Рассказ безумца, полный ярости и силы,

Но полностью лишенный капли смысла.

Вечером 8 октября, когда я в четыре часа вышел из школы, все странное и невероятное, все, от чего страх заставляет стучать ваши зубы, бросилось мне в лицо, словно разъяренная кошка.

Было четыре часа — это время можно назвать нейтральным. Оно приятно пахнет свежим кофе и тартинками с маслом, оно никогда никому не причинило ни малейшей неприятности. Уборщицы оставляют залитые водой тротуары, блестящие от отражающегося в воде солнца, а старушки, израсходовавшие все запасы сплетен, покидают свои наблюдательные посты, чтобы вернуться на кухни, заполненные ароматным туманом хорошего чая.

Я оставил позади себя школу, утомленный своими пятнадцатью годами известного лодыря; мои мозги продолжали усердно обрабатывать информацию, относящуюся к неприятной задаче про почтовых курьеров.

— Не понимаю, зачем мне нужна алгебра, — обратился я к приятелю. — Я остался один на этом свете, у меня хорошая рента. Я ежедневно посещаю питейное заведение и честно расплачиваюсь за выпитое в баре Тремана возле пристани.

— Голуби шорника клюют что-то на небольшой городской площади, — ответил мне мой спутник. — Я сейчас стану швырять в них камни. Мне хочется подбить голубого.

Я заметил, что мой приятель хромает, и только теперь понял, что иду вместе с Дэвидом Боском.

— Постой, — удивился я. — Это же ты, Боск! А я думал, что разговариваю с Жеромом Майером.

— Ты что, не заметил, что он спрятался в сточной канаве? — сказал Боск.

Я заискивающе улыбнулся; мне почему-то хотелось подольститься к Боску.

Почему я хотел доставить удовольствие этому мерзкому типу, которого всегда сажали на заднюю парту, так как он вонял, словно козел, и у которого воспаленные сальные железы на коже вздувались гнойничками, словно бородавки у жабы?

Желтые солнечные лучи заливали совершенно безлюдные улицы; стояла сильная жара, характерная для бабьего лета. Голуби к этому времени улетели с площади и принялись ворковать на дальней крыше.

— Посмотри, — сказал Боск, — у булочника остался только один хлебец.

Действительно, корзины булочника, сплетенные из светлых ивовых прутьев, опустели, и даже в стоявших на полках банках и коробках виднелись только какие-то комки грязи.

Я увидел единственную буханку хлеба, лежавшую на мраморной полке, серую, выглядевшую так, словно ее слепили из глины. Она показалась мне жалким одиноким островком в безбрежном океане.

— Боск, — сказал я, — все это мне совсем не нравится.

— Еще бы, ты никогда не сможешь решить задачу про курьеров! — с презрением отозвался Боск.

Я уныло потупился. Я не сомневался, что со мной не может случиться ничего более страшного, чем неспособность решить эту проклятую задачу.

— Если мы разломаем этот хлеб, то увидим, что внутри он заполнен живыми существами. Булочник и его семья очень боятся этой гадости. Сейчас все они спрятались в помещении пекарни, вооружившись ножами.

— Наша кухарка собиралась отнести булочнику сосиски, чтобы он их приготовил. Завтра я принесу это блюдо в школу и дам тебе попробовать. Это очень вкусно, Дэвид.

— Не стоит утруждать себя, — ответил мой спутник. — Этой ночью булочная должна сгореть, и все, кто находится внутри пекарни, тоже сгорят. Сгорят и живые существа в хлебе.

Я не нашелся, что ответить ему. В то же время мне было жаль, что пропадет хлеб с сосисками.

— Ты все равно не стал бы его есть, — заявил мой товарищ. И я нашел его высказывание справедливым. Не могу объяснить, но почему-то в этот момент мне стало мучительно трудно видеть подробности происходящего вокруг нас, и даже мои отрывочные мысли начали причинять мне боль.

— Дэвид, — сказал я, — у меня болят глаза. И твои слова отзываются в моей голове странным металлическим скрежетом. Хорошо еще, что ветер не доносит до нас запахи конюшни, а то я взвыл бы от этой вони. И если мне на голову опустится муха, я уверен, что у нее окажутся железные лапки, и она легко процарапает мне черепную коробку.

Он что-то ответил мне, но вместо понятных слов я услышал странную фразу среди сплошного шума.

— У тебя поменялась сфера восприятия, и твои чувства взбунтовались.

— Послушай, Дэвид, — продолжал я, — почему так получается, что я вижу старика Эркенслаха, лежащего у подножья лестницы в его библиотеке? У него разбита голова. Что с ним случилось? И почему я вообще вижу все это?

Боск с презрением оглянулся на меня.

— Разумеется, с твоим стариком ничего не случилось. Ты просто видишь то, что происходит в другом времени.

— Я плохо понимаю тебя, — еле слышно пробормотал я.

— Как ты можешь понимать меня! Для тебя даже задача с почтовыми курьерами кажется невероятно сложной, — ответил он мне с непонятной злобой.

— Мне кажется, что мы очень давно ушли из школы. Гертруда, наша кухарка, и горничная Берта будут очень беспокоиться.

— Ничего подобного, жалкий цыпленок. Лучше посмотри, разве тени вокруг нас сместились?

Действительно, тени на небольшой площади оставались на прежних местах — как тень большого забавного насоса, так и тень двуколки булочника, взывавшей к небу своими задранными кверху оглоблями.

— Вот, — бросил я, — наконец хоть кто-то появился…

Площадь, о которой я говорил, называлась Малая Песчаная. Она была треугольной формы, и от каждого ее угла отходили улицы, словно трубы для оттока воды, приделанные к треугольному бассейну. Я заметил в глубине длинной улицы Голубого Кедра чью-то неясную фигуру.

— Это старуха Буллю, — заметил Боск. — Противная тетка!

— Ты что! — воскликнул я. — Мадам Буллю — это же почтенная пожилая дама из большого магазина Блана, расположенного на привокзальной эспланаде! Это одна из самых достойных дам не только нашего города, но и всего мира!

— Понимаю, понимаю, — ответил он с еще более презрительной снисходительностью, — ты все еще плохо воспринимаешь то, на что смотришь. Но все придет к тебе, малыш, придет в свое время.

Я печально понурил голову. Никогда еще я не чувствовал себя таким жалким, таким невежественным.

— Ты меня презираешь, Боск, — пробормотал я, — но ведь я стараюсь делать все, что могу, чтобы научиться…

— Ладно, — бросил он, — это решение тебе зачтется… Ну, смотри теперь.

Пожилая дама приблизилась к нам. Она оказалась толстой, обвешанной блестящими камушками, золотыми побрякушками и другими драгоценностями. В ее обнаженной руке со сверкавшими на пальцах перстнями болтался небольшой пакет.

— Боск! — воскликнул я. — Она похожа на злую фею! Почему она осыпает своими грязными поцелуями молодых продавцов в салоне, где стоит кожаный шезлонг? И что у нее в этом пакете? Боже, да это же пижама, вышитая серебром и червонным золотом!

Мадам Буллю прошла мимо с таким видом, словно никого из нас не заметила. Неожиданно она остановилась, уронила свой пакет на землю и принялась испускать оглушившие нас пронзительные вопли.

Я испуганно шарахнулся в сторону, но Дэвид успокоил меня.

— Не беспокойся, это не имеет значения, так как происходит в другом времени. Там в настоящий момент ее просто убивают, вот и все.

— Вот и все, — прозвучал погребальным эхом мой голос.

Теперь я заметил, что тени на площади сместились, и солнце своим краем прикоснулось к крыше высокого дома слева от нас. Сейчас оно походило на незначительный обломок чего-то светящегося, заброшенный в небо сумасшедшим художником.

Мы потащились нога за ногу по длиннющей улице Голубого Кедра.

Время от времени я оборачивался, чтобы посмотреть на Малую Песчаную площадь. Она казалась мне похожей на потроха с бойни, висящие на крюке. Я поделился своей мыслью с Боском, который снисходительно одобрил мое мнение.

— А сейчас давай зайдем в этот кабачок, выпьем по стаканчику лимонада, — неожиданно предложил он.

Я увидел небольшой забавный домик, похожий на ночной колпак; он сверкал свежей побелкой и выглядел только что построенным. Его украшали вычурные окна, стекла которых иризировали, словно перламутровые пластинки.

— Какой красивый домик! И как только я до сих пор не замечал его! — восхитился я. — Мне помнится, что особняк барона Писекера всегда стоял вплотную к зданию, принадлежащему господину Минюсу, но теперь я вижу, что между ними вклинился этот симпатичный домик… Постой, мне кажется, что дом барона стал короче на несколько окон!

Дэвид Боск оборвал мою восторженную болтовню, пожав плечами и сердито фыркнув.

Он толкнул дверь, показавшуюся мне громадным художественным изделием из бронзы. Я успел прочитать надпись большими красивыми буквами на стекле, словно покрытом инеем: «Бар Альфа». Мы очутились в уютном зале, настоящем райском уголке с множеством блестящих металлических украшений на залитых ярким светом стенах, переливавшихся так, словно мы находились внутри громадного драгоценного камня.

Стены были облицованы стеклянными панелями с невнятными узорами; за ними оживленно перемигивались вспышки света.

Низкие диванчики были отделаны тканями, похожими на парчу ослепительно-яркого, словно пылающего красного цвета. Маленький божок с удивительно злобным взглядом отражался в зеркале; его чудовищный пупок представлял собой плошку для благовоний, вырезанную из зеленоватого камня с тонкими прожилками. В плошке еще тускло светился красный уголек какого-то снадобья, испускавшего ароматный дымок.

— Ты только взгляни, Боск, до чего же этот идол похож на тебя! — воскликнул я.

— Ерунда, это всего лишь реклама шампанского! — буркнул мой спутник.

К нам никто не подошел.

Я заметил, что снаружи за полированными стеклами окон потемнело; зодиакальные огоньки за стенными витражами принялись метаться, словно напуганные насекомые.

В комнате наверху послышался шум текущей из рукомойника воды.

Перед нами появилась непонятно откуда взявшаяся женщина. Суета огоньков в витраже за ее спиной внезапно прекратилась, и во мне вспыхнуло разочарование, так как эта женщина выглядела слишком вульгарной для этого удивительно гармоничного уголка, и поэтому все вокруг нас стало походить на обыкновенные театральные декорации, а радужная игра света показалась мне обычным фокусом, который легко может показать любой ученик парикмахера или мясника с помощью разлагающей свет призмы.

— Смотри-ка, — бросил Боск, — я вижу, что тебе здесь кое-что начинает не нравиться. Какой прогресс! Но ты только посмотри, до чего же эффектно выглядит грудь у Ромеоны!

Мне только что исполнилось пятнадцать лет, и у меня не было кузины, способной принимать участие в моих одиноких играх. За все годы мне довелось лишь несколько раз созерцать блеклые формы нашей горничной Берты.

— Она у меня иногда болит так сильно, что… — прошептала Ромеона.

Ее дыхание показалось мне пощечиной, струей мочи, ударившей в лицо.

— Ах, какая грудь! — ухмыльнулся Дэвид.

Грудь женщины туго натягивала блузку из китайского шелка.

— Малыш, — обратилась женщина ко мне, — протяни ко мне руки, чтобы поддержать ее; вот уже много лет, как мои уставшие конечности ни на что не способны.

Я почувствовал страшную тяжесть живого пульсирующего груза, беспокойного, словно попавшее в ловушку животное. Мне показалось, что у меня от этой тяжести сейчас сломаются руки.

— Да, теперь мне гораздо легче! — выдохнула она. — Только не отнимай руки, малыш!

Ее вульгарное лицо осветилось радостью, и она показалась мне почти красивой.

Внезапно Боск резким рывком сорвал с нее блузку, лопнувшую, словно надутый шарик. Ужасная масса, пористая и пупырчатая, покрытая густой сетью набухших вен, вывалилась мне на руку.

Ромеона опустила голову, словно услышала оскорбление.

— Это саркома, — едва слышно прошептала она.

Ее губы приоткрылись в кривом подобии улыбки, и я увидел зубы, похожие на омерзительных бледных личинок.

Она подняла на меня глаза. Огромные, красные, с расширившимися зрачками под торчащими во все стороны ресницами. Мне показалось, что внутри зрачков слабо поблескивали злобные красные огоньки.

— Ну, ты, — крикнул я. — Эй, ты что?..

Огоньки за витражами отчаянно заметались, словно я напугал их.

— Послушай, — буркнул Боск, грубо выталкивая меня на улицу. — С помощью микроскопа, гораздо более чувствительного, чем те, что имеются у нас сегодня, ты смог бы разглядеть, что именно так выглядят глаза пауков.

— Я хочу домой, — жалобно произнес я. — Боск, скажи мне, пожалуйста, что со мной происходит?

Вместо ответа он изобразил вибрирующую тирольскую трель.

— Слава Богу! — закричал я. — Вот, наконец, мой друг Жером Майер!

Мой приятель мирно устроился на верхней ступеньке крыльца дома Гризерда, торговца зерном.

Я кинулся к нему, протянув вперед руки.

— До чего же ты глуп, — хмыкнул Боск, останавливая меня. — Он же укусит тебя! Разве ты не видишь, что это не Жером, а крыса из сточной канавы?

И я действительно увидел, почувствовав невыносимую боль, что крыса, то есть Жером, жадно пожирал горстями желтое зерно. И еще я с ужасом увидел, как толстая жирная веревка, похожая на злобную розовую змею, хлестала его по ногам.

Я с трудом остановил поднимавшееся по горлу рыдание.

— Я же предупреждал тебя, — проворчал Боск. — Твой приятель, как только вышел из школы, так и кинулся в сточную канаву. Похоже, ты никогда не научишься видеть мир таким, каким он является на самом деле?

Потом он добавил:

— Впрочем, ты мне порядком надоел. Возвращайся к своей Гертруде, создательнице чудовищ.

Я чувствовал себя жалким подлым существом, продолжая покорно плестись рядом с Боском, но я не смог вынести, как он оскорбляет Гертруду, мою верную Гертруду, которая с раннего младенчества находилась рядом со мной и оберегала меня на каждом шагу.

— Грязный вонючий козел! — выкрикнул я. — Дохлая жаба, завтра в школе я постараюсь, чтобы ты получил по заслугам!

И я кинулся на него с кулаками. Но он встретил меня сильным ударом в нос, и теплая красная жидкость, хлынувшая из него, сразу же залила подбородок.

Вдали на темной улице промелькнул странный силуэт, передвигавшийся рывками, словно сделанная из палочек марионетка.

Я сначала подумал, что мы по-прежнему находимся все на той же длинной улице Голубого Кедра, но тут же с екнувшим от радости сердцем увидел, что очутился на своей улице прямо перед дверью нашего дома.

Дверь распахнулась, и в дверном проеме показались встревоженные лица Гертруды и Берты.

— Слава Богу, ты пришел, мсье Жак, — воскликнула Гертруда, — но ты же весь в крови, наш бедный мальчик! У тебя разбито лицо!

Гертруда обняла меня своими худыми, но сильными, как лианы, руками.

— Боже, этот ребенок пылает от жара! У него щеки горячие, словно сковородка, снятая с огня!

Сквозь опустившийся на меня туман я увидел Берту в накинутой на плечи шали.

— Скорее беги за доктором Санториксом, — крикнула Гертруда. — Скорее, скорее!

Она подняла меня на руки, словно младенца, отнесла в дом и принялась раздевать ласковыми материнскими движениями.

— У тебя лихорадка, мой малыш, сильная лихорадка!

— Я не смог решить задачу с курьерами, Гертруда, это очень трудная задача, и поэтому Боск принялся издеваться надо мной.

— Я всегда знала, — сердито воскликнула она, — что этими дурацкими задачами они только забивают детям головы!

Мне показалось, что комната сильно раскачивается, словно корабль на волнах.

— Гертруда, — спросил я, — ты видишь эту картину?

— Конечно, мой дорогой, это святая Пульхерия, она относится к числу избранных свыше, это все знают!

— Скажи, почему тогда она сбросила блузку и выставила напоказ свою ужасную грудь? А, Гертруда? — я заговорил резким тоном. — Я хочу знать, в чем тут дело!.. Покажи-ка мне свою грудь!

Гертруда захлебнулась от ужаса. Она воздела руки к небу.

— Боже, этот ребенок серьезно болен! Скорее бы пришел доктор…

Святая Пульхерия начала медленно поворачивать голову в мою сторону.

— Гертруда, — шепотом взмолился я. — Неужели у всех женщин такая ужасная грудь? И саркома?

— Боже, сжалься надо мной! — выдохнула она. — Ребенок сошел с ума! Горячка убивает его! Господи, не забирай у меня бедное дитя!

Бесшумный прилив опять покачнул комнату. Святая Пульхерия уже почти повернулась ко мне лицом.

— Гертруда, сними скорее эту картину! Она сейчас посмотрит на меня своими паучьими глазами…

Веки Пульхерии начали медленно подниматься. Я увидел, как в уголках ее глаз вспыхнули отблески пожара, но в тот момент, когда жидкий огонь был готов выжечь мои глаза, Гертруда схватила картину и повернула ее лицом к стене.

На лестнице послышался мужской голос.

— Слава Богу! — воскликнула Гертруда. — Вот и доктор Санторикс!

И она опрометью кинулась встречать его.

Я остался в комнате один, ощущая себя жертвой зловещей тишины.

Внезапно в моей голове прозвучали негромкие сухие удары, и я увидел, как картина со святой Пульхерией затряслась, и на ней стали появляться вздутия, образованные легкими толчками с внутренней стороны.

Я закричал, но мне показалось, что мой голос раздавался не в комнате, а где-то снаружи.

Во всех комнатах нашего просторного дома зазвучали серебряные колокольчики; раздались испуганные женские голоса, к которым присоединился голос доктора. Град камней обрушился на фасад здания, оконные стекла разлетелись вдребезги, фарфоровые фигурки посыпались с полок, по зеркалам зазмеились трещины. Камни грохочущей лавиной посыпались по ступенькам лестницы.

Я, наконец, смог закричать, и мой крик эхом отдался во всех комнатах. Шторы в комнате и простыни на кровати вздулись, словно наполненные порывом ветра паруса, и огненный вихрь с яростным рычанием накинулся на них.