День уже клонился к вечеру, когда Эрика наконец проснулась. Проснулась и открыла свои зеленовато-серые глаза под темными тонкими бровями. Вставать не хотелось, да и нужды никакой не было. Она сбросила с себя легкое одеяло в нежно-розовом пододеяльнике и осталась совсем голой в своей кровати красного дерева, отделанной золотой инкрустацией. С удовлетворением оглядела свое стройное, красивое и пропорциональное тело, маленькие, дерзко торчащие кверху девичьи груди с твердыми темными сосками. Она медленно погладила ровно загорелую бархатную кожу на бедрах, живот, потом рука ее скользнула к поросшему золотистым пушком холмику между длинных стройных ног. Эрика потянулась и почувствовала во всем теле блаженную истому.

Ее наманикюренный пальчик скользнул в щель влагалища. Она повела ногой вверх и тихо застонала. В животе отозвалась приятная ноющая боль. Себя она любила больше, чем весь остальной мир. Наслаждалась своим телом и была довольна. Чаще всего ей никто другой не был нужен. Она с обожанием ласкала и баловала саму себя, хотя прекрасно сознавала свое обаяние и необычайный успех у представителей другого пола.

Она знала себе цену. Ни одного мужчину она никогда по-настоящему не любила, к одним была совершенно равнодушна, на других смотрела свысока, а от третьих ее просто тошнило. Были и такие, которые ей нравились, но не настолько, чтобы зажечь в ней настоящее чувство. С мужчинами ей нравилось играть, как играет кошка с мышью. Заманит в свои нежные сети и потом с аппетитом съест.

Такая она была, Эрика Пигачева, самобытно-яркая женщина, необычная, притягательная, самолюбивая и в то же время умная, коварная и злая. Такая она была. Может быть, потому, что жизнь часто ее обижала. Может, и потому, что часть жизни она провела в тюрьмах и научилась себя любить и за себя постоять. Там, в тюрьме, ее буйный темперамент заставил ее познать и лесбийскую любовь.

Удовлетворив себя, она не то задремала, не то впала в забытье, потом ушла в воспоминания о своем детстве, о прошлой своей жизни. Эрике стало себя жаль. Она была еще совсем маленькой девочкой, когда отец бороздил моря, а мать развлекалась в компаниях с мужчинами. Они приходили по одному, по двое, по трое и больше. Приходили и мамины друзья — тетя Вия, дядя Петер, дядя Оскар. Пили, слушали магнитолу, танцевали. Потом запирались в спальне. Там мама и тетя Вия пыхтели и стонали, а дяди кряхтели и хрипели. Иногда они запирались втроем, без дяди Петера, когда тот был в дымину пьян. Приходили и другие гости, которых Эрика плохо помнит. Напившись, мать забывала закрыть дверь спальни. Однажды мать в приливе страсти громко застонала и вскрикнула. Девочка испугалась, вбежала в комнату. Там дядя Петер, совсем голый, навалившись на маму, ее тискал. Эрика подбежала и ударила дядю Петера палкой по голому заду. Но никто и внимания не обратил на ребенка. Тогда Эрика забилась в угол и заплакала. Однако ничего плохого не случилось. Дядя Петер маму потом отпустил, и она увидала Эрику, поднялась с постели и, взяв девочку за руку, молча вывела из спальни, заперла изнутри дверь.

Когда пришла телеграмма, что домой едет папа, мать убрала квартиру и сдала в магазин бутылки. Тогда больше госта не появлялись. Мать пошла в парикмахерскую и вернулась оттуда очень красивая. В то утро она надела импортный костюм, дорогие украшения, привезенные ей отцом из-за границы, нарядила как куклу маленькую Эрику, повязала в волосы яркий бант, и они на машине поехали в морской порт встречать отца. Для девочки это был настоящий праздник. В порту стояло много судов. Большой белый корабль «Феликс Дзержинский» как раз швартовался. Этот корабль Эрика знала. На нем плавал отец. Он стоял на палубе и махал им рукой. Потом сошел вниз, схватил на руки маленькую Эрику, подкинул вверх, поймал и поцеловал. Потом обнял и поцеловал маму долго-долго. Эрике надоело ждать. Папа привез дочке много чудесных подарков, игрушек, одежды. Особенно полюбилась ей большая кукла, которая умела ходить и говорить «мама». Счастливые дни были! Втроем они пошли в кино «Пионер» смотреть детские фильмы, поехали в Межапарк, гуляли во зоосаду, посещали аттракционы. Эрика ездила на пони, каталась на карусели. В другой день они поехали в Юрмалу, побывали в Луна-парке, обедали в детском ресторане «Ку-ка-ре-ку», катались по Лиелупе на лодке и на катамаране по морю. Фотографировались. Ели мороженое. Прекрасная была жизнь… Кадр за кадром, как в многосерийном фильме, видела Эрика свое детство, свою жизнь. У нее сжалось сердце. С отъездом отца все хорошее кончалось и начиналось плохое.

— Зачем тебе все время ходить в море? — спросила однажды маленькая Эрика. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, останься со мной.

Больше она ничего не сказала, вспомнив, что мать строго приказала молчать.

Отец пристально посмотрел в глаза дочери, но расспрашивать не стал.

Как только отец уехал, снова явилась тетя Вия. Они с матерью нарядились и ушли. А Эрике велели ложиться спать. Ночью девочка проснулась от шума: громкие голоса, смех, и снова играла музыка, какие-то дяденьки говорили на незнакомом языке. Это повторялось часто.

Когда маленькая Эрика пошла в школу, ей никогда не удавалось выспаться, и это мешало учебе. Вскоре у нее открылся странный интерес к мальчикам ее класса. Ей очень нравился Ояр. Хотелось его обнять, поцеловать, пощупать, что у него в брюках. Шепчась с девочками, Эрика вскоре узнала много интересного. Однажды после уроков Ояр пригласил ее к себе домой. Пошел с ними и Вилнис. Когда дети посмотрели телевизионную передачу, Эрика вдруг спросила: «Что вам больше нравится — лодка или весла?» В глазах мальчиков было недоумение. «А у меня лодка, — продолжала она. — Хотите посмотреть?» Она быстро залезла под кровать. Мальчики — за ней. Под кроватью девочка легла навзничь и спустила трусы. Мальчики полапали ее и быстро вылезли. «А теперь покажите свои весла!» — настаивала Эрика. Ей тогда было всего восемь лет…

Где-то внизу скрипнули автомобильные тормоза, громко залаяла собака. Эрика жила в новом районе, на шестом этаже девятиэтажного дома, в изящно, со вкусом обставленной двухкомнатной квартире. Жила одна. Не было у нее ни родственников, ни друзей. Она ни в ком не нуждалась. Вдруг ей стало прохладно и неуютно. Она повыше натянула одеяло, легла на бок, свернулась клубком, так что колени чуть не касались подбородка, и продолжала вспоминать.

Случилось это сразу после очередного папиного отъезда. Корабль в тот день почему-то в море не ушел. Вечером, когда мамина компания была уже сильно во хмелю и не давала маленькой Эрике спать, раздался резкий звонок в дверь. Никто и ухом не повел. Опять звонок, потом настойчивей. Эрике стало страшно, она забилась с головой под одеяло. Потом стали колотить в дверь. Гомон в спальне затих. Мать подошла к входной двери.

— Кто там колошматит среди ночи?

За дверью раздался голос отца:

— Открой, Илга, — по-хорошему открой, не то дверь ломать буду!

— Не открою, — пьяным голосом отрезала мать. — А если ломать будешь, покличу соседей! — И ушла от двери.

В спальне зашептались. «С шестого этажа не выпрыгнешь!» — услыхала Эрика чей-то голос.

В дверь грохали, видно, каким-то тяжелым предметом. Эрика выскочила из кровати, подбежала к двери.

— Папа, не ломай дверь, я открою!

Прежде чем подоспела мать, дверь уже была открыта. Она успела лишь схватить девочку за волосы, но от удара в лицо упала навзничь.

Воспользовавшись замешательством, гости улизнули.

Отец ворвался в спальню.

— Это мои товарищи с работы! — оправдывалась мать.

— Ах, с работы?! — показал отец на взвороченные постели, — значит, с работы!

Он подошел к матери, сорвал с нее пеньюар. Она была совсем голая. Он снова ее ударил.

— И все это ты делаешь при ребенке, проститутка, дрянь, потаскуха!

— Она не твоя дочь, только моя! — возразила мать.

— И что из того? Она ребенок!

«Не твоя дочь, — эти слова ударили Эрику точно обухом по голове. — Не твоя дочь, только моя, не твоя, только моя…» — тикало у нее в мозгу, как будильник на кухне.

Мать с истерическим плачем хлопнулась на кровать. Потом вдруг вскочила и, голая, с криком бросилась к отцу. Тот ее отшвырнул снова в постель. Снял со шкафа дорожную сумку и стал укладывать свои вещи. Эрику бил озноб, она большими глазами смотрела то на отца, то на мать.

Когда вещи были уложены, Эрика подбежала к отцу.

— Папа, возьми меня с собой. Я не могу тут жить, возьми меня! — и заплакала.

Отец взял ее на руки и поцеловал.

— Сейчас нет, — сказал он, — не могу. Брать на корабль детей не разрешают. Когда приеду в отпуск, заберу тебя. Потерпи, детка! Все будет хорошо!

Хлопнула дверь, внизу фыркнула машина и уехала. Больше никогда Эрика отца не видела. Впоследствии она узнала, что он остался за границей.

Всю ночь она проплакала. Мать из спальни так и не вышла. С тех пор дядя Петер и тетя Вия больше не появлялись. Зато приходили другие дяденьки, а иногда и тети. И все вошло в прежнюю колею. Выпивали, пели, шумели, потом стонали и кряхтели. Чуть не каждую ночь и до самого утра.

На работу мать больше не ходила. Днем спала, о дочери не заботилась, еду не готовила, комнаты не убирала. Маленькой Эрике нечего было есть. Питалась она объедками со стола после очередной попойки. Вскоре и объедков не стало. Дяди и тети приходили теперь какие-то обшарпанные, оборванные, несло от них водкой и еще чем-то. Приносили бутылки — больше ничего. Холодильник мама куда-то увезла, в кладовке было пусто. Всякий раз после попойки Эрика собирала пустые бутылки, сдавала и покупала себе хлеб. Но бывало и так, что, проснувшись, мама начинала искать, чего бы поесть. Находила дочкин хлеб и съедала. Эрика больше не ходила в школу — нечего было надеть. Она теперь ходила по дворам и на стадион, где валялось много пустых бутылок.

Раз как-то ночью, когда в спальне была очередная попойка, к Эрикиной кровати подошел плечистый мужчина. Он сорвал с нее одеяло и прорычал:

— Ты меня слушай, крысенок, а то задушу, поняла, вот этими самыми, — и он поднес к ее глазам широкие ладони с короткими пальцами. Эти ладони остались в памяти Эрики на всю жизнь.

Потом раздвинул ей ножки, встал на колени и принялся лизать языком ее писю. Эрике очень захотелось писать. Но она боялась. Потом дядя на Эрику навалился. Ей было тяжело, нечем дышать. Что-то твердое дядька пихал ей в живот. Живот болел все сильнее, так сильно, что было уже невмочь. Она кричала от боли и страха, но мама не пришла на помощь. Она не слышала, а может быть, и слышала. Эрика потеряла сознание…

Когда очнулась, она лежала вся в крови. У нее болело все тело. Она не могла подняться. Весь день она пролежала на спине, и никто к ней не подошел. Она с трудом поднялась только на другое утро, оделась и, шатаясь, пошла на стадион за бутылками. На столе ни одной не было, наверно, сами унесли.

Через несколько дней пришел тот самый дядька и сказал: «Ну, крысенок, жив-здоров? Сегодня опять сделаем „шток“». Он прошел в другую комнату, поставил на стол две бутылки и сел. Эрика тихонько взяла пальтецо и выскользнула за дверь. Она пошла на стадион. Но там никого не было, и бутылок тоже не было. На улице было холодно. Тогда она двинулась на железнодорожный вокзал, слонялась у буфетов, где продают еду и питье, просила хлеба, но чаще как собачонка жалобно смотрела на людей голодными глазами, когда те ели. Изредка ей кое-что подавали. Кто хлеб, кто монетку. Однажды толстый дяденька дал целых два рубля. Эрика зорко следила — не останется ли что-то на тарелке, хотя бы откусанный хлеб или другая еда. Тут надо было успеть до того, как уборщица соберет посуду. Она Эрику ругала и гнала. Другая уборщица была более доброй. Она разрешала есть и даже, бывало, приносила девочке с кухни каши или картошки.

На вокзале она познакомилась с подростками, и они приняли ее в свою компанию. Один из них был самым старшим — командир. Ночью они проходили через зал ожидания, высматривая у спящих пассажиров, что плохо лежит, и крали. Старший, по имени Федя, собирал у компании вещи, сумки, чемоданы, рюкзаки и уносил. На следующий день он на перроне за кафе делил с ними деньги.

Жизнь у нее стала теперь веселее, не приходилось клянчить кусок хлеба и есть объедки. У нее были свои деньги, и можно было купить съестное.

Федя был красивый мальчик, чернявый, мускулистый. Правда, косоглазый, но это ничего. Эрике он очень понравился. Однажды вечером он пригласил Эрику, как он выразился, «даму», поужинать. Они сидели в буфете за столиком, ели пирожные и пили лимонад, а Федя втихую под столом подлил в стаканы водку. Эрика первый раз в жизни опьянела. Федя отвел ее на чердак одного дома. Там он Эрику целовал и сделал с ней то же, что чужой дядька. Но теперь было не так больно. И писать не хотелось. Ей нравилось, что Федя ее все время целовал. Так они побывали на чердаке еще три раза, и ей это понравилось. Но потом он Эрику на чердак больше не звал. Как-то вечером она увидела, что Федя сидит за столиком в кафе с Зиной, девочкой, которая пришла на вокзал позже, после Эрики. Эрика сильно разозлилась. Подбежала к столику и стала Зину колотить. Та закричала. Сбежались люди. Федя схватил Зину за руку, и они скрылись в толпе, а Эрику молодая женщина и подбежавший милиционер отвели в железнодорожную милицию.

Эрику долго расспрашивали. Она рассказала, что у нее нет ни отца, ни матери и ей негде жить. Ее отправили в детский приемник-распределитель, а оттуда — в детский дом.

Эрике понравилось жить в детском доме. Там было очень весело. Много ребят. Эрику зачислили в среднюю группу. Кровать ее была в большой спальне у окна. Столы в столовой — длинные, и кормили сытно, вкусно. После еды все вставали и хором кричали «спасибо». И все смеялись. Ребята всюду ходили строем, по двое взявшись за руки. Утром все ходили в школу, а после обеда под присмотром воспитательницы делали уроки. Вечером в большом зале учительница музыки играла на пианино, и дети пели пионерские песни. Все ребята были в одинаковой серой форме.

Воспитательницу Эрики звали тоже Эрика — Эрика Яновна. Совсем молодая и очень красивая. Всегда с доброй улыбкой, иногда она гладила светловолосую головку Эрики. Девочке до того нравилось жить в детском доме, что будь ее воля — осталась бы там навсегда. Но однажды зимним вечером в спальню девочек вошла директор — старая дама в темных очках. Ее дети очень боялись. Вместе с директором — мужчина и женщина. Он — коренастый, невысокого роста, лысый; она — сухощавая, длинная. Директор велела девочкам выстроиться у стены, и пришельцы стали их разглядывать, как разглядывают при покупке лошадей. Эрика однажды видела, как это делается. Осмотрели руки, велели раздеться, смотрели тело, зубы. Потом велели прочесть стишок, решить пример на счет. Эрика легко со всем справилась.

И пара остановилась возле нее.

— Хорошенькая девочка, — сказала женщина.

— Откуда? — спросил мужчина.

— Из распределителя, — отвечала директор.

— Есть у нее родители, которые могли бы возражать, предъявить претензии?

— Нет, никого у нее нет.

— Ну что ж, берем? — повернулся мужчина к женщине.

Та согласно кивнула и только тогда обратилась к Эрике:

— Как тебя зовут, девочка?

— Эрика, — прошептала она севшим от волнения голосом.

— Хочешь ты пойти к нам жить?

Эрика запнулась. Не знала, что сказать.

— Не знаю, — робко пискнула она, как цыпленок, и сама не узнала свой голос.

— Она пойдет к нам жить, — самоуверенно заявил мужчина, и они вдвоем с директором ушли. Женщина взяла Эрику за руку и посадила рядом с собой на кровать.

— У нас тебе будет хорошо, — сказала она и вопросительно посмотрела девочке в глаза. — Не бойся, ты теперь будешь нашей дочкой. Других детей у нас нет.

«Почему?» — хотелось спросить Эрике, но она промолчала. Ей очень не хотелось расставаться с детским домом и с ребятами.

С того дня у нее началась совсем другая жизнь. Она была красиво, но скромно одета. В школу ее возили на машине, из школы домой тоже. Одноклассницы завидовали ей, единственной дочери секретаря райкома партии. Дома были строгие порядки. Отец написал по пунктам — что можно делать и чего нельзя. Когда Эрика как-то привела с собой в дом одноклассницу, отец долго ее расспрашивал — как та учится, чем занимаются ее родители. А когда девочка ушла, наказал Эрике с этой девочкой не дружить. Потом отец пошел в школу и принес лист бумаги с именами и фамилиями девочек, с которыми Эрике следует подружиться, но именно эти девочки ей не нравились — туповатые, зазнайки, которым учительница ни за что ставила хорошие отметки.

Эрика записалась в школьный драмкружок. У нее способности, сказала руководительница. Эрика занималась спортом, плаванием. С большой охотой. Мать купила ей щенка терьера. Девочка его любила, воспитывала. Раз ее одноклассница, из тех, с которыми ей запрещали дружить, но которая Эрике по-настоящему нравилась, пригласила ее к себе. Родители ее были простые душевные люди. Шофер отца прождал Эрику у школы целый час. Когда она вернулась, отец ее нещадно выпорол и предупредил — чтобы это было в последний раз. Но Эрика заупрямилась. В следующий раз, когда она пришла от той же подружки, отец запер дверь на задвижку и не пустил ее в дом. Мать плакала, а Эрика мерзла за дверью почти до утра. Ночью, когда отец спал, мать тихо открыла дверь и впустила ее в комнату. За какой-то другой проступок отец запретил ей ходить в драмкружок, а еще за какой-то забрал из спортивной школы. Потом отнял и собаку. Эрика все чаще упрямилась и поступала по-своему. Зрела вражда. Отец ее бил, кричал: «Дочь проститутки!», «Яблоко от яблони недалеко падает!» В школу она теперь ходила нерегулярно. Не на машине ездила, пешком. Идти из школы домой не хотелось, и она задерживалась у подружек.

Точку в этом деле поставил случай. Во дворе, где жила Анита — ее лучшая подруга, жила одна старушка. Как-то раз Анита пригласила Эрику навестить старушку. «Там очень интересно», — сказала она.

Эрика пошла. Там и правда было что посмотреть. На стене в комнате висела икона, и несколько женщин, стоя на коленях, молились. Анита тоже встала на колени и потянула за собой Эрику. После молитвы Анита подвела Эрику к хозяйке, которая ее перекрестила. Потом стала тихо рассказывать про Бога, Деву Марию и Божьего Сына Иисуса Христа. Эрика слушала внимательно. Она никогда об этом раньше не слыхала. Старушка велела никому ничего не говорить — ни дома, ни, упаси Бог, в школе. Но если в классе есть дети, которым можно довериться, то пусть приходят на молебен.

Пришли еще две девочки и один мальчик. Те сказали еще нескольким. Среди них — одна девочка из тогдашнего отцова списка. Все стало известно в школе. Собрали большое собрание. Пришел отец и родители еще нескольких учеников. И отец в присутствии всех школьников сорвал с Эрики и других ребят пионерские галстуки. Кричал: религия — опиум для народа, он искоренит это вражеское гнездо, в школе нет никакого политического воспитания. После чего директора школы сняли, учительницу выгнали, а старушка со двора исчезла, никто ее больше не видел.

Эрике было стыдно идти в школу. Она сбежала из дома и жила у той самой подружки. Родители ее приняли. Как-то вечером пришла мать. Она долго разговаривала с родителями Аниты. И они вместе уговорили Эрику вернуться домой и ходить в школу. Она согласилась. Но теперь она стала совсем другой. Ее больше не интересовала школа. Она больше не участвовала в драмкружке и не ходила на плавание. Отец ее больше не лупил, но с ней и не разговаривал, только шипел. Она стала открыто интересоваться мальчиками. Но теперь уж не ровесниками или одноклассниками, а подростками с соседних дворов. Научилась курить, а также выпивать с мальчиками. В подвале одного из домов у них был штаб. Они там собирались, сидели на двух старых диванах, курили, выпивали и обсуждали свои дела: как забраться в тот или иной подвал и украсть варенья и соленья, где взломать киоск и унести водку, шоколад и прочее. Однажды в подвал гурьбой ворвались ребята с другой улицы — свести счеты. Их было больше, они избили мальчишек, отняли все запасы, Эрику и еще одну девочку изнасиловали. Эрика не кричала, не сопротивлялась. Это бы не помогло. Однако после этого случая она выбрала себе одного из мальчиков и стала с ним регулярно спать.

Хотя Эрика была младше других, она вскоре стала признанным вожаком подростков. Она не забыла случая с молебном и инцидента в школе. Богу она больше не молилась. Если Бог тогда их не защитил, то отец прав — Бога нет. Или же Он вовсе не так справедлив, как говорила о нем старушка. Но Эрика отомстила. Ей удалось узнать, кто из девочек их класса их выдал — дочь заместителя председателя исполкома. Эрика собрала старших подростков. Сначала они угнали машину. Подкараулили ту девчонку недалеко от школы. Эрика заманила ее в машину — поговорить. И вместе с тремя подростками увезли на окраину города, где огороды. Там в садовом домике, угрожая ножом, Эрика заставила ее догола раздеться, и подростки по очереди ее изнасиловали, насиловали на разный манер и при этом издевались. Больше всех издевалась Эрика, во время изнасилования жгла девочке пальцы ног горящими обоями, колола ей иголкой в зад и в грудь, давала пощечины, била. Девочке грозили смертью, если она их выдаст. Но когда она поздно вечером вернулась домой совершенно истерзанная, родители обо всем дознались и тут же сообщили прокурору. Приемный отец Эрики тогда уже в райкоме не работал, а был директором небольшого завода.

Подростков и Эрику судили за групповое изнасилование. Ее признали организатором. Приговор был суровым. То была ее первая судимость. Потом следовало еще несколько. В местах заключения она постигла все лагерные премудрости. Научилась за себя постоять и заняла прочное место среди зэков-женщин. Когда Эрика последний раз вышла из тюрьмы, она была вором в законе и признанным главарем воровской банды. Она была умной, сметливой, хитрой и беспощадной. Ее отличала способность к логическому мышлению, умение придумать необычный план кражи и ограбления, она умела наперед просчитать ходы, знала, как все сделать, чтобы не попасться, ее фантазия была неисчерпаема. Она действовала по вдохновению, не считаясь ни с кем и ни с чем. Она была очаровательной женщиной. Лицо ее меняло выражение, как меняют цвет огни светофора. Оно было то озорное и кокетливое, то злое и беспощадное. Только доброты, сочувствия, любви на этом миловидном личике не бывало. Порой в нем сквозило что-то хищное, циничное, что заставляло быть осторожным…

Еще раз позабавившись сама с собой, она встала с кровати и подошла к большому зеркалу в раме красного дерева. Из зеркала на нее смотрела весьма своеобразная красивая женщина. Эрика была собой довольна. Она медленно прошла в отделанную цветной плиткой ванную комнату, где долго давала теплым струям душа гладить и пощипывать ее смуглую нежную кожу.

Вдруг зазвонил телефон. Эрика грязно выругалась, накинула на плечи махровый халат, вышла из ванной и схватила с ночного столика телефонный аппарат.

— Послушай, Красотка! — бесцеремонно проскрипел в трубке низкий старческий голос Эглона. — Ты сделаешь, как я скажу. Поняла? — не давал он ей возразить. — Сегодня вечером у нас сходка, кое-что надо обсудить, обмозговать. Том предатель, сука он, двурушник! Теперь это ясно, как день. И кое-что новое добавилось! Пора действовать. Поняла, красотка? Придешь, как всегда, на старое место! — И в трубке раздалось: пи-пи-пи…

Эрика сочно пустила трехэтажным матом и с силой швырнула телефон на ковер с мягким ворсом.