Я пришел в себя в доме на берегу моря.

Меня разбудил отдаленный ритмично повторяющийся рокот, похожий на дыхание великана.

Я огляделся. Незнакомая комната со снежно-белыми стенами и небольшими окнами, в которых вместо стекол были вставлены, как мне показалось, перламутровые пластинки.

В соседней комнате послышались шаги. Прищурившись, я увидел вошедшую в комнату незнакомую женщину, краснощекую, пышущую деревенским здоровьем. Она недолго оставалась возле меня; взяв со стола блюдце, поставила на него грязную чашку и вышла. Ее широкий зад на мгновение полностью загородил дверной проем. Я представил ее фигурой на носу парусного судна; мне захотелось вырезать на ней какое-нибудь очаровательное имя, способное затушевать ее чрезмерную полноту.

Под окном снаружи вспыхнул спор; слова спорящих произносились вибрирующими пронзительными голосами. Я оторвал голову от подушки и увидел небо — синее небо с клочьями облачной пены, словно оставшейся после стирки, и нервно мечущимися белыми закорючками.

— Чайки! — радостно воскликнул я. И тут же добавил: — Море!

Море простерлось до горизонта пространством цвета синеватой стали; его украшали легкие султаны дыма из пароходных труб.

— Гертруда! Ты только посмотри! — крикнул я. — Иди скорее сюда, Гертруда!

В соседней с моей спальней комнате, откуда только что смутно доносились оживленные голоса, мгновенно воцарилась тишина. Послышалось хлопанье дверей и голос, на этот раз показавшийся мне знакомым, крикнул:

— Боже, неужели это возможно!

В мою комнату ворвался ураган платьев; беспокойные руки принялись тормошить меня, множество поцелуев оставило влажные следы на моих щеках.

— Мсье Жак! Мой маленький Жак, мой дорогой!

Появилась Гертруда, рыдающая, вибрирующая, словно счастливая струна.

— Я знала, что добрый Господь вернет мне моего Жака!

Я оставался в постели. Я молчал и дрожал, охваченный оцепенением.

Гертруда обладала пышной черной гривой волос, которые она энергично расчесывала на своей голове олимпийской богини, и которая блестела от щедрого обрызгивания лаком. Поэтому мне показалось, что на мою грудь опустился серебряный шлем.

— Гертруда, что с нами случилось?

Она, конечно, поняла меня, потому что на ее лице мелькнуло неудовольствие.

— Ничего, мой малыш. Послушай, нам крупно повезло, доктор Санторикс находится поблизости, и он скоро сможет зайти к нам… А у нас… У нас ничего не случилось…

— Очень хорошо, — сказал я. — Я подожду доктора. Но, скажи, где мы сейчас находимся?

Она успокоилась, и принялась бойко тараторить.

Мы находились на севере Голландии, на берегу моря. В затерянном среди дюн коттедже. Вечерами можно было видеть редко — два раза в минуту — мигающий луч прожектора, провожающего суда, уходящие в дальние страны в поисках приключений.

Толстую женщину звали Кеетье, как всех голландок; она весила двести двадцать фунтов, но решала все хозяйственные проблемы энергично и с любовью.

В одном лье от виллы находился небольшой приморский городок, похожий на игрушку, сделанную из разноцветных камешков. Мы часто посещали его во время прогулок, и каждое посещение использовали, чтобы отведать супа с мидиями и хлебцев с копченым угрем. Это было удивительно вкусно!

Вчера рыбак принес на кухню несколько прекрасных камбал. Из них можно было приготовить настоящий праздничный обед. Кеетье отправилась в город на повозке продавца морепродуктов за голландскими ликерами, самыми восхитительными и самыми крепкими напитками на свете.

Все то и дело повторяли, что нужно было отпраздновать событие.

— Скажи, Гертруда, что за событие вы хотите отпраздновать? — поинтересовался я.

На ее лице снова появилось недовольное выражение, словно она пожалела, что слишком много сказала мне.

— Как же, твое выздоровление малыш! Ведь теперь ты здоров!

— Получается, что я был серьезно болен, да, Гертруда?

— Да, малыш, ты был серьезно болен… Но я слышу, что появился наш доктор!

Я подумал, что доктор подробнее расскажет мне все, что я хочу узнать о своей болезни.

Доктор не отводил взгляд от сигары, бесполезно дымившейся на пепельнице из обожженной глины. Густой голландский кофе оставил коричневые потеки на небольших кофейных чашечках. Шерри-бренди и Кюрасао превратили маленькие рюмки в сияющие драгоценные камни.

Я узнал все.

Сейчас мне было девятнадцать лет.

На протяжении четырех лет меня, жалкое создание без памяти, без воли, без души, переводили из одной больницы в другую, из одного санатория в другой. Не имея об этом ни малейшего представления, я поднимался по снежным склонам Давоса, бродил босиком по холодной росе в лечебницах Южной Германии, дышал смолистым хвойным запахом Кампины и смотрел без веры, без любопытства, без понимания на огненные кресты Лурда.

Я обхватил обеими руками раскалывающуюся голову.

— Не стоит так много думать об этом, — посоветовал мне доктор.

— Я очень отчетливо помню, — глухо произнес я, — как я возвращался из школы. В моей голове застряла отвратительная задача о почтовых курьерах, обгонявших друг друга…

— Все это так, — поспешно перебил меня доктор. — Именно тогда и случился этот приступ менингита, ставший такой серьезной угрозой для твоего разума и твоей жизни.

Похоже, что он рассчитывал закончить этой фразой неприятный для него разговор.

Но я продолжал.

— Со мной был Боск, этот мерзкий Боск, говоривший мне непонятные вещи… А потом я помню, как все наши окна были выбиты камнями…

— Это был менингит, — повторил доктор с притворно спокойной улыбкой. — Такие галлюцинации обычны при менингите. Если тебя еще интересует эта болезнь, я принесу тебе что-нибудь почитать про нее.

Потом наступил спокойный вечер. Мы прошли вслед за морем, которое отлив заставил отступить к самому горизонту. Гертруда собрала множество небольших крабов, пытавшихся спрятаться в соленых лужах.

— Я не хочу видеть эти существа, — сказал я. — Это родственники пауков.

Она со странной поспешностью выбросила свою добычу.

— У крабов нет ничего общего с пауками, — пожал плечами доктор с бледной улыбкой.

— Это пауки… — пробормотал я.

— Жак, дорогой, не думай об этом, — взмолилась Гертруда.

— Конечно, — поддержал ее доктор. — Позволь как следует отдохнуть своей голове.

Мы вернулись домой, когда наступили медные сумерки. Кобюс, брат Кеетье, появился вслед за нами с ведром, заполненным шуршащими креветками.

— Я наловил их в ознаменование вашего выздоровления, мсье Жак, — гордо заявил он. — Нет ничего вкуснее свежих креветок.

Он пригласил меня отправиться как-нибудь на рыбную ловлю на его лодке, носившей название «Прекрасная Матильда».

— У вас занятная профессия, — сказал я.

— Занятная, конечно, — ухмыльнулся он. — Но посмотрите на мои руки! — И он показал мне две широкие ладони, потрескавшиеся, изъеденные солью, с мозолями от грубой ласки пеньковых тросов и манильских канатов[60].

— С вашими нежными ручками дело не пошло бы так, как требуется, — сказал он с грубым смехом. — Ваши ручки подошли бы скорее юной красавице, мсье Жак. Жаль только, что они малость изуродованы ожогами…

Гертруда, рассеянно прислушивавшаяся к нашей беседе, внезапно вскочила и резко оттолкнула рыбака, от неожиданности вытаращившего на нее глаза.

Потом она попыталась переключить мое внимание на другую тему.

— Посмотри, Жак, какое интересное судно — наверное, это пароход.

Я взглянул на пустынное море и улыбнулся наивной хитрости любящей женщины. Потом я посмотрел на свои руки.

Их покрывали многочисленные розовые шрамы.

— Странно, но мне почему-то вспомнились горящие занавески, — спокойно сообщил я.

Доктор Санторикс глухо пробурчал:

— Это все галлюцинации, тебе давно пора забыть эти глупые мысли.

И он принялся рассказывать, как я нечаянно облил кипятком свои руки. Я почти не слушал его, так как не верил в эту историю. Получалось, что загадочному происшествию, случившемуся со мной тем вечером, невозможно дать научное объяснение? Мне казалось, что эта тайна продолжала вращаться вокруг меня, как жуткий спутник мрака. Чтобы поверить в нее, достаточно было увидеть встревоженные лица окружавших меня любящих людей… Тяжелые ставни из дубовых досок на окнах были закрыты, доктор сидел с мрачным решительным видом. Гертруда, никогда не бывшая святошей, молилась с мистическим рвением, то и дело вскидывая к святым ликам, мрачно блестевшим в свете свечей, руки скорее угрожающим, чем умоляющим жестом.

— Доктор, — спросил я его однажды вечером, — где я находился все эти пять лет?

Он с любопытством посмотрел на меня.

— Странный вопрос, Жак. Разумеется, ты был с нами все это время. Рядом с Гертрудой, и часто со мной, потому что я навещал тебя везде, где бы вы ни находились, приезжая немедленно по первому же зову Гертруды.

Я с признательностью пожал его верную руку.

— Вы не совсем поняли мой вопрос, доктор. Я хочу знать, где в это время находилось мое сознание, может быть, моя душа?

Он ответил вопросом на мой вопрос:

— Когда вы спите, когда видите сны, где в это время находится ваша душа, мой дорогой Жак?

— Пожалуй, вы правы, — серьезно ответил я, немного подумав.

Но доктор продолжал:

— Нет, конечно, я не прав, я ни в коем случае не стремлюсь доказать что-либо. Но я убежден, что в случившемся нет ничего особенного, тем более, ничего сверхъестественного… Во всяком случае, не больше, чем в многомесячной зимней спячке сурков или медведей.

Ему явно понравилась эта мысль, потому что он повторил ее:

— Да, не больше, чем в летаргическом сне сурков или медведей. И барсуков, — добавил он, подумав.

Потом он похлопал меня по колену.

— А теперь я больше не хочу рассуждать о сложных вопросах. Хватит философствовать. Давайте позовем Гертруду, чтобы она приготовила нам грог с ягодами можжевельника и принесла наши трубки. Да, давайте побеседуем о длинных трубках из Гуды, окрашенных с добавкой яичного белка… Знаете, мне кажется, что это придает табаку привкус лесных орехов.

Я схватил его за руку.

— Доктор, — начал я, — мне кажется, что ребенок, родившийся слепым, чувствует, что заключен в большую пустую сферу. Он живет в ней, дышит в ней, его кормят в ней… Он вырастает и узнает все, что имеет отношение к нему и к его сфере. Следовательно, его нельзя счесть невежей или дикарем. И вот, однажды находится нужное ему лекарство, и он выздоравливает, обретая зрение. Он внезапно оказывается в мире, полном предметов и красок. Потом он через какой-то час опять теряет зрение, и его снова бросают в сферу и навсегда запирают в вечной темноте. Доктор, будет ли он вспоминать мир света, в котором очутился на короткий миг, и сможет ли он рассказать стенам своей тюрьмы о своем удивительном приключении?

Доктор, выглядевший встревоженным, опустил взгляд.

— Нет, он ничего не сможет рассказать, — задумчиво продолжил я. — Дело в том, что в его мозгу нет критериев для сравнения. В его памяти, существующей даже в совершенно ненормальных условиях, отсутствует такой эталон для сопоставления всего, что он видит и помнит, как сравнение. Он захочет крикнуть окружающему его мраку, что только что видел нечто, не похожее на постоянно окружающий его мрак, но окажется неспособным произнести хотя бы слово. Новые образы будут беспомощно блуждать в пустыне его мозга, безуспешно пытаясь найти словесное выражение увиденному.

— Тебе, наверное, стоит… — попытался перебить меня доктор.

— Прошу вас, позвольте мне продолжить, доктор. Разве вы не чувствуете, что я нахожусь в пропасти, куда вы безуспешно пытаетесь спустить лестницу или бросить веревку, чтобы помочь мне выбраться на поверхность? Но, несмотря на страстное желание сообщить о произошедшем, рассказать свою жизнь, прожитую за один час, моя тайна останется со мной, и только отзвуки непроизнесенных слов будут глухо отзываться в моем сердце. Но если предположить, что за этот час я испытал или удивительный восторг, или ужасную боль, то сохранятся ли у меня воспоминания об этом? Уверяю вас, они сохранятся.

Но, поскольку эти ощущения боли или наслаждения были абстрактными и переживались только в душе, я всего лишь смогу крикнуть, что пережил нечто печальное или радостное.

— Мой малыш, — сказал доктор, — я не хочу обижать тебя, но ты рассуждаешь не как юноша, которому скоро исполнится двадцать лет, а как пятнадцатилетний мальчуган, прочитавший тайком от своего доктора несколько умных книжек.

И к чему нас приведут твои рассуждения, мой мальчик? Эти метафизические шарады утомляют мозг и только портят нам такой приятный сегодняшний вечер.

— Доктор, я всего лишь пытаюсь сказать вам, что все эти годы я жил в ином мире, совершенно не похожем на тот мир, в котором мы живем сейчас, и о котором я ничего не могу рассказать, потому что я чувствую себя пленником темной сферы… Ничего, ничего… Единственное, что осталось у меня — это абстрактная память, которую я с иронией называю памятью души.

— И только?.. — спросил доктор, вытирая проступивший у него на лбу обильный пот. — Только это?..

— Еще страх, невыразимый ужас, нечто невероятное, отвратительное.

Доктор Санторикс расстался с нами гораздо позже, чем рассчитывал.

Он не только постоянно дежурил возле меня; он стоял на страже возле моего разума. Он старался предугадывать мои мысли, утомляя меня широчайшим набором развлечений: рыбная ловля, теннис, бесконечные карточные партии, домино, триктрак, шашки… Но он отклонял шахматы, хотя и достаточно популярные в Голландии.

— Эта игра слишком утомительная для вашего мозга! — категорично заявлял он.

Однажды я застал его в баре; он был поглощен какой-то только что приобретенной книгой, на полях которой делал пометки.

Ночью я стащил у него эту книгу, чтобы посмотреть, что он написал в ней карандашом.

Книга оказалась популярным очерком, посвященным теории Эйнштейна. В подчеркнутом абзаце говорилось, что игрок в шахматы является привилегированным мыслителем, получившим, наряду с несколькими выдающимися математиками, возможность задуматься о четвертом измерении.

Эта фраза ничего мне не сказала, это были просто слова, но она что-то задела во мне; какие-то тайные струны завибрировали в моей душе, словно до нее донеслось приглушенное эхо таинственного колокола, затерявшегося в безграничном пространстве.