Старший следователь по особо важным делам Латвийской прокуратуры Валдис Розниекс закрывает папку, кидает в рот две таблетки и, запив лекарство водой, собирается обедать. И вдруг в шипящем селекторе — глухой голос начальника:

— Розниекс, срочно зайдите ко мне!

Ему вовсе не хочется идти к начальнику, которого он не очень уважает. Антипатия у них взаимная. Под ложечкой ноет язва, надо сейчас же что-то съесть, особенно если ты принял лекарство. А тут, чтоб ему было пусто, этот брюхан, сердится Валдис, поесть по-человечески не дает. Валдис не ходит в столовую прокуратуры. Обеды там острые, невкусные, но главное — очень дорогие. У него с собой большой пухлый портфель, куда можно вместить и поросенка. По утрам Инта заботливо кладет туда термос с бульоном, бутерброды и маленький термос с чаем.

— Розниекс, зайдите, пожалуйста! — в голосе начальника откровенное нетерпение.

— Сейчас, — вздыхает Розниекс. С сожалением глянув на свой портфель, как на доброго друга, с которым приходится расстаться, он уходит.

Кабинет начальника больше и светлее кабинета Розниекса. Начальник есть начальник. Потолок отделан гипсовой лепкой, импортные моющиеся обои, на полу яркий ковер. Розниекс шагает в простых черных туфлях, утопая в мягком ворсе ковра.

Государственный советник юстиции третьего класса Ивар Густсон, невысокий полный человек, сидит без пиджака в летней рубашке за массивным столом красного дерева и большим розовым носовым платком поминутно вытирает румяную плешь.

В углу кабинета, откинувшись на спинку мягкого кресла и небрежно вытянув ноги, сидит полковник полиции Улдис Стабиньш. Давно зная Густсона, Улдис не принимает его всерьез. Однако же обращаться к Розниексу в обход Густсона нельзя. Особенно когда речь идет о приеме нового дела. На то существует строгий порядок.

— Наконец-то! — Величественным жестом Густсон указывает Розниексу на стул за письменным столом. — Садись! Твой друг принес тебе работу, — с иронией сообщает начальник. — Он думает — нам нечего делать.

Стабиньш грузно поднимается с кресла и, подойдя к Розниексу, протягивает ему широкую ладонь.

— Не отказывайся, — тяжело дыша, как после долгого бега, убеждает он. — Дело интересное, но трудное. Тебе по плечу. Одно обстоятельство тебя несомненно заинтересует.

Несколько смущенный, Розниекс так и стоит среди комнаты. В его планы отнюдь не входило к своим пяти весьма заковыристым делам добавить еще одно.

«Но раз Улдис говорит — ему можно верить. Что-то важное там наверняка есть. Не зря он хочет именно мне всучить это дело», — думает про себя Валдис. И делает Стабиньшу приглашающий знак рукой:

— Пошли, зайдем ко мне в кабинет! Раз уж ты одному мне доверяешь расследовать дело. Пошли, эксплуататор!

— Так договорились. — Густсон рад, что он свободен от долгого обсуждения слишком уж для него обременительного дела. — Идите, потолкуйте. Я подключусь позже. Только зарегистрируйте дело в канцелярии. Потом сообщите мне план мероприятий.

— Ему был бы план мероприятий, — бурчит Розниекс, когда они уже в коридоре, — суть дела его мало трогает.

— Что делать, — разводит руками Стабиньш. — Какой он был раньше, таким и остался, только сменил партбилет на депутатский мандат, и вот уж теперь он ярый борец за полную независимость.

— Такой же ярый, каким был, когда боролся за укрепление в Латвии советской власти. Хамелеон! — Розниекс отпирает дверь кабинета, и они входят.

— Ты меня извини, — Валдис садится за письменный стол в свое кресло, достает из портфеля термос, бутерброды и стелит газету. — Давай закусим чем Бог послал, а то я не могу сосредоточиться, язва чертова донимает.

— Не откажусь, хоть я завтракал. Не Бог, я вижу, а твоя Инта портфель набила.

— Тут уж, друг, никто не виноват, что ты всю жизнь привередничал, девок браковал и никак не мог жену выбрать.

Стабиньш хочет ответить как обычно: «Хорошо хоть ты женой обзавелся», — но молчит.

— Я уже многого не понимаю, — прожевывая бутерброд, через какое-то время снова заговаривает Розниекс. — Чем вся эта наша чехарда кончится?

— Что ты имеешь в виду? — Стабиньш берет булочку.

— Не знаю, может, я ошибаюсь, может, и действительно постарел, выжил из ума, — брюзжит Розниекс. — Но все же хотелось бы знать, зачем это надо — так злобно, ожесточенно травить русских? Они же не виноваты, что советская власть ввозила сюда рабочую силу. Тут их дом, сад, квартира, тут родилось и выросло целых два поколения, они не хотят покидать Латвию, — продолжает он, — правда, некоторые уехали. Но кто уезжает и кто остается? Едут те, кто может устроиться где-то еще. Хотя бы в России.

— А многие и в Америке, — добавляет Стабиньш.

— Едут ученые, экономисты, врачи, инженеры, деятели культуры, едет интеллигенция. А кто тут остается? Многие из них сброд, пьяницы, преступники, воры, грабители. Их и поганой метлой не выгонишь. Это они повседневно нам угрожают, а не интеллигенция. Чтобы развивать свою науку, культуру, повышать благосостояние, Америка и другие страны покупают мозги. А мы в эти трудные времена их разбазариваем. Ну не тупость ли?

Стабиньш скользит взглядом по висящей на стене большой карте Латвии.

— Ты прав, Валдис. А что у нас делается с преступностью? Прямо беда. Мы завязли в трясине. Печально, что шестьдесят лет во всех государственных учреждениях говорили только по-русски. Делопроизводство было на русском. В полиции сейчас примерно восемьдесят процентов работников — русской национальности, со специальным образованием и с опытом. И мы хотим их всех сразу выгнать? Они просто в шоковом состоянии. Никто не знает, что с ним будет завтра, и не работает. А преступники свободно гуляют по городу, крадут, грабят, насилуют. Полиция деморализована. Одни нашли общий язык с мафией, другие из полиции бегут. Зарплата у нас мизерная. Где же брать кадры? Когда еще наши собственные кадры вырастут! — У Стабиньша встает комок в горле, он говорит медленно, борясь с удушьем. — Знаешь ты, Валдис, какой процент преступлений раскрывается и сколько преступлений остается нераскрытыми? — Он взволнованно встает на ноги.

— Из ста преступлений раскрывается в среднем десять-пятнадцать, — осведомленно сообщает Розниекс.

— Э, друг, это чушь, официальные данные, предназначенные для дураков. А сколько преступлений остается незарегистрированными!

— Как этот так?

— Как, как… Наивный ты все же, Валдис. Прямолинейное мышление, честное слово. Во-первых, многие пострадавшие в полицию не заявляют. Не хотят связываться с полицией, — продолжает Стабиньш. — Считают это безнадежным делом. Другие боятся мести преступников и их друзей. Самое интересное, что многие потерпевшие обращаются за помощью не в полицию, а к мафиозным структурам. Нанимают за деньги телохранителей, мстителей из тех же команд рэкетиров и так обеспечивают себе безопасность, иногда так же возвращают себе кое-что из награбленных ценностей.

— Ну да, — печально тянет Розниекс. — Нанять таких парней — это могут себе позволить только богачи, а бедняки и пенсионеры, как всегда, беззащитны.

— Если хочешь знать, существует целая система, — пропускает мимо ушей «бедняков и пенсионеров» Стабиньш и продолжает свое: — Это крепкие ребята, которые не только охраняют, но и отнимают у воров награбленное. Но чаще всего такая команда выбивает деньги из должников, которые не желают платить, и возвращает владельцам. Они работают на процентах и зашибают деньгу. Эти ребята выполняют функцию суда. Волк — санитар леса!

— Что делать, — соглашается Розниекс. — Наши суды безнадежно зачахли по той же причине — кадры. Некому работать, да и законы, соответствующие нынешнему времени, тоже еще не приняты.

— Хаос, самый настоящий хаос! До каких же пор это будет продолжаться! — возмущается Стабиньш.

— До тех пор, Улдис, пока там, наверху, будут заниматься междуусобицами, пока не дадут полиции человеческую зарплату, на которую можно жить, не очистят кадры полиции от коррумпированных элементов и не перестанут кричать насчет русских неграждан. Другое дело — язык они обязаны изучить.

— Кто-то может счесть, что мы с тобой тут защищаем русских, — горько усмехнулся Стабиньш.

— Не русских мы защищаем, а своих кровных от их недомыслия, — раздельно говорит Розниекс. — Ведь больно за себя и за страну. А что происходит в экономике? Буквально то же самое, — перестает есть Розниекс, и на лице его гнев. Разорваны все связи! Никто нам не нужен! Сами себе хозяева! Пятьдесят лет только и делали, что интегрировались, пятьдесят лет нас заставляли идти в одной упряжке. Минск производил одни детали, Ленинград — другие, Киев — третьи, Урал — четвертые, а Рига, скажем, занималась сборкой и давала готовую продукцию. Интеграция! Это была не случайность, а продуманная система, которая позволяла держать республики в узде, командовать ими из центра. А теперь будем рвать связи. Не постепенно, а разом. Результат уже налицо — массовая безработица и нищета.

— Это и есть резерв преступности, — добавил Стабиньш.

— Вот так и живем, — грустно качает головой Розниекс. — Ссоримся, грыземся, деремся за портфели, гребем все под себя, а про экономику и благополучие людей никто не думает. — Он тяжело вздыхает. — Что-то мы с тобой толчем воду в ступе, как раньше на профсоюзном собрании, как будто от нас что-то зависит, как будто мы решаем дело.

— Значит, давно у нас не было случая поговорить по душам.

— Так оно и есть, Улдис. — Бланком протокола Розниекс вытирает руки и бросает бумагу в корзину. — Трудное сейчас время, просто необходимо выговориться, и хорошо еще, если есть добрый друг, на которого можно взвалить всю ношу. — Розниекс медленно завинчивает крышку термоса, складывает газету и, смяв ее, тоже бросает в корзину, потом поворачивается к Стабиньшу, который уже вынул из кейса уголовное дело и, послюнявив палец, его листает.

— Ну так давай сюда свое драгоценное дело, или уж стало жалко расставаться? Посмотрим, что там такое? — Он надевает очки на нос.

— Тут двойное убийство с попыткой затопить трупы в Мельничном озере.

— И ты хочешь всучить мне эту темную лошадку?

— Себе тоже. Нам придется вместе работать, так что от меня тебе тоже не отвертеться.

— А с чего это именно мне такая честь? — И вдруг, как старый охотник, чующий дичь, Розниекс жадно смотрит на папку в руках Стабиньша. Усталое сердце начинает быстрее биться. — А ну показывай! — В нем просыпается нетерпение.

Почувствовав его азарт, Стабиньш, немножко помедлив, говорит:

— А знаешь, кто убит?

— Не знаю!

— Насколько известно по первичным данным, возможно, это Владислав Стрижельский, по кличке Том, и его дама Ванда. Он один из самых квалифицированных домушников.

— И что из того? — Розниекс немного разочарован.

— То, что именно Том участвовал в ограблении квартиры Алексея Борзова, когда Борзова ранили, а его жену, австрийку Сильве-Генриетту, изнасиловали и задушили. Ты сам был у Борзова в больнице, и на твоих глазах он умер, — напоминает Стабиньш.

— Хм, интересно, — буркает Розниекс. — Борзов тогда отказался со мной говорить, это, сказал он, их собственные проблемы.

— Ну видишь, а ты не хотел брать это дело. Да, а где находится сейчас то, первое дело? — резко меняет тему Стабиньш.

— У Густсона в сейфе, — язвительно бурчит Розниекс. — Дело приостановлено как нераскрытое, он сидит на нем, как курица на яйцах.

— Оба дела надо сразу объединить и брать быка за рога, — решает Стабиньш. — Теперь мы всех этих мокрушников за уши вытащим на свет Божий. Теперь им кранты, решетка, а Бог даст — так и вышка. — Стабиньш вдруг прямо по-юношески встает и потягивается. В нем начинают бродить дрожжи старого оперативника, которые образуются в крови с момента раскрытия первого же дела, когда поймаешь негодяя, докажешь его вину — к удовлетворению потерпевшего. Но особое удовлетворение от своей удачи получает оперативник, и ему хочется ловить еще и еще. Тут тоже азарт — надо выследить, выждать, поймать, — сравнимый с игрой в рулетку, футболом, охотой или рыбалкой, и с шахматами, где надо сильно шевелить мозгами, если они, конечно, есть. Видимо, это не случайность, что во всем мире, несмотря на огромные трудности в работе, на большой риск, со своей профессией полицейские редко расстаются. И полицейский, который долго проработал, в глубине души до конца жизни остается полицейским.

Улдис кладет папку на стол. Полистав дело, Розниекс начинает читать протокол осмотра места происшествия. Палец его задерживается на фамилии следователя, составившего протокол, — Спрогис, Марис Спрогис. Он был на месте происшествия, следователь районной прокуратуры.

— Ты такого знаешь? — поднимает на Улдиса взгляд Розниекс.

— Видел тогда, на Мельничном озере, когда вместе пришлось осматривать трупы. Молодой, еще необстрелянный, но по первому впечатлению — парень толковый.

— Я тоже его видел, — припоминает Розниекс. — Послушай, этот парень ведь с самого начала в курсе дела, — размышляет Розниекс. — Может быть, взять его — молодые, свежие силы — в нашу стрелковую бригаду?

— О’кей, так тому и быть. — Стабиньш широким взмахом подает ему руку. — Все свои пожелания, запросы, заявки адресуй мне. И объяснения в полном объеме можешь требовать с меня в любое время дня и ночи. А я все, что удастся раскопать, буду носить тебе. Когда дело изучишь, позвони, я прибегу, и мы, как говорят наши клиенты, поработаем, покалякаем и капитально обмозгуем это дело.

Углубившись в чтение уголовного дела, Валдис ничего не ответил.