На табуретке у окна стоит тарелка с двумя пирожными, двумя плодами киви и дымятся две чашки кофе. Комната пустая, голая. Мебель уже вывезли и прочие вещи тоже. Они сидят друг против друга и молчат. Это последняя встреча. Они знают, что никогда больше в этой жизни не увидятся. Они уже не молоды. Их жизнь позади. Ирена уезжает навсегда. Ее муж уже уехал. Ей остается только собрать дорожную сумку. Билет в кармане. Она не просит Улдиса проводить ее на поезд.

— Не нужно. Это лишнее, — говорит она. Ирена была молодостью Улдиса Стабиньша и его подругой несколько трудных лет. Много у них было хорошего, очень хорошего и не очень. Потом они расстались. Расстались без упреков, без слез, без громких фраз. Эта женщина его любила, любила по-настоящему, самоотверженно, и была готова для него на все. Сейчас она не может уехать, не простившись. Это было вовсе не просто, но она его разыскала и позвонила.

Перед ним сидит женщина в годах, седая, много пережившая, просто одетая, с коротко стриженными волосами. Только в серых глазах за толстыми стеклами очков блестит былое озорство, Улдису так хорошо знакомое. Да, это она — Ирена. Они не говорят о прошлом. Они его прекрасно помнят. Не говорят и о будущем. Его у них уже не будет. Они молчат. Так лучше.

— Уже пора! — поднимается Ирена.

Пора! Встает и Улдис. Ирена к нему подходит. Он ее обнимает, они целуются. Это последний поцелуй. Нежный и горький, без страсти. Они не обмениваются адресами и телефонами.

— Это ни к чему, — сказала Ирена.

Она провожает его до двери. Он, не оглядываясь, спускается по лестнице. Потом поворачивает голову. Ирена стоит в дверях. И вдруг с грустной улыбкой говорит:

— Марите — твоя дочь, а не Валентина. Я так хотела.

Улдис не сразу понимает смысл ее слов. Потом круто поворачивается и взбегает по лестнице. Но она накидывает на дверь цепочку.

— Не надо, — так же грустно говорит она, — не надо. Какое это теперь имеет значение. Марите отсюда далеко, и ей незачем это знать.

Улдис медленно поворачивается и уходит. В памяти встают дни молодости: он — франтоватый старший лейтенант милиции с улыбчивым девичьим лицом, и она, Ирена, — два года отсидев в тюрьме, она пришла к нему. Ей негде было жить, квартиру забрали. Такой был тогда закон. Через одного знакомого Улдис устроил ее на работу в Риге, с общежитием.

Работа была тяжелой, физической, но работала она хорошо. Со временем стала учетчицей, нормировщицей, потом перешла в технический контроль. Ей дали маленькую комнатушку. Когда Ирена устроилась, она приехала в Пиекрастес и явилась к Улдису на работу.

Он был удивлен. Ирена пригласила его к себе в гости. Он пытался отговориться тем, что в Риге бывает очень редко. Но она настойчиво просила. Он обещал, но не приехал. И все же что-то его смущало, не давало покоя. Он старался себя от поездки отговорить. Однако Ирена позвонила, и они договорились о встрече. В одно из воскресений она встретила его на рижском вокзале. Они поехали в Межапарк, катались на карусели, потом на лодке по Киш-озеру, ели мороженое и оба были счастливы. Они забыли обо всем, о том, что Улдис милиционер, а она сидела в тюрьме. Уже вечером, когда Улдис собирался ехать домой в Пиекрастес, Ирена сказала:

— Куда торопиться, тебя ведь не ждут жена и дети. И дома, наверное, как у всякого холостяка, нечего есть.

Он попробовал отказаться. Ирена смеялась:

— Боишься прийти домой к преступнице… Не дай Бог кто увидит, тогда погоны долой и на Седское болото торф копать!

Улдис тоже смеялся и отвечал, что может работать трактористом или сельским рабочим. Начинал ведь он в деревне. Но слово «боишься» задело его за живое.

Комната у нее была маленькая — кровать, столик, две табуретки и белый шкафчик. Очень чисто, прибрано. В вазе на столике свежие цветы. Ему стало неловко.

— Я же цветы тебе не принес, — расстраивался он. — Вот дубина!

— В следующий раз, — она равнодушно махнула рукой. — А сейчас, так и быть, простим.

— А если следующего раза не будет? — вырвалось у него.

Она как-то странно на него посмотрела, но ничего не сказала. Накрыла на стол и подала горячий ужин.

— Ого, — посмеялся Улдис, — ты живешь не по средствам! Давно я не сиживал за таким знатным ужином. — Он ел с аппетитом.

— Ну нет, — отвечала она, закусывая, — только на честно заработанные деньги, — и показала свои мозолистые руки. Потом вдруг стала серьезной: — Ты помнишь, Улдис, то утро, когда я пришла к тебе с повинной? И помнишь, что я тогда сказала?

— Само собой, помню, — подтвердил он. — Ты сказала: «Не считайте меня окончательно испорченной, неисправимой, пропащей…»

— И еще, — продолжала Ирена. — «Мне не безразлично, что вы обо мне думаете». Мне и теперь не безразлично, что ты обо мне думаешь. Больше того — я влюбилась в тебя сразу, когда ты пришел в магазин расследовать уголовное дело Зале. Не могла забыть тебя и в тюрьме. В лагере ты был для меня светом в окошке, моим спасением. Твой образ давал мне силы вынести весь тот ужас, какой я пережила в лагере, — она села на кровать и, сцепив пальцы, смотрела на него с тоской. — Это не каприз, Улдис, не прихоть. Я не могу без тебя. Понимаю, что ты не вправе путаться с женщиной, которая была в заключении. Но я ничего не прошу, мне ничего от тебя не нужно. Если хочешь, можешь сейчас уйти. Если желаешь, мы никогда больше не будем встречаться. Я выдержу. Я много всего выдержала. Но если хочешь, останься у меня. Я тебя люблю. И ничего не могу с собой поделать. Ты моя первая настоящая любовь. Знаю, что я тебе не пара и на семейное счастье рассчитывать не могу. Я никогда не встану на твоем пути: знаю, что работа для тебя все, что в ней твоя жизнь…

Воцарилось молчание.

Улдис встал и надел пиджак.

— Ты мне вовсе не безразлична, — признался он. — Но я не хочу портить тебе жизнь. Ты выйдешь замуж и будешь счастлива. А меня забудешь.

Он медленно шагнул к двери.

Ирена смотрела на него такими глазами, что он не выдержал. Вернулся и подошел к ней. Ирена встала, обняла его.

— Нет, милый, не уходи! — шептала она. — Тебе нельзя от меня уходить. Я не хочу тебя потерять. И никому тебя не отдам!

У него больше не было сил бороться с собой. Он стал горячо ее целовать. Она отвечала с такой страстью, что комната поплыла у него перед глазами.

* * *

Три года он каждое воскресенье ездил к Ирене в Ригу. Ее перевели в контору бухгалтером. Она училась, увы — не на юриста: с судимостью ее не взяли. За ней стал ухаживать симпатичный инженер и сделал ей предложение. Она ответила, что подумает. Поделилась с Улдисом. Тот не знал, что сказать. Потерять ее он не хотел, однако понимал, что когда-то все равно конец будет. И посоветовал ей выйти замуж — будет нормальная семья, дети. После свадьбы они еще несколько раз встретились, и каждый раз называли эту встречу последней, прощальной. Встречи были горькими. Они оба понимали, что допустили ошибку — не надо было Ирене выходить замуж. Но где же выход? Тогда Ирена сказал, что ждет ребенка, что муж очень хочет ребенка и продолжать им встречаться — грех. Она пригласила Улдиса к себе домой. Мужу было известно ее прошлое, и она познакомила Улдиса с мужем. Они друг другу понравились, и это решило все. На том все и кончилось.

Улдис так и не женился. Ни одна женщина не нравилась ему так, как Ирена. Ни одной такой не встретил, даже чуточку похожей…

* * *

Глубоко задумавшись, Улдис Стабиньш не замечает, что пришел к Полицейскому управлению. Вдруг кто-то сзади мягко берет его под руку. Вздрогнув, Стабиньш приходит в себя. Елена!

— Я вас искала, шеф!

— Давно не видели?

Она отнимает руку и серьезно на него смотрит.

— Да, и это. К тому же есть интересные новости.

— А именно? — Он останавливается.

— Силав выпустил Калачникова!

— Странно. А почему?

— В постановлении он пишет, что нет достаточных доказательств вины. Калачников не знал, что произошло ограбление. А в своем рапорте начальству Силав пишет, что хочет взять его под наблюдение, чтобы выследить сообщников Калачникова.

— Возможно, и так, — пожал плечами Стабиньш. — Поднимемся ко мне наверх, Елена, поговорим.

Они входят в его кабинет, и Елена кладет на стол ксерокопии обоих документов. Он садится на свой стул и, надев очки, читает.

— Возможно, не так уж плохо придумано, — немного погодя замечает он.

Елена другого мнения:

— Плохо, шеф, очень плохо. Калачников прожженный тип, четыре раза судим за ограбление и за убийство тоже. Никого Силав не выследит. Это миф, легенда. Калачников ляжет на дно. А до этого предупредит остальных, вконец спутает наши карты, и больше того — я чувствую, он сотворит что-то страшное.

— М-да, — протяжно говорит Стабиньш, — запахло паленым, дело совсем не такое простое, как казалось вначале. Видимо, вы все так же правы, нельзя было выпускать Калачникова.

Елена садится.

— Мне все это не нравится, не нравится подход Силава и его действия.

— Хм. И что вы предлагаете?

Она пожимает плечами.

— Не знаю, шеф, честное слово, не знаю! Только чувствую, что у Силава это дело надо забрать. Ведь он занимается квартирными кражами, а мы тут имеем дело с убийством и изнасилованием.

— И ограблением квартиры тоже, — уточняет Стабиньш.

— И все же наши козыри больше. Скажите своему другу Розниексу, пусть он быстрей примет целиком это дело в свое производство. Мы поможем раскрыть преступление.

— Решает не Розниекс. Начальство может отдать дело и другому следователю.

— Не думаю. Он — самый сильный. А мы что будем делать, с чего начнем?

— Послушайте, Елена, меня, кажется, осенило.

— Ну-ну, шеф, выкладывайте!

— Вы помните того человека, которого мы видели на экране, — маленького роста, светловолосый, с неестественно согнутой рукой?

— Квартирный вор, и что?

— Это Юрий Пакалн, по кличке Карлик, — продолжает Стабиньш. — Я его хорошо знаю. Он один из моих крестников и не откажется со мной поговорить.

— Он ваш агент? — заинтересованно спрашивает Елена.

— Никоим образом. Однако для нас это важно. Он не участвовал в последнем ограблении квартиры — со стрельбой, изнасилованием. Это что-нибудь да значит, — задумчиво заключает Стабиньш.

— Значит, — соглашается Елена. — Значит, что он квартирный вор в законе, поэтому не признает мокрые дела и изнасилование. И что из того? Эти стучать никогда не будут. Так что надежды совсем мало.

— Все это я знаю. Но Карлик не простой неотесанный вор. Он одаренный, умный и интеллигентный. Даже ничего нам не сообщая, он может сказать очень многое.

— Ну-ну, только вряд ли. Не верю я никому из этой компании.

— Попробуем. Попытка не пытка, — задумчиво говорит Стабиньш.

— Оптимист вы, шеф! Никто из них для нас и пальцем не пошевелит, если как следует не прижать хвост или не будет от этого большой выгоды. Счеты между собой они сводят сами. Что вы замыслили с этим зэком, шеф? На какой вы его поймали крючок? Карты на стол!

— Увы! — ни на какой, — медленно говорит Стабиньш. — У нас с ним просто обоюдная симпатия.

— Симпатия? Это интересно.

— Было это давно… Карлик попался тогда после признания своего подельника. Юрий понял, что запираться бессмысленно, безнадежно. Он рассказал все о своих преступлениях, но никого другого не выдал. Я спросил, что у него с рукой, и Юрий ответил: «Моя жизнь — это моя жизнь, и никому до нее нет дела. Моя биография — это мой крест, мое копье и мой щит…» Уже тогда я заметил в нем то, чего не встретишь у воров: хороший язык, ум, интеллигентность, способность к логическому мышлению. В его глазах я не увидел ни страха, ни отчаяния, ни злости и наглости, присущих всем преступникам. В них была только грусть. Я решил узнать об этом парне как можно больше. Запросил с места заключения личное дело. Не поленился даже съездить и поговорить с администрацией и кое с кем из Юриных родственников.

— Вы филантроп, шеф! — восклицает Елена. — Я в вас такого прежде не замечала.

Он настолько увлекся, что на ее реплику не обращает внимания.

— Разговор с Юрием у нас был с глазу на глаз, — продолжает Стабиньш. — Не в тюрьме, конечно, и не в моем рабочем кабинете. Я забрал его из тюрьмы и привез к себе домой. Взял под свою личную ответственность, без конвоя. Как бы для того, чтобы провести следственный эксперимент и другие оперативные мероприятия. Дома приготовил ужин. Выпить он категорически отказался. Так мы и сидели уютно за столом и говорили про жизнь.

— Послушайте, шеф, ведь для вас это был ужасный риск, к тому же двойной. Во-первых, что бы с вами было, если бы ваш Юрий сбежал? Во-вторых — не дай Бог, об этом узнал бы кто-то из начальства, — взволнованно говорит Елена. Она в восторге от решения своего начальника.

— Вначале Юрий чувствовал себя скверно — как пойманный зверек в непривычной обстановке, — продолжает свой рассказ Стабиньш. — Стеснительный был, пугливый, потом пообвык. Я показал ему свою довольно большую библиотеку. Он проявил интерес к книгам, особенно по искусству. Есть у меня дома и небольшая коллекция репродукций, кое-что из латышской, русской, голландской, французской живописи, но совсем немного. Он говорил об искусстве, я бы сказал, довольно профессионально, как знаток. Я был просто поражен. Мы просидели весь вечер за интересным разговором. Я оставил Юрия у себя на ночь. Это его очень удивило…

— И меня тоже! — вставляет Елена. — А если бы он все же ночью сбежал?

— Не сбежал бы, я был уверен.

— Это уж просто самоуверенность! Я бы не рискнула.

— Вы — нет. В особенности потому, что вы женщина, — подпускает легкую шпильку Стабиньш. — Юрий не из тех, кто может обмануть. Тем более того, кто ему однажды поверил. Поздно вечером, когда мы оба были в постелях, Юрий Пакалн рассказал мне печальную историю своей жизни. Я в тот раз постарался, чтобы дело расследовали объективно и всесторонне. Чтобы был вдумчивый следователь.

— И это был Розниекс?

— Нет. Дело пошло в район. Но свое обещание я выполнил. Нашел и хорошего адвоката. Юрию дали минимальный срок. Он решил покончить с прошлым. На беду, объявились старые дружки… Юрий был им нужен, как говорится, живой или мертвый…

— Интересно, — снова перебивает его Елена. — Какова же его история? — Она достает из сумочки сигареты, вытряхивает одну и закуривает, приготовившись слушать.

Тут неожиданно дверь распахивается, и в кабинет врывается подполковник Силав при полном параде.

— Что это такое! — раздраженно кричит он. — Кто в конце-то концов будет заниматься этой последней квартирной кражей? Ты или я? — Присутствие Елены он игнорирует. — Мои люди работают, проводят оперативные мероприятия, уже напали на след, а ты вмешиваешься, хочешь все запутать! — Он выкрикивает все это залпом, не давая и слова вставить, и, широко расставив ноги, останавливается посреди кабинета.

— Постой! — поднимает руку Стабиньш. — Чего шумишь, какая муха тебя укусила?

— А такая — зачем ты приделал хвост Калачникову? — не унимается Силав.

— Какой хвост? — не понимает Стабиньш.

Елена медленно встает со стула.

— Это сделала я — чтобы они еще кого-нибудь не укокошили, — она совершенно спокойна.

— Ах, вон что! Я сейчас же доложу начальству. Я… Я вам покажу, как вмешиваться в дела другого отдела!

Он выскакивает за дверь так же стремительно, как влетел.

Стабиньш с Еленой обмениваются многозначительными взглядами.