Тут тяжелая дверь открывается и выходит Алина. За ней пожилой человек с козлиной бородкой. Они останавливаются у двери, разговаривают, потом мужчина прощается и уходит.

Алина подходит к цветочной лавке, разглядывает витрину, в которой выставлены яркие свежие розы, герберы, хризантемы, в горшках азалия и многое другое.

«Да, — размышляет Юрий, — сейчас я ей нужен как собаке пятая нога. У нее наверняка куда более интересная компания, чем я — вор-домушник». И тем не менее он за ней следует, ноги сами несут.

— Добрый вечер, — выныривает перед ней из толпы Юрий. — Какие красивые розы… — Они оба смущены.

— Добрый вечер, Юрий! — не скрывает радости Алина. — Каким ветром вас сюда занесло? — Они оба смущены.

— Я… по делу тут недалеко был, — запинается он. — Шел и увидел вас…

— И что — досадуете?

— Да почему же, я очень рад.

— Что же вы тогда не являетесь? Нигде вас не найти. Аскольд тоже не знает, где вас искать. Таинственная личность!

— А вы хотели меня найти?

— Хотела. А что — нельзя? — Она по-свойски берет его под руку и ведет.

Юрий, такого не ожидавший, останавливается.

— Уй, какой вы необщительный, — добродушно смеется Алина. — Я не кусаюсь. Пойдемте немножко пройдемся. Мне надо проветриться. Только что сдала довольно трудный зачет. Старый Чубак целый час меня мучил, ему, видно, нравится со мной философствовать. Умен он, старый донжуан.

— Кто этот Чубак?

— Доцент он, Чубарин — наш преподаватель этики. Большой ценитель искусства, дома у него солидная коллекция картин. Надо будет вас с ним познакомить. Послушайте, Юрий, может, посидим немножко в кафе, тут рядом, в Старой Риге, есть чудесное местечко. Но там, как принято у студентов, каждый платит за себя. Пошли?

Юрий не отвечает. Не знает, что сказать, и послушно шагает рядом.

Кафе действительно богемное. Массивные дубовые полумягкие стулья с высокими спинками вокруг низких столиков, металлические розовые шары-лампы бросают красноватый свет: интимный полумрак располагает к тихому откровенному разговору. Официантка в белоснежном кружевном фартучке на темно-коричневом платьице бесшумно подходит и останавливается, вопросительно глядя на Юрия.

— Кофе, пирожное и немного шампанского, — выпаливает Алина. — А вы, Юрий, что будете?

— Я? То же самое, и еще салаты…

— Счет, как всегда, отдельно! — добавляет Алина.

— Ну нет, это не пойдет, — выпрямившись и покраснев, возражает Юрий. — Кавалер сегодня я и хочу даму угостить.

Алина бросает на него пристальный, однако благосклонный взгляд, но ничего не говорит.

Немного погодя маленькая официантка приносит салаты. Юрий к ним не притрагивается. Смотрит на Алину в задумчивости.

— Почему вы молчите, Юрий, почему не расскажете о себе?

Вопросов такого толка он больше всего боится.

— Мне нечего рассказывать, — бурчит он. — Родился, рос, жил как умел, где-то работал, словом — ничего интересного…

Ей непонятно — либо не хочет, либо не может о себе говорить, потому и о ней не спрашивает. Жаль, что она слишком прямо, примитивно задала этот вопрос. Теперь он замкнется, спрячется. А ей очень хочется побольше узнать о нем. Она испытывает к нему интерес. Он не такой, как другие мужчины, на них не похож. В нем есть какая-то внутренняя интеллигентность, ум. И, видимо, что-то печальное, что-то загадочное таится на дне его души. И никого он туда не пускает, даже близко. Так говорит ей интуиция. У Алины богатый внутренний мир, и интересны ей только умные люди. К остальным она относится с жалостью, что ли, с сочувствием, хотя ее и занимает их образ мыслей. Но она не высокомерна. На третьем курсе у нее был роман с преподавателем. Она впервые влюбилась и, по словам матери, при своем-то уме совсем потеряла голову. Он был женат, и это плохо кончилось. Не ушли они вдвоем, как он обещал, на край света. Вмешалась парторганизация. Ему влепили строгий выговор за аморальный образ жизни. А ей пришлось сделать аборт и взять академический отпуск. С тех пор она смотрит на любовь скептически. Хотя живет отнюдь не аскетом, вращается среди молодых поэтов, писателей, художников. Иной раз с кем-то и переспит, однако с разбором. Человек должен быть в ее вкусе, должен ей нравиться. А нравятся ей мужчины только определенного типа. По характеру она самостоятельная, независимая. Превыше всего на свете ценит свободу, а не деньги и достаток, даже не любовь — а полную свободу. Без свободы не может быть настоящей любви. Как только кончается свобода, кончается и любовь. Держать человека на привязи, подавлять его ради сохранения семьи — просто подлость. Она терпеть не могла девушек, для которых предел мечтаний — выгодное замужество, и ехидно проезжалась на их счет. Ей нужен человек свободный, независимый, такой, как она сама, с которым они бы понимали друг друга. Брачные узы да обручальные кольца — тоже утрата независимости. Человек свободен по рождению, и это отвечает законам природы.

Она берет в руки газету, которую Юрий рассеянно положил на край стола. Ту самую, купленную возле факультета.

— «Шаги», что это за шаги? — Она вертит газету так и сяк. — Хм, Христово учение. Это религиозная христианская газета. Вы, Юрий, верите в Бога? — Она поднимает глаза с нескрываемым любопытством.

— Как вам сказать, — пробует вывернуться он. — Верю не верю, но кто-то же, видимо, есть, кто вершит наши судьбы, что-то такое есть, что не зависит от нашей воли, нашего желания. Возможно, это и есть Бог. — Он вопросительно смотрит на Алину.

У нее наконец появляется возможность втянуть Юрия в философский разговор и хоть что-то узнать о его внутреннем мире.

— Видишь ли, Юра… Может, мы перейдем на ты?

Он согласен.

— Видишь ли, — продолжает она. — Я думаю, что Бог — не какое-то существо в небе, которое все видит и все решает. Бог должен быть в каждом человеке, в его душе, в сердце, неважно, как это назвать. Бог — это доброта в человеке, сердечное отношение к ближним, к животным, ко всем земным тварям. Ведь мы тоже дети природы. Бог — это сочувствие, сострадание, благородные, добрые дела.

Юрий берет вилку и, повертев в руках, снова кладет на стол, не переставая внимательно слушать.

— Ну вот и выходит, что Бог — это мы сами, и сами вершим свои судьбы. То же самое проповедовали и коммунисты-атеисты.

Он поднимает голову, весьма увлеченный разговором.

— Мне лично совсем не пришлось самому решать свою судьбу. За меня все решали другие. И почему так, я до сих пор не понимаю.

— У тебя была трудная жизнь?

— Хм, трудная — это мягко сказано. — Он вдруг прикусил язык.

Алина понимает, что он больше ничего не скажет, и продолжает свою мысль:

— Вера в Бога несовместима со злом, завистью, алчностью, с преступлением, насилием и особенно с убийством.

Юрий пожимает плечами. Алина это замечает, но не подает вида.

— Человек должен быть ближе к природе, любить ее должен и беречь. Разве спасает крестик на шее злого, алчного человека, если с этим крестиком он идет грабить, насиловать, убивать? И если он думает, что крестик послужит ему амулетом, хранящим его талисманом, — то это богохульство.

Юрий весь съеживается, потом вдруг саркастически усмехается, будто в него вселился сам дьявол.

— Ты проповедуешь мне закон Божий. Ты случаем не евангелистка из какой-нибудь секты, а?

— Не надо так, Юрий. — Она не сердится. — В тебе говорит обида за зло, причиненное тебе людьми, за твою горькую жизнь. — Она говорит тихо, проникновенно, как утешают плачущего ребенка. Ее мелодичный, участливый голос льется ему в душу. Он поднимает влажные глаза. Уперевшись в них долгим пристальным взглядом, Алина продолжает: — Я не евангелистка, не сектантка — я даже не верующая. По-моему — надо стараться меньше грешить, тогда не придется замаливать грехи. Молитва — это самоутешение. Однако в Христово учение я верю. Христос был гением, человеком выдающихся дарований. Он нес людям свет, мир, доброту, а также культуру и знания. Он бы проклял тех миссионеров, которые с его именем нападали на другие племена и народы, угнетали их, истребляли под тем предлогом, что те не христиане, а язычники, завоевывали их земли, уничтожали их обычаи, традиции, культуру и навязывали свои порядки и законы. Христос проклял бы инквизиторов, которые с его именем посылали людей на костер, за блестящие открытия судили судом инквизиции. Они же страшней каннибалов, которые жарили своих ближних и ели от голода, от лени или в силу традиций. А кто такие крестоносцы — орденские братья, которые шли с крестом и мечом, истребляли, порабощали другие народы? Разве Христос этому учил людей?

Юрий слушает с открытым ртом, а она с жаром продолжает:

— А нынешние ультранационалисты всех рангов, народов и мастей? Человек, у которого в душе есть Бог, не может быть националистом, шовинистом, фашистом. Все люди по сути своей одинаковы. У всех одинаково красная кровь. Нельзя делить людей на высших и низших, исходя из национальных особенностей, развития и традиций. Христос учил, что все люди братья, а не враги. Учил жить в мире и согласии. Иисус Христос был гений. Он был неизмеримо выше своих соплеменников и тогдашних цивилизованных римлян. По уму, талантам и знаниям он на несколько веков опережал свою эпоху. В чем и заключалось его счастье и несчастье. Люди не терпят слишком умных и одаренных. Завистливые тупицы их уничтожают. Ведь тупость и жестокость — родные сестры, где одна, там и другая…

— Слушай, Алина! — наконец спохватился Юрий. — Да у тебя ума палата.

— А ты сомневался, — краснеет она.

— Нет, совсем нет, — оживляется Юрий и начинает помешивать ложечкой кофе. — Не помню, кто из мудрецов это сказал — что движение мысли есть самое интересное движение, иначе говоря, процесс мышления — это самый интересный процесс. Точно не помню.

— В сущности это одно и то же, — ее лицо светится от возбуждения, она довольна. — Давай пить кофе, а то остынет!

Они с удовольствием принимаются за кофе с пирожными.

— Знаешь, Юрий, — немного погодя снова заговаривает Алина, — те, кто презирает и угнетает, — они сами рабы. Ведь раб не тот, кто нищ, а тот, кто беден душой, разумом. Он раб по природе, по своей сути. Он будет кланяться сильному, всеми силами стараться ему угодить. С радостью будет давить слабого, беззащитного. Самоутверждаясь тем самым в собственных глазах. Рабы не способны к единству. Они вечно между собой ссорятся. На этом основано рабство. Это выгодно хозяевам. Как только рабы объединятся, они перестанут быть рабами. Но длится это недолго. Рабы не выдерживают свободы. Среди них всегда найдутся предатели, которые захотят угодить сильному. Рабы в своей среде не терпят не-рабов — более умных, ловких, развитых, сильных духом, тех, кто стремится к свободе, к настоящей свободе. Таких людей их среда отторгает. В сущности, раб не жаждет свободы, она ему не нужда. Он доволен рабством и не знает, что делать со свободой. — Алина вздыхает и вытирает салфеткой рот. — Мы говорили о рабах, в другой раз расскажу тебе про господ и сама еще не знаю про что, — смеется она.

— Насчет рабов ты права, — серьезно говорит Юрий. От волнения он хуже выговаривает «р». — Так и обстоит дело в зоне, в заключении то есть. Там командует сильный и жестокий. Он подминает под себя более слабых, но боится того, кто сильнее. Там правят волчьи законы. Тюрьма лишает человека не столько свободы, сколько самоуважения и облика человеческого. Человек там становится диким зверем с его первобытными повадками и инстинктами. Он деградирует и живет в другом, темном мире. А когда оттуда выйдет — он как с луны свалился, не может найти свое место в жизни и скоро опять попадает в зону.

— Ты был в заключении? — вставляет Алина, пристально на него глядя, словно впервые его видит.

— Да, к сожалению, был, — зло бросает Юрий, жалея, что разговорится.

— А за что? — В ее голосе не осуждение, но сочувствие.

— Это долгая история, в другой раз расскажу, — машет он рукой, и Алина понимает: он раскрылся лишь на мгновенье и снова запер на замок свою душу.

Но Юрий неожиданно говорит:

— Что бы ты сделала, если бы твоему лучшему другу грозила смерть?

— Все, все возможное и даже невозможное, — горячится Алина. — Головой бы стену прошибла, всех на ноги подняла, — спешит она убедить Юрия.

— А если ты бессилен и ничего не можешь сделать?

— Человек не бессилен. Он очень силен. Он даже не знает, на что способен, и часто сам себе удивляется — как здорово он действовал в решающий момент!

— А если он теряется, боится?

— Значит, он раб, раб каких-то условий или обстоятельств. Условность — самый опасный враг человека. Они заставляют приспособляться к обстоятельствам, и человек теряет свое «я», свое лицо, индивидуальность.

Юрий молчит, напряженно думает.

— Да, это так, — коротко бросает он, — я тоже всего лишь раб, жалкий раб.

— И тебя это мучает, мешает жить? — в ее голосе сочувствие.

— Да, мучает, иногда просто жить не хочется.

— От того, что мучает, надо освободиться, сбросить с плеч.

— Поздно. Заколдованный круг. Не смотри на меня так. Больше я ничего не скажу.

— Не говори, Юрий, не говори, я ничего не спрашиваю, я тебе верю.

На глаза его снова набегает влага. С малых лет он никогда не плакал. Он отворачивается, потом говорит:

— Это и есть то единственное, что мне от тебя нужно, что мне сейчас так необходимо. Понимаешь…

— Да, понимаю.

Подходит официанточка и подает счет. Юрий платит. Они поднимаются.

Алине грустно.

— «Не тащите за собой прошлое, — говорит она, — это тяжелая ноша». Чьи это слова?

— Не знаю, — вздыхает Юрий. Он чувствует облегчение, как будто часть своей тяжелой ноши передал Алине.