Мы пріѣхали въ Іоркгонъ поздно вечеромъ. На дворѣ накрапывалъ дождикъ. Митя Зыбинъ вмѣстѣ съ Христиной и моею женой ушли въ одну изъ духоборскихъ хатъ и усѣлись пить чай. Я разыскалъ англичанина, къ которому имѣлъ письмо, и вмѣстѣ съ нимъ отправился отыскивать себѣ пристанище на ночь. Къ моему великому изумленію, нигдѣ не было свободнаго мѣста. Конечно, это былъ маленькій, совсѣмъ новый городокъ. Первые дома его были построены четырнадцать лѣтъ тому назадъ, и даже въ 1900 г. въ немъ было только 200 жителей. Ростъ его начался вмѣстѣ съ переселеніемъ духоборовъ. Теперь въ немъ было больше 1,000 жителей, четыре хлѣбныхъ элеватора, три банка, больше десятка лавокъ. Въ минувшемъ году его хлѣбный отпускъ равнялся 800,000 бушелей, а въ текущемъ долженъ былъ достигнуть 1¹/₂ милліоновъ. Въ городѣ было три гостиницы, пять-шесть харчевенъ, около десятка частныхъ квартиръ для проѣзжающихъ. Теперь все это было набито постояльцами, даже всѣ чуланы и проходные коридоры были заняты. Въ гостиницахъ люди спали на билліардныхъ столахъ.

— Что у васъ за наплывъ? — спросилъ я англичанина. — Не нашли ли у васъ золота на степи?

— Это — охотники за землей, — отвѣтилъ мой спутникъ. — Пшеница не хуже золота, если участки раздаютъ на даровщину.

Все это были авантюристы съ различныхъ концовъ англо-саксонскаго міра, съ сѣвера Соединенныхъ Штатовъ, съ востока Канады, изъ Англіи и даже изъ Австраліи. Они носили пиджаки и бѣлые воротнички и тратили ежедневно 2–3 доллара. Это были не столько колонисты, сколько спекуляторы на землю. Цѣны на землю росли не по днямъ, а по часамъ, и они хотѣли записать за собою участокъ, пока фондъ для раздачи еще не былъ исчерпанъ. Иные соглашались принимать надѣлъ въ безлюдной степи, за 100 миль отъ города. Другіе перекупали у фермеровъ уже разработанные участки, разсчитывая черезъ нѣсколько лѣтъ перепродать ихъ съ огромною выгодой. Рядовые переселенцы, конечно, не могли останавливаться въ гостиницахъ. Они ютились у земляковъ: славяне — у славянъ, нѣмцы — у нѣмцевъ, исландцы — у исландцевъ. Нѣкоторые жили просто въ палаткахъ, раскинутыхъ на площади.

Спутникъ мой былъ земельный чиновникъ, уроженецъ Восточной Канады, но пламенный патріотъ Западной Преріи. Несмотря на дождикъ, поливавшій насъ сверху, ему, видимо, нравилось это многолюдство и самая неудача нашихъ поисковъ.

— Пусть ѣдутъ, пусть! — повторялъ онъ. — Это страна не хуже «Штатовъ»; степь тянется до Клондайка, и на ней есть мѣсто милліоновъ на тридцать.

Мы проходили мимо табора русинскихъ фермеровъ. Они расположились на одномъ изъ городскихъ пустырей, сдвинули вмѣстѣ свои возы и усѣлись у огонька, растянувъ противъ дождика сѣрый полотняный навѣсъ. Надъ огонькомъ висѣлъ котелъ, въ которомъ варилась каша. Можно было подумать, что это — привалъ чумаковъ въ степи, а не ночлегъ американскихъ фермеровъ въ бойко растущемъ городкѣ на станціи желѣзной дороги.

Но канадскій патріотъ одобрительно кивнулъ головой.

— И эти пусть ѣдутъ, — сказалъ онъ. — Намъ нужны массы, количества. Когда янки создавали свою націю, они распахнули ворота для всякихъ племенъ. — Онъ развелъ руками, какъ будто широко открывая невидимыя ворота. — Мы сдѣлали то же, и въ 20 лѣтъ мы создадимъ великій народъ…

Канадское правительство, какъ я уже говорилъ, дѣйствительно очень предупредительно къ переселенцамъ, облегчаетъ проѣздъ, даже платитъ имъ премію въ 5 долларовъ съ души мужского пола. Многіе изъ эмигрантовъ, направляющихся въ Соединенные Штаты, все-таки выбираютъ путь на Квебекъ, потому что тамъ высадка на берегъ не сопровождается столь унизительною и стѣснительною процедурой, какъ въ Нью-Іоркѣ или Филадельфіи.

Мнѣ крѣпко не хотѣлось злоупотреблять гостепріимствомъ духоборовъ, тѣмъ болѣе, что о вознагражденіи, конечно, не могло быть рѣчи; но послѣ того, какъ мы обошли весь городъ, мнѣ ничего не оставалось болѣе, какъ послѣдовать примѣру моихъ спутниковъ по желѣзной дорогѣ. Духоборская община имѣла въ городѣ цѣлый поселокъ, застроенный теплыми бараками, равно пригодными для лошадей и для ямщиковъ. Здѣсь останавливались возчики, пріѣзжавшіе изъ селеній за продуктами и кладью съ желѣзной дороги. Кромѣ того, въ городѣ постоянно жили три семьи, отказавшіяся отъ земледѣлія и почти не принадлежавшія къ общинѣ. Одна изъ нихъ, впрочемъ, принадлежала Алдошѣ Попову, человѣку очень уважаемому среди духоборовъ и англичанъ. Вмѣстѣ съ нимъ жилъ Ваня Подовинниковъ, повѣренный общины по пріему и отпуску клади и по разнымъ городскимъ дѣламъ.

Мы пріютились у Алдоши и вообще съ тѣхъ поръ жили все время съ духоборами. Это наполовину невольное рѣшеніе имѣло прекрасные результаты. Правда, мы спали на старыхъ сѣнникахъ, брошенныхъ на полъ, питались квасомъ и овощами, выдернутыми прямо изъ гряды, зато наше сближеніе съ духоборами произошло немедленно, почти непроизвольно. Въ домѣ Алдоши была постоянная толчея. Родственники и пріятели и вообще всѣ пожилые и болѣе уважаемые сельчане заѣзжали къ Алдошѣ, какъ на въѣзжую квартиру, проводили ночь и на утро, справившись съ дѣлами, уѣзжали во-свояси, уступая мѣсто другимъ. Я составлялъ для всѣхъ этихъ людей предметъ особаго любопытства, но вмѣсто личныхъ разспросовъ они съ перваго слова спрашивали: «А какая ваша вѣра?» и старались выяснить мой взглядъ на самые разнообразные вопросы философіи и этики. Я, разумѣется, платилъ тѣмъ же, и мы просиживали въ разговорахъ далеко за полночь, не обращая вниманія на то, что по крайней мѣрѣ одной изъ спорящихъ сторонъ придется встать до зари, чтобы пуститься въ путь.

Нѣсколько человѣкъ работали въ городѣ, копали колодцы, выдѣлывали кирпичъ, строили дома. Окончивъ девятичасовой рабочій день, они приходили къ намъ и чуть не съ порога принимались за споръ. Пренія иногда затягивались до двухъ часовъ ночи, пока обѣ стороны совсѣмъ «остеклѣютъ» отъ утомленія и кто-нибудь замретъ на полусловѣ, побѣжденный сномъ. Съ самаго начала собесѣдники мои оказались искушенными діалектиками, и часто мнѣ нужна была вся моя осмотрительность, чтобы отстаивать свои позиціи отъ разностороннихъ нападеній. Конечно, мы говорили не однимъ и тѣмъ же языкомъ и употребляли различные термины.

За этими полуграмотными мужиками чувствовалась привычка къ самостоятельному мышленію и прочный навыкъ къ изложенію своихъ взглядовъ. Они пріобрѣли ихъ въ обстоятельныхъ бесѣдахъ, которыя изъ года въ годъ ведутся въ каждомъ селѣ, чуть не въ каждомъ домѣ, преимущественно по зимамъ, когда досуга больше. Я замѣтилъ, однако, что, благодаря значительному сходству своихъ взглядовъ, духоборческіе спорщики нѣсколько пріѣлись другъ другу и что участіе свѣжаго человѣка было для нихъ пріятною новинкой.

Ваня и Алдоша были какъ Марѳа и Марія духоборства. Ваня былъ человѣкъ хорошо грамотный. Въ прошломъ онъ долго состоялъ волостнымъ писаремъ и теперь попалъ въ городскіе уполномоченные именно изъ-за своей привычки справляться съ сложными расчетами. Ваня былъ весельчакъ и балагуръ, но то же не безъ наклонности къ философскимъ спорамъ. По вечерамъ, когда мы вели цѣлымъ кругомъ безконечныя пренія, онъ обыкновенно сидѣлъ у стола надъ своей записной книжкой и подводилъ итоги. Однако время отъ времени онъ поднималъ голову и вставлялъ короткое замѣчаніе, освѣщавшее вопросъ съ неожиданной стороны. Какъ-то, помню, разговоръ коснулся медицины. Я сталъ отстаивать культурную необходимость врачебной помощи для широкихъ слоевъ населенія. Алдоша приводилъ разнообразные случаи изъ практики, какъ будто выхваченные изъ извѣстной книги Вересаева, и доказывалъ, что докторъ не можетъ ничего. Въ заключеніе, опираясь на духоборскую доктрину о всемогуществѣ человѣческаго духа, Алдоша категорически заявилъ, что если человѣкъ захворалъ, то ему не трудно вылѣчиться, — стоитъ только хорошенько захотѣть…

— А позвольте спросить васъ, — вдругъ сказалъ Ваня, — для чего человѣку хворать?

Даже Алдоша со своей категорической доктриной затруднился отвѣтомъ.

— Развѣ Богъ создалъ человѣка для того, чтобы ему хворать?.. — побѣдоносно продолжалъ Ваня. — Богъ создалъ человѣка, чтобы быть здоровому…

Въ обычное время, около полуночи, Ваня незамѣтно удалялся отъ стола и укладывался на покой въ углу комнаты. Его уравновѣшенная натура не выносила неумѣренныхъ бдѣній. Это былъ человѣкъ здоровый и крѣпкій, и, несмотря на строгое вегетаріанство, полы его кафтана прикрывали солидное кругленькое брюшко, что въ Духоборіи едва ли не единственный примѣръ. Впрочемъ, съ ранняго утра Ванѣ приходилось вскакивать и пускаться «въ хожденіе по дѣламъ», и часто до самаго вечера ему не удавалось даже поѣсть, какъ слѣдуетъ. Обязанности, лежавшія на немъ, были весьма многосложны. Онъ снабжалъ запасами духоборскихъ рабочихъ, проходившихъ черезъ Іорктонъ, принималъ и отправлялъ подводы, пріѣзжавшія изъ селеній за товарами и матеріалами, получалъ разнообразную кладь, прибывавшую изъ Виннипега почти ежедневно цѣлыми вагонами. Между прочимъ онъ запасалъ для всей духоборской общины топленое масло на зиму, скупая его у окрестныхъ фермеровъ по 10 центовъ за фунтъ. Жены обоихъ пріятелей цѣлые дни занимались очисткой и перетапливаніемъ масла и постоянно ходили съ головною болью отъ угара. По мѣрѣ накопленія, масло отсылалось въ село Отрадное и складывалось въ общественный погребъ. Но болѣе всего хлопотъ у Вани было съ машинами, только что присланными изъ Чикаго, которыя нужно было спѣшно переправить въ села для предстоящей страды. Онѣ были сложены на площади передъ желѣзнодорожной станціей. Когда я въ первый разъ подошелъ къ нимъ, партія духоборовъ съ Громовой Горы припрягала длинную вереницу лошадей къ красной молотилкѣ, огромной, какъ домъ, и поднимавшей къ небу систему странныхъ, четвероугольныхъ трубъ. Два локомобиля стояли рядышкомъ въ сторонкѣ, какъ будто собираясь пуститься взапуски. Сѣялки, косилки, жнеи стояли и лежали на землѣ, сверкая стальными зубьями и перекрещивая по всѣмъ направленіямъ свои длинныя рукоятки, похожія на колодезный очепъ. Группы русинскихъ фермеровъ ходили вокругъ машинъ, спрашивали о цѣнахъ и удивлялись дешевизнѣ.

— Ахъ, кабы намъ завести, — говорили они, — покупать гуртомъ! Но только мы купимъ, а придется дѣлить, то мы всѣ перерѣжемся.

Очевидно, духоборскія затѣи производили впечатлѣніе по крайней мѣрѣ на этихъ соплеменниковъ.

Свободныя минуты Ваня посвящалъ душеспасительнымъ разговорамъ съ миссіонерами, проживавшими въ Іорктонѣ въ цѣляхъ уловленія духоборскихъ душъ въ свои словесныя мрежи. Ихъ было двое — баптистъ и евангелистъ. Оба говорили по-русски и были нѣкоторымъ образомъ не чужды русской культуры. Очевидно, ревнительные комитеты отыскивали ихъ по всему англо-саксонскому міру для предстоявшей задачи. Впрочемъ, русская культура у обоихъ была, такъ сказать, со щербинкой. Баптистъ былъ Геліеръ, еврей изъ Витебска, очень молодой и тщедушный тѣломъ. Родители привезли его въ Лондонъ десятилѣтнимъ мальчикомъ, но на слѣдующій годъ онъ сталъ сиротой и очутился буквально на мостовой. Баптистская конгрегація подобрала его, воспитала въ одной изъ своихъ школъ, потомъ провела сквозь семинарію и послала на дальній западъ Канады пробовать свои духовныя крылья. Евангелистъ былъ Стефаніанцъ, армянинъ изъ Тифлиса. Онъ былъ нѣсколько постарше и почти вдвое выше Геліера. Отчасти въ пику своему сопернику, онъ охотно разсказывалъ, что принадлежитъ къ зажиточной семьѣ.

— Мой папаша — конный человѣкъ, — повторялъ онъ. — Мы хорошо знаемъ, что такое лошадь…

Въ дѣтствѣ Стефаніанцъ прошелъ сквозь три класса одной изъ кавказскихъ гимназій, потомъ поступилъ въ евангелическую семинарію въ турецкой Арменіи, наконецъ, оттуда перевелся въ Нью-Іоркъ, въ соотвѣтственную духовную академію. Въ академіи впрочемъ онъ пробылъ всего около года и теперь пытался перейти на практическую почву.

Я не знаю, на какомъ языкѣ думали гг. миссіонеры, но говорили они по-англійски и по-русски одинаково скверно, съ нескладными выраженіями и характернымъ акцентомъ. Въ особенности каждый разговоръ ихъ по-русски напоминалъ сцены изъ народнаго быта въ извѣстномъ стилѣ. Разумѣется, ихъ дѣятельность среди такого закоснѣлаго народа, какъ духоборы, не могла имѣть никакого успѣха. Геліеръ все-таки былъ попроворнѣе. Онъ былъ полонъ благодарности къ своей конгрегаціи, воспитавшей его и сдѣлавшей изъ него человѣка, и по-своему былъ очень преданъ своей идеѣ. Зато онъ горько жаловался на нераскаянность русскихъ диссидентовъ.

— Это такой народъ, — говорилъ онъ, — не хочетъ уважать ничего! Я имъ говорю: вы мужики, что вы можете понимать? Дайте, я вамъ устрою школу и буду просвѣщать вашихъ дѣтей съ писаніемъ, какъ всѣ порядочные люди. А они говорятъ: «Ты про чужое писаніе не расписывай, а говори отъ ума. У тебя что на плечахъ, — голова или дыня? Кажи намъ, что у тебя есть подъ коркой»…

Послѣ нѣкоторыхъ довольно непріятныхъ столкновеній мужчины совсѣмъ перестали спорить съ Геліеромъ. Онъ, впрочемъ, самъ признавался мнѣ, что не въ силахъ угоняться за духоборскою діалектикой. Женщины донимали проповѣдника по-своему.

— Ты давеча говорилъ, — приставала къ нему одна молодая духоборка въ моемъ присутствіи, — что въ писаніи сказано: «Всякій человѣкъ долженъ трудиться»?..

— Конечно, сказано! — подхватилъ Геліеръ съ полемическимъ оттѣнкомъ въ голосѣ.

— Ну, такъ на тебѣ топоръ, наруби намъ дровъ! — и она совала ему въ руки длинную американскую сѣкиру, ручка которой приходилась ему подъ самое плечо.

— Языкомъ-то всякій могетъ, — сентенціозно прибавляла она, — а матушка-ладонь весь міръ кормитъ.

Въ концѣ концовъ неугомонный проповѣдникъ отказался отъ всякой надежды пріобрѣсти какое-нибудь вліяніе въ этой нераскаянной средѣ и собирался перенести свою дѣятельность къ сосѣднимъ русинамъ, уніатамъ или православнымъ, духовныя потребности которыхъ были предоставлены на произволъ судьбы и которые въ болѣе глухихъ мѣстахъ не знали даже, у кого крестить ребенка, одинаково колеблясь между ирландскимъ католическимъ патеромъ и англійскимъ пасторомъ, тоже бритымъ и вдобавокъ одѣтымъ вмѣсто рясы во фракъ и манишку съ бѣлымъ галстухомъ. Въ ихъ средѣ онъ могъ разсчитывать на вѣрную ловитву, особенно при посредствѣ церковноприходской школы, которую духоборы такъ непривѣтливо отвергли.

Армянинъ былъ упрямѣе.

— Не хотятъ слухать, не надо! — говорилъ онъ. — На что мнѣ глупыя духоборскія уши? Я уйду въ лѣсъ и буду разговаривать деревамъ.

Впрочемъ, его интересы постепенно отвлекались въ другую сторону. Онъ пріобрѣлъ себѣ ферму и присматривалъ на границѣ Духоборіи обширный участокъ для будущей армянской колоніи, о которой говорила мнѣ г-жа Казабова въ Виннипегѣ. Коварный Ваня Подовинниковъ однако продолжалъ водить дружбу съ обоими миссіонерами. Онъ скоро удостовѣрился, что между ихъ воззрѣніями существуетъ ощутительная разница, и въ разговорахъ тотчасъ же принимался противопоставлять ихъ взаимные аргументы, прикрываясь полнѣйшимъ безличіемъ и желаніемъ воспринять истину. Иногда проповѣдники не выдерживали и вступали въ прямой споръ, особенно по вопросу о свободной волѣ и предопредѣленіи. Оба они принимались горячиться и сыпать аргументами, уже совершенно не обращая вниманія на чистоту слога. Получалась неописуемая сцена, назидательная съ своемъ родѣ, разумѣется, въ нѣсколько неожиданномъ направленіи.

Почти каждый день вмѣстѣ съ Ваней мы обходили городъ, посѣщали лавки и банки, желѣзнодорожную станцію и почту. Русскій элементъ вездѣ занималъ выдающееся мѣсто. Во всѣхъ лавкахъ приказчики говорили по-русски, даже ирландцы и чистокровные канадцы. Повсюду встрѣчались великоруссы, русины, хохлы, — духоборы, баптисты, православные и уніаты. Нерѣдко попадались также люди довольно загадочнаго вида. Такъ, однажды мы встрѣтили въ лавкѣ высокаго мужика въ большихъ сапогахъ и сѣромъ суконномъ азямѣ. Борода у него была русая, лопатой, и веселые сѣрые глазки. По выраженію ихъ я какъ-то сразу призналъ въ немъ соотечественника. Впрочемъ, и съ лавочникомъ онъ объяснялся широкимъ русскимъ нарѣчіемъ, вкуснымъ и полнозвучнымъ и даже нѣсколько поющимъ, на московскій манеръ. Мы разговорились.

— А вы какой губерніи, землячокъ? — задалъ я мирный и стереотипный вопросъ.

— А я — татаринъ съ Крыма! — спокойно отвѣтилъ мужикъ.

Я думалъ, что онъ шутитъ, но мужикъ стоялъ на своемъ.

— Ей Богу, татаринъ! — настаивалъ онъ. — Мухаметъ съ Крыму. Даже и отецъ мой, и дѣдъ были изъ мухаметанцевъ.

Ваня, впрочемъ, предположилъ, что «мухаметанецъ» кривитъ душой.

— Должно быть, у тебя такая вѣра, что людямъ сказать стыдно, — замѣтилъ онъ насмѣшливо, — то ты и повернулъ на мухаметанъ. У тебя и носъ заструганъ не по-мухаметански.

Алдоша Поповъ разговаривалъ и спорилъ со мной усерднѣе всѣхъ. Онъ былъ человѣкъ совсѣмъ другого типа, съ болѣе тонкой нервной организаціей, чѣмъ у Вани. Лѣтами онъ былъ моложе, ему не могло быть больше 35-ти лѣтъ. У него были свѣтло-русыя кудри и большіе свѣтлые глаза, которые свѣтились страннымъ блѣдно-голубымъ блескомъ. Такіе глаза и такой взглядъ я потомъ часто встрѣчалъ среди этой причудливой общины и научился узнавать по нимъ ригористовъ, въ родѣ описанныхъ прежде «голыхъ» и «искателей слободнаго пути». Лицомъ Алдоша напомнилъ мнѣ одного дорогого друга, котораго я оставилъ лѣтъ пять тому назадъ, въ арктическихъ широтахъ и который съ тѣхъ поръ рѣшилъ свою судьбу просто и ясно и теперь спитъ на уединенномъ кладбищѣ въ далекомъ сѣверномъ захолустьѣ. Мой другъ принадлежалъ къ другой великой вѣтви славянской расы, но Алдоша походилъ на него почти до странности.

Даже интонаціи его голоса были тѣ же самыя, и по временамъ, слушая его безпокойные выкрики, мнѣ казалось, что мертвый возсталъ изъ гроба и пришелъ ко мнѣ, чтобы поговорить о новыхъ и странныхъ вещахъ, которымъ научился по ту сторону невѣдомаго.

Какъ сказано выше, Алдоша былъ ригористомъ. Онъ, однако, не участвовалъ ни въ одномъ изъ духоборскихъ «походовъ».

— Зачѣмъ? — говорилъ онъ. — Эта проповѣдь — для надсмѣянія. Да и чего проповѣдывать? Я самъ не знаю.

Но жизнь Алдоша велъ подвижническую и четыре года не употреблялъ молока и яицъ, а питался хлѣбомъ и картошкой. У него была молодая жена и двухлѣтній сынишка. Но въ послѣдніе два года онъ уклонялся отъ супружеской жизни, къ великому отчаянію Дуни, которая любила его безъ памяти и все опасалась, что въ концѣ концовъ онъ уйдетъ странствовать. Въ практической жизни Алдоша былъ мастеръ на всѣ руки. Онъ былъ слесарь и плотникъ, умѣлъ выкопать и укрѣпить колодецъ, даже выжечь кладку кирпичей и сложить изъ нихъ печь по любому чертежу. Теперь, впрочемъ, онъ не хотѣлъ проявлять своей разнообразной умѣлости. Въ то время какъ вся община, наконецъ, осѣла на землю и быстро проростала корнями въ дѣвственный черноземъ преріи, онъ стоялъ въ сторонѣ со сложенными руками и настойчиво спрашивалъ свое безпокойное: «Зачѣмъ?»… Онъ даже остался въ городѣ и не ушелъ въ село именно для того, чтобы удержаться внѣ обшей творческой работы. Дуня, напротивъ, мечтала о земледѣльческой жизни и даже въ городѣ старалась устроится по-деревенски. Вокругъ своей избы она вскопала и развела обширный огородъ, овощами съ котораго питались обѣ семьи и ихъ многочисленные гости. Весь день она молча и быстро ходила вокругъ своей усадьбы, исполняя различныя домашнія работы. На лицѣ ея лежало постоянное облако. Въ ней говорило обычное женское стремленіе жить, какъ всѣ люди, между тѣмъ какъ Алдоша ни за что не хотѣлъ подчиняться общему укладу.

Алдоша былъ не только практикомъ, но и тонкимъ теоретикомъ вегетаріанства. Я попробовалъ вступить съ нимъ въ споръ, но потерпѣлъ пораженіе.

Моя точка зрѣнія была такова, что вегетаріанскій законъ слишкомъ тяжелъ для человѣчества.

— Довольно бы человѣку соблюдать справедливость хотя бы по отношенію къ людямъ, — говорилъ я.

Я разсказалъ Алдошѣ объ обществахъ покровительства животныхъ, существующихъ по цивилизованному міру, и, между прочимъ, объ эксцессахъ похода противъ вивисекціи, организованнаго пасторами и старыми дѣвами. Мой выводъ былъ таковъ, что современное цивилизованное вегетаріанство и покровительство животныхъ представляютъ въ значительной степени безсознательную попытку уклоненія отъ общественныхъ задачъ, ибо миловать животныхъ, конечно, гораздо проще и легче, чѣмъ отдавать должное людямъ. Припомнился мнѣ кстати знакомый капитанъ, который дѣйствительно питался баклажанами и сырой крупой, но, помимо того, поѣдомъ ѣлъ свою жену и цѣлую роту. Но Алдоша не хотѣлъ сдаваться ни на какіе аргументы.

— Въ городѣ у васъ все въ затменіи, — сказалъ онъ. — Купилъ себѣ фунтикъ мяса у мясника, — и заботы нѣтъ, а въ деревнѣ проще. Если ты хочешь ѣсть мясо, вонъ курица ходитъ. На-ка тебѣ ножикъ, зарѣжь, да и ѣшь. Небось, не зарѣжешь!

Я долженъ былъ признать справедливость Алдошиныхъ словъ.

— Самъ рѣзать не хочешь, — съ упрекомъ сказалъ Алдоша, — зачѣмъ на другихъ сваливаешь? Это ужъ и для людей не по правдѣ.. Мы кого бережемъ, — доказывалъ Алдоша. — Не скотину, а самихъ себя. Скотинѣ чего, — она нѣшто понимаетъ? Кокъ ее въ голову топоромъ, — она упала и издохла, а ты живой, и на твоей душѣ кровяное пятно… Къ примѣру, какъ въ древнія времена были владѣтели и рабы. Жестокій господинъ увѣчилъ не столь раба, сколь собственную душу… По нашему разуму, — доказывалъ Алдоша, — въ деревенской жизни отъ скотобойства вырастаетъ разбойство, отъ обиды скоту — обида людямъ. Сегодня ты лошадь ударилъ, завтра — жену, сына. Или сперва зарѣзалъ теленка, потомъ овцу, корову… Привыкъ ножомъ распоряжаться, глядишь — взялъ да и въ человѣка всадилъ. По-нашему, — заключилъ Алдоша, — отъ войны и отъ скотобоя вырастаетъ все зло на землѣ, отъ войны, такъ сказать, оптомъ, а отъ скотобойни по розницѣ.

Въ этомъ отношеніи Духоборіи въ значительной степени осуществила идеалы Алдоши. Вегетаріанство царствуетъ тамъ во всей силѣ и строгости, и среди молодого поколѣнія уже стало возникать полуинстинктивное отвращеніе къ животной пищѣ, напоминающее развѣ Индію. Вегетаріанская идея среди духоборовъ до такой степени интенсивна и, такъ сказать, агрессивна, что послѣ мѣсячнаго общенія мы тоже заразились ею, и потомъ намъ стоило нѣкоторой борьбы перейти на обыкновенный мясной режимъ цивилизованной кухни. Такъ же заботливо относятся духоборы къ охраненію полевыхъ животныхъ на своей территоріи. Они выставили на своихъ границахъ дощечки съ надписями, запрещающими всякую охоту, рискуя поссориться съ индѣйцами, которые кочуютъ за Громовой Горой и искони привыкли охотиться въ лѣсахъ Сѣвернаго участка. Зато отношенія между человѣкомъ и животными въ границахъ Духоборіи представляютъ сплошную идиллію и прямо напоминаютъ золотой вѣкъ. Потомъ, когда мы странствовали пѣшкомъ между духоборскими селеніями, маленькіе олени-прыгуны выходили намъ навстрѣчу и останавливались на дорогѣ, и — молодые скворцы чуть не садились на плечи въ ожиданіи подачки. Даже полевые воры и хищники не исключены изъ общаго иммунитета. Степныя куры гуляютъ прямо по улицамъ и во время молотьбы заходятъ на гумно за своею долей зерна.

— Пущай пользуются, бѣдняжки, — говорили мнѣ бабы. — Мы имъ даже имена надавали: Машка да Мишка.

Овражки и земляныя бѣлки доставляютъ больше хлопотъ. Въ поляхъ они пользуются общею безнаказанностью, но на огородахъ, въ особенности у капустныхъ грядъ, женщины и подростки ставятъ для нихъ силки и деревянные капканы. Однако, поймавъ маленькаго хищника, духоборскіе охотники высвобождаютъ его изъ петли, уносятъ на поле и отпускаютъ на свободу.

— Такіе они безпокойные, Богъ съ ними, — жаловались мнѣ бабы. — Только отпустишь его, не успѣешь домой прійти, а онъ на трехъ ногахъ черезъ дорогу скачетъ и опять въ капусту.

— Этакъ, пожалуй, къ вамъ со всей округи звѣри и птицы соберутся, — высказалъ я предположеніе. — Они вѣдь умные, знаютъ, гдѣ ихъ обижаютъ, а гдѣ нѣтъ.

— Что же дѣлать? — возражали духоборы. — Мы вотъ, даже когда сѣемъ, наговариваемъ: «Зароди, Господи, на всякую живую тварь: на звѣря и птицу; на нищаго, — можетъ, попроситъ; на вора, если захочетъ украсть; дай и на его долю»… Значитъ, звѣрю и птицѣ тоже дается часть…

Разумѣется, такое благодушіе по отношенію къ овражкамъ и бѣлкамъ мыслимо только среди канадскаго простора и плодородія. Духоборы, впрочемъ, идутъ дальше и даже мечтаютъ облечь свой золотой вѣкъ въ художественныя формы.

— Вотъ выкопаемъ каналъ вокругъ Отраднаго, — говорили мнѣ нѣкоторые энтузіасты, — напустимъ туда рыбъ разныхъ, лебедей привадимъ, птицу разведемъ и будемъ глядѣть на нихъ и радоваться. Пусть всякая живность хвалитъ Господа…

Не обходится, конечно, безъ мелкихъ инцидентовъ противоположнаго характера.

Однажды, въ самый разгаръ нашихъ преній о вегетаріанствѣ, жена Вани Подовинникова, Аксинья, впопыхахъ вбѣжала въ комнату. Это была пожилая баба, здоровая, какъ гренадеръ, очень кроткаго и молчаливаго нрава. Отъ постоянной возни съ масломъ одежда ея и вся фигура пріобрѣли какой-то тусклолоснящійся блескъ. Но теперь на ней лица не было.

— Сдѣлайте мнѣ мышеловку, — трагически возгласила она, выбѣгая на середину комнаты. — Я буду ихъ ловить!

— Кого ловить? — спросилъ Алдоша.

— Мышовъ! — кричала Аксинья. — Ловить и убивать!

Она ужасно боялась мышей, и теперь, когда она полѣзла въ поставецъ за хлѣбомъ, мышь выскочила оттуда и прыгнула ей на грудь.

— Если ты будешь ловить мышей, — отозвался Ваня съ своего мѣста, — значитъ, ты будешь ужъ не Аксинья, а кошка…

Аксинья тотчасъ же стихла.

— Боюсь я мышовъ, — пояснила она. — Ну, такъ придѣлайте мнѣ замокъ къ поставцу, чтобы они не заскакивали, гадины этакія…

Въ другой разъ въ одной изъ деревень женщина убила на своемъ огородѣ змѣю и вынесла ее на палкѣ на улицу. Сбѣжались ребятишки и нѣсколько взрослыхъ.

— Зачѣмъ ты ее убила? — серьезно спросилъ пожилой духоборъ въ мохнатой шапкѣ и съ посохомъ въ рукахъ.

— Какъ зачѣмъ? — возражала женщина. — Вѣдь это змѣя!

— Нѣтъ, ты постой, — настаивалъ духоборъ, — почему она змѣя?

— Какъ почему? — кипятилась женщина; — вѣдь кусается, тварюка!

— А развѣ она тебя укусила? — спросилъ защитникъ змѣи.

— Дамся я! — сказала женщина съ негодованіемъ. — Она черезъ дворъ лѣзла…

— А ты что? — допытывался оппонентъ.

— А я за ней съ палкой поднялась! — сказала женщина.

— А она что?

— А она побѣгла! — сказала женщина. — На, небось, не убѣжала, — прибавила она торжествующимъ тономъ.

— Ну, вотъ, — спокойно доказывалъ оппонентъ, — она себѣ лѣзла по своему дѣлу, никого не трогала, а ты на нее кинулась, какъ разбойникъ. Ты говоришь, она кусается, а я вижу, ты ее укусила, а не она тебя. Значитъ, по всему выходитъ, не она, а ты змѣя…

Въ отношеніи вегетаріанства Алдоша заходилъ гораздо дальше большинства и не хотѣлъ дѣлать никакихъ уступокъ.

— Мясо исти — разбой, — говорилъ онъ, — а молоко — грабежъ. Теленочекъ все одно, что ребенокъ. А ты что бы сказалъ, кабы у твоей жены изъ-подъ ребенка молоко отбирали?

Алдоша, разумѣется, также не признавалъ за людьми права употреблять скотъ для работы.

— «Вся тварь земная стонетъ, ожидая милости отъ сыновъ Божьихъ», — цитировалъ отъ извѣстный текстъ.

Въ прежніе годы Алдоша былъ извозчикомъ. У него было три четверки лошадей, и онъ разъѣзжалъ по городамъ съ работниками. Теперь вмѣсто верховой лошади онъ завелъ велосипедъ, на которомъ по вечерамъ дѣлалъ долгія прогулки по окрестнымъ полямъ. Когда онъ возвращался домой, лицо его было пасмурно. На мирномъ просторѣ канадской преріи онъ размышлялъ о мірозданіи, какъ новый Фаустъ, и, не находя отвѣта на свои неотвязные вопросы, смущался духомъ и ропталъ.

— Какъ криво устроенъ свѣтъ! — сказалъ онъ мнѣ однажды. — Кто его такъ устраивалъ, не знаю. Что изъ того, что мы не будемъ убивать, когда вся тварь кругомъ убиваетъ и бываетъ убиваема?

Съ другой стороны, въ воззрѣніяхъ Алдоши меня поражала стихійная, почти пантеистическая любовь къ природѣ въ ея малѣйшихъ проявленіяхъ. Чувство это относилось къ внѣшнему міру такъ бережно, что, повидимому, совсѣмъ не оставляло мѣста для человѣчества.

— Ты думаешь, землѣ легко? — говорилъ онъ мнѣ. — Ты думаешь, ей не больно? Травку возьми, — она тоже растетъ, тянется къ солнцу. Не для тебя вѣдь, а сама для себя… А мы все норовимъ оторвать или отрѣзать… Раскапываемъ землю желѣзомъ и называемъ это работой, — прибавилъ онъ съ оттѣнкомъ горечи въ голосѣ.

— Если не работать, ѣсть нечего будетъ! — отозвался Ваня изъ-за своихъ счетовъ.

— Не бойся! — сказалъ Алдоша убѣжденно и довольно презрительно. — Шесть тысячей лѣтъ люди всегда работали. Много есть надѣланнаго, наработаннаго на землѣ… Тѣлесную работу дѣлаютъ, — закончилъ онъ, — а о духовной работѣ ни у кого помышленія нѣтъ.

— Духовной работой жить нельзя, — возразилъ я, отчасти продолжая мысль Вани.

— Ого! — повторилъ Алдоша. — Много на землѣ всего готоваго. Если по-братски пользоваться, сколько годовъ прожить можно!

По отношенію къ земледѣльческой работѣ, какъ и во многихъ другихъ случаяхъ, Алдоша пользовался аргументами «голыхъ».

— А потомъ какъ, — сказалъ я, — если ты не велишь копать землю.

— Пойдемъ на дворъ, — сказалъ вдругъ Алдоша, — я покажу тебѣ.

Мы вышли на крыльцо и сошли на обширный дворъ, принадлежавшій къ усадьбѣ Алдоши. Задняя половина двора была занята огородомъ.

— Это бабы раскопали, — сказалъ Алдоша, — по своему бабьему разуму.

Небо было облачно и лунно, и при невѣрномъ ночномъ полусвѣтѣ даже капустные вилки, длинными рядами лежавшіе на черныхъ грядахъ, отливали плотнымъ серебрянымъ блескомъ и, вопреки неодобренію Алдоши, казались красивою и необходимою частью всей картины.

Передъ огородомъ были слѣды работы, сдѣланной самимъ Алдошей. Онъ пытался развести фруктовый садъ, насколько это было возможно въ суровомъ климатѣ сѣверо-западной Канады. Здѣсь было нѣсколько кустовъ крыжовника, жимолости и малины и одно тощее дерево дикой вишни, выкопанное въ лѣсу и пересаженное на болѣе культурную почву, въ надеждѣ, что она дастъ облагороженные плоды.

— Посмотри на это дерево, — сказалъ Алдоша, указывая на свою вишню. — Каждый годъ оно приноситъ плоды. Плоды сами падаютъ. Если собирать ихъ да очищать, только мѣсто красивѣе станетъ. Это — настоящее питаніе.

Я не могъ удержаться отъ улыбки. Въ маленькихъ костистыхъ плодахъ дикой вишни поистинѣ было немного «настоящаго питанія».

Несмотря на ночной полусвѣтъ, Алдоша уловилъ мою улыбку.

— Чего ты смѣешься? — сказалъ онъ со своимъ обычнымъ упрекомъ. — Я правду говорю. Вотъ я на Кавказѣ въ татарахъ жилъ. Они какъ пропитываются? Каждая семья имѣетъ садъ, отъ предковъ разведенный; земли клокъ, повернуться негдѣ. А смотри, какъ живутъ! Яблоки, дули, сливы, возами возятъ…

— Возятъ на базаръ, — докончилъ я, — и покупаютъ хлѣбъ…

— Возятъ на базаръ, — возразилъ Алдоша, — и продаютъ людямъ…

Онъ явно противопоставилъ свое продаютъ моему покупаютъ.

— А гляди-ка, гдѣ аулъ опустѣлъ да русскіе мужики пришли, чего дѣлаютъ! Сейчасъ давай груши да яблони рубить и съ корнями выдирать на топку. Разорятъ садъ, потомъ поневолѣ пахать надо.

— На этой землѣ немного разведешь садовъ, — возразилъ я.

Слова Алдоши представляли своеобразное соединеніе богословской теоріи и житейской земледѣльческой практики. Но Алдоша не хотѣлъ сдаваться на возраженія.

— А зачѣмъ жить на такой землѣ? — отвѣчалъ онъ вопросомъ на вопросъ. — Есть еще на свѣтѣ хорошія теплыя земли, всѣ пустыя стоятъ. А мы залѣзли въ этотъ снѣгъ.

— Зачѣмъ же вы сидите здѣсь? — не удержался я.

— А я, можетъ, еще поѣду, — возразилъ Алдоша.

Онъ посмотрѣлъ впередъ черезъ проволочный плетень своей усадьбы, и на лицѣ его отразилось нетерпѣливое и неясное стремленіе.

Мы вернулись въ избу.

— Даже въ писаніи сказано, — сказалъ Алдоша: — «Богъ сотворилъ міръ себѣ въ услажденіе, а человѣку на пользу». Сотворилъ, значитъ, Эдемъ, по-нашему садъ, а человѣка поселилъ въ саду и велѣлъ ему питаться фруктами, а жить ему велѣлъ по-хорошему, на всемъ готовомъ, по-райски…

— Богъ-то Богъ, да самъ не будь плохъ, — вставилъ Ваня насмѣшливымъ тономъ.

— Ну и копайтесь весь свой вѣкъ въ землѣ! — возразилъ Алдоша съ сердцемъ. — Духоборы тоже!..

— Конечно, мы духоборы! — степенно возразилъ Ваня. — А ты кто?

— А для меня это самое противное слово! — возразилъ Алдоша, къ нѣкоторому моему удивленію. — Не хочу я знать этихъ вашихъ перегородокъ! Одинъ говоритъ: я духоборъ; другой говоритъ: я англикъ; третій говоритъ: я, напримѣръ, жидъ. Къ чему это? Этого ничего нѣту. Есть люди, и я тоже человѣкъ…

— И въ жизни такъ? — спросилъ я не безъ задней мысли.

— И въ жизни, конечно! — подтвердилъ Алдоша. — Примѣрно, англикъ или галиціанецъ, — помоги ему. Зачѣмъ только своимъ? Онъ такой же братъ…

— А какъ помочь ему? — спросилъ я.

Для меня было неясно, какую именно помощь имѣетъ въ виду Алдоша.

— Ты знаешь законъ, — сказалъ Алдоша. — Учи его, чтобы онъ соблюдалъ законъ. Вотъ лучшая помощь.

— Какой законъ? — настаивалъ я.

— Будто ты не знаешь? — скептически возразилъ Алдоша. — Законъ братской жизни. Это всѣ знаютъ. Живите, какъ братья въ семьѣ, работайте вмѣстѣ, по мелочамъ не считайтесь, не деритесь. Простой законъ… Вотъ какъ эти пробуютъ жить, земляные духоборы. — Онъ указалъ рукой въ сторону Вани.

Мысль его развивалась по неожиданнымъ для меня путямъ. Только что бросивъ духоборамъ упрекъ за ихъ приверженность къ земному труду и заботѣ, онъ все же ставилъ ихъ въ видѣ примѣра передъ человѣчествомъ.

— Не очень это просто, — возразилъ я.

— Отчего? — быстро подхватилъ Алдоша. — Вонъ въ Іорктонской округѣ духоборовъ шесть тысячъ, а галиціанцевъ четырнадцать. Имъ бы еще ловчѣе духоборскаго, — у нихъ земель больше. Сбили бы вмѣстѣ землю и хлѣбъ и скотъ и жили бы вмѣстѣ… Такъ и все человѣченство… Въ одинъ годъ можно всемірное братство обосновать.

— Видишь, какъ по-твоему скоро, — не удержался я. — Сказать вѣдь это легче, чѣмъ сдѣлать.

— А по-твоему не такъ? — возразилъ Алдоша съ тѣмъ же характернымъ, кроткимъ и упрямымъ упрекомъ.

— А я такъ слышалъ, что образованные люди объ этомъ сходственно думаютъ, чтобы братство основывать.

Я не зналъ, какъ лучше отвѣтить на такую прямолинейную постановку вопроса.

— Положимъ, что и думаютъ, — сказалъ я наконецъ, — но такъ, что человѣчество постепенно къ этому стремится, а не то чтобы по щучьему велѣнью, по твоему хотѣнью, въ одинъ годъ.

— Что такъ? — иронически возразилъ Алдоша. — Не боязно ли вамъ братства?.. Постепенно, а? А мнѣ, вотъ, надо теперь, сейчасъ!..

На минуту я почувствовалъ себя безпомощнымъ предъ этимъ настойчивымъ и торопливымъ требованіемъ. Алдоша не хотѣлъ ждать ни минуты и призывалъ меня и все человѣчество къ отвѣту за то, что мы не осуществили идеала.

— Развѣ ты не знаешь, — началъ я, — земля населена грѣшниками, а не праведниками? Какъ же ей измѣниться такъ скоро? Довольно, если за одинъ годъ хоть крупинка добра прибавится.

— Простой, — возразилъ Алдоша. — Въ писаніи сказано, что человѣкъ сотворенъ по образу и подобію Божію. Значитъ, я Богъ, — безстрашно заключилъ онъ, — то, что во мнѣ живетъ, есть Богъ. Какъ же я смѣю грѣшить? Подвигомъ своимъ человѣческая душа должна откачнуться отъ грѣха и сподобиться правдѣ… Должна, понимаешь? Подвигомъ, сразу, какъ веревки рвутъ.

Онъ даже всталъ съ мѣста и оживленно жестикулировалъ, наглядно изображая, какъ рвутъ веревки душевнымъ и тѣлеснымъ подвигомъ. Лицо его поблѣднѣло, глаза сверкали ясно и убѣжденно.

Я невольно подумалъ, что душевная сила человѣчества развивается по разнымъ путямъ и съ различною скоростью. Въ одно время она возрастаетъ мѣрно и непрерывно, какъ прибыль воды на рѣкѣ во время половодья. И потомъ разгорается, какъ огонь, и перекидываетъ свои головни отъ дубравы къ дубравѣ для того, чтобы разрѣшиться бурей и освѣженіемъ. Здѣсь предо мной была человѣческая душа, которая изогнулась и напряглась, какъ бы приготовляясь къ прыжку черезъ бездну, отдѣляющую дѣйствительность отъ идеала. И мои холодныя рѣчи о необходимой постепенности прогресса падали на нее, какъ капли холодной воды на раскаленное желѣзо.

Въ концѣ концовъ непрерывные споры съ духоборами стали утомлять меня. Я пріѣхалъ въ Канаду для того, чтобы отдохнуть отъ нью-іоркской жизни среди первобытной природы дальняго Запада, и теперь по временамъ ощущалъ чисто физическое стремленіе къ уединенію и къ общенію съ природой. Иногда я уходилъ съ ранняго утра прямо въ поле и садился гдѣ-нибудь въ лощинѣ, пышно заросшей цвѣтами, еще ни разу не тронутыми косой; я слушалъ пѣніе птицъ, смотрѣлъ на облака, проплывавшія надъ моей головой, и даже книга, которую я приносилъ съ собой, оставалась нераскрытой. Для того, чтобы по-разнообразить свои вечернія впечатлѣнія, я перебрался отъ Алдоши къ другой духоборской семьѣ, которая тоже прижилась въ городѣ и стояла уже совершенно внѣ общины. Это были Салыкины, еще молодые люди, моложе Алдоши и его жены. Мужъ былъ каменщикъ по ремеслу и почти все время проводилъ вдали отъ дома на заработкахъ; главой семьи была его жена Маша, крикливая и разбитная бабенка, которую русскіе сосѣди звали Маша Сполошная. Она довольно порядочно говорила по-англійски, постоянно находила хорошо оплачиваемую работу и зарабатывала довольно денегъ, помимо мужа. По утрамъ, она обметала пыль въ одномъ изъ іорктонскихъ банковъ и получала за это 6 долларовъ въ недѣлю. Чаще всего она занималась стиркой бѣлья, производя ее при помощи американскаго механическаго катка, сильно упрощающаго работу. Стирка оплачивалась на кругъ по 10-ти, 15-ти, даже 20-ти центовъ за штуку. Я былъ свидѣтелемъ, какъ за три часа работы Маша заработала больше 2 долларовъ. Послѣ стирки несчастные заказчики должны были отдавать свои рубахи еще китайцу и платить ему особо за крахмалъ и утюгъ. Деньги, приходившія сравнительно легко, уходили точно такъ же. Почти каждый день Маша ходила по лавкамъ и забирала, какъ сорока, все, что подвернется подъ-pyкy. Особенное влеченіе она чувствовала къ механическимъ игрушкамъ и различнымъ домашнимъ приспособленіямъ. Квартира ея была завалена вещами. Здѣсь были трое часовъ и столько же лампъ, два велосипеда, походная кухня, зубчатая терка для картофеля, самовращающійся вертелъ, кастрюли, сковороды, къ слову сказать, совершенно ненужныя Машѣ, которая мало обращала вниманія на хозяйство и часто по недѣлямъ не варила дома обѣда. Отказавшись отъ участія въ общинѣ, она какъ будто вмѣстѣ съ тѣмъ отказалась и отъ домашней чистоплотности, присущей духоборскимъ женщинамъ. Въ жилищѣ ея господствовала невообразимая грязь, многія стекла были выбиты, и пустовавшія цѣлый день комнаты населены тараканами и клопами. Я пробовалъ разспрашивать Машу о причинахъ, оттолкнувшихъ ее отъ общины, но не могъ добиться ничего опредѣленнаго. Она разсказывала, правда, о притѣсненіяхъ, которыя ей пришлось вынести въ своей деревнѣ въ отсутствіе мужа и съ малолѣтними дѣтьми, но этотъ разсказъ относился къ первому году послѣ пріѣзда, ибо Салыкины жили въ городѣ уже больше двухъ лѣтъ. Опредѣленнѣе было желаніе Маши распоряжаться своими деньгами по собственному произволу.

— У тѣхъ, у несчастныхъ, гроша за душой нѣтъ, — говорила она про духоборскихъ женщинъ. — Да и какъ заработать онѣ не знаютъ, не то, что я…

Похвальба въ сущности была преувеличенная, ибо всякая деревенская женщина сумѣла бы постирать бѣлье и обтереть пыль въ комнатѣ.

Не менѣе опредѣленною была враждебность Маши къ нѣкоторымъ новымъ воззрѣніямъ духоборства.

— Ты послушай, чего они говорятъ, — съ негодованіемъ передавала она, — будто если мой мужикъ захочетъ другую женку взять, такъ тому и быть, а мнѣ вольно съ другимъ мужикомъ снюхиваться. Тьфу, погань!..

У Салыкиныхъ было двое сыновей: одинъ, совсѣмъ маленькій, жилъ все-таки въ деревнѣ съ бабушкой; другой, мальчикъ лѣтъ 12-ти, жилъ въ городѣ съ Машей и учился въ англійской школѣ. По-русски его звали Трушка, а по-англійски Франкъ. Онъ говорилъ по-русски и по-англійски одинаково хорошо и минувшею весной даже получилъ двѣ награды: одну — за англійскую диктовку, а другую — въ видѣ приза на пѣшемъ бѣгу, что въ англійской школѣ цѣнится гораздо больше словесныхъ наукъ. Мать баловала Трушку, на чемъ свѣтъ стоить, покупала ему новые костюмы и лакомства.

— Мама, — скулитъ, бывало, Трушка, — купи арбузъ. Сосѣди купили, я видалъ…

— Я гдѣ возьму? — сердится Маша. — Арбузъ долларъ стоитъ. Надо цѣлый день работать, зароблять.

— Гдѣ возьму? — передразниваетъ Трушка. — Въ сундукѣ возьми… Тамъ лежатъ… Арбу-узъ.

Взгляды Трушки на Духоборію отнюдь не совпадали съ мнѣніемъ его матери. Весной они гостили у бабушки и прожили въ деревнѣ двѣ недѣли, но привезли оттуда совершенно различныя впечатлѣнія.

— Ой, скучно въ деревнѣ, — разсказывала Маша. — Людей мало, поговорить не съ кѣмъ, а ѣдятъ что, — хлѣбъ да квасъ, масла съ ноготокъ, лукъ, тюрю да картошку. Такъ я выйду на дорогу, да плачу. Хоть бы англикъ или галиціанинъ мимо ѣхалъ, я бы ему пошумѣла, попросила, что возьми меня съ собою. Нѣту никого, какъ будто всѣ умерли, нѣту людей. Ужъ не чаяла, что Богъ избавитъ оттуда.

— Полно врать, — перебивалъ Трушка, — въ деревнѣ дюже хорошо, ребятишки играютъ…

— Ты почего другого сына тамъ держишь, — приставалъ онъ къ матери, — а меня заперла въ городѣ? Вотъ если бы ты умерла, — прибавлялъ онъ, къ нѣкоторому моему ужасу, — я сейчасъ бы ушелъ къ бабушкѣ въ деревню… — Но Маша не обижалась на дерзость сына.

— Въ городѣ среди англійскаго населенія Маша пользовалась популярностью, но, къ сожалѣнію, больше среди мужчинъ, чѣмъ среди женщинъ. Въ первое же утро послѣ нашего прихода она тотчасъ же убѣжала изъ дома, оставивъ цѣлую лохань недомытаго бѣлья. Передъ уходомъ она простодушно попросила насъ прополоскать бѣлье и развѣсить его на веревкахъ. Когда она вернулась домой, поздно вечеромъ, лицо ея было озабочено.

— Послушай, обратилась она ко мнѣ, — тутъ ночью пьяные англики шляются. Если который будетъ стучаться, ломиться въ дверь, прямо выскакивай и гони его по шеѣ.

Надо замѣтить, что Маша и Трушка спали въ мезонинѣ, а мы въ нижней горницѣ. Дѣйствительно, около полуночи кто-то началъ крѣпко стучаться въ дверь.

— Отчего ты не отворяешь, Мери? — говорилъ по-англійски басовитый голосъ. — Вотъ оказія!

Мнѣ кое-какъ удалось спровадить незванаго посѣтителя увѣреніемъ, что «Мери» нѣтъ дома.

Маша слушала сверху наши переговоры и на другой день помирала отъ смѣху все утро, вспоминая нѣкоторыя подробности. Это была веселая, бойкая и по своему безхитростная натура.

Изо всѣхъ духоборскихъ привычекъ Маша сохранила строгое вегетаріанство, въ которомъ она пыталась даже превзойти другихъ городскихъ духоборокъ. Она обвиняла ихъ въ томъ, что онѣ жарятъ картошку «на свининой салѣ» и ѣдятъ «яйца съ зародами».

Любовь Маши къ скоту и къ всякой живой твари не отступала ни передъ какими препятствіями и неоднократно доводила ее до столкновеній съ англійскими сосѣдями. Однажды, когда какой-то іорктонскій приказчикъ подстрѣлилъ въ ея присутствіи кролика на подгородномъ пустырѣ и хотѣлъ добить его прикладомъ, Маша прикрыла кролика собственнымъ тѣломъ, потомъ закутала его въ фартукъ и унесла домой, не обращая вниманія на протесты охотника.

Бывало, идемъ мы съ Машей мимо городскихъ огородовъ и видимъ привязаннаго теленка.

— Ахъ, бѣдный теленочекъ, — плачетъ Маша. — Убьютъ, зарѣжутъ! Это ли не разбой, не убійство!.. Да онъ къ тому же не поеный. Володя, поди, напой теленочка! — И она пристаетъ до тѣхъ поръ, пока я не отведу его на озеро, рискуя подвергнуться обвиненію въ кражѣ.

Относясь отрицательно къ духоборской общинѣ, Маша, однако, выдѣляла Веригина, къ которому она относилась съ суевѣрнымъ уваженіемъ.

— Петюшка живой Христосъ! — повторяла она съ наивнымъ кощунствомъ.

Она посвятила меня въ подробности духоборской миѳологіи, о которой я упоминалъ въ одномъ изъ предыдущихъ очерковъ.

— Истинная Петюшкина мать, Богородица, — передавала Маша, — Лукерья Васильевна, то есть, Калмыкова. Какъ пришло ему время проявиться, Лукерья Васильевна велѣли, чтобы Веригина мати навивала на брюхо полотенца. Потомъ, какъ пришло этому мальчику время найтись, Петръ Калмыковъ вывелъ двѣнадцать человѣкъ на дворъ и говоритъ: «Вы что видѣли?» — «А мы, — говорятъ, — видѣли: звѣзды падали часто, и звѣзда съ хвостомъ повернулась».

— Ну вотъ, говоритъ, это сынъ Божій нашелся. Имя ему Веригинъ, онъ будетъ всему міру герлыга (пастушій посохъ). А потомъ онъ сталъ ростъ съ матерью-то выдуманной, и стало ему двадцать лѣтъ. Тогда Лукерья Васильевна взяли его къ себѣ, и былъ онъ съ ними пять лѣтъ. А когда онѣ умирали, люди видѣли, какъ онѣ стояли передъ нимъ на колѣняхъ и плакали, что не могутъ всего исполнить, а потомъ сказали ему, что у него все найдется.

— А почему Веригинъ не дѣлаетъ чудесъ? — возражалъ я.

— А какъ онъ будетъ дѣлать? — доказывала Маша. — Какъ тотъ Христосъ сталъ чудеса дѣлать, тутъ Его и распяли. Ну этотъ и не хочетъ. Посмотри на него, — прибавляла она. — Онъ и лицомъ на всѣхъ не похожъ, и глаза у него особенные.

Увѣреніе о томъ, что у Веригина «особенное лицо», я часто слышалъ потомъ отъ духоборскихъ женщинъ и могъ убѣдиться, что въ этомъ отношеніи въ Духоборіи существуетъ двоевѣріе. Въ то время какъ мужчины стоятъ на раціоналистической точкѣ зрѣнія, женщины, особенно старухи, придерживаются миѳологіи, унаслѣдованной отъ предковъ, которые всегда считали своего руководителя воплощеніемъ Божества. Миѳологія, впрочемъ, скрывается и не высказывается открыто во избѣжаніе нареканій, а отчасти изъ-за нѣкотораго полуинстинктивнаго стыда.

Маша, однако, была наклонна къ миѳологіи и въ житейскомъ обиходѣ. Когда моя жена ушибла руку, она тотчасъ же предложила зашептать ушибъ и съ пресерьезнымъ видомъ пробормотала свой заговоръ надъ ушибленнымъ мѣстомъ. Сообщить его мнѣ она отказалась наотрѣзъ и только сказала, что это — «мягкій» заговоръ.

— А вотъ меня въ деревнѣ баба-вѣдовка лѣчила отъ живота, — разсказывала она, — такъ то былъ заговоръ! Здоровая баба, ажъ смотрѣть страшно. Привела меня въ баню, раздѣла до нагиша, да какъ схватитъ обѣими руками за животъ. Я свѣта не взвидѣла, а она подняла мое тѣло надъ головой да хлопъ меня сидѣньемъ объ полъ. Съ тѣмъ и опять подняла надъ головой, давай крутить. Я кричу не своимъ голосомъ отъ боли и со страсти. Тутъ сосѣди стали просить: «Отпусти молъ ее», — не пускаетъ. Вся деревня, почитай, собралась, плачутъ, просятъ: «Отпусти ее, не убивай!», а она не отпускаетъ. А потомъ какъ отпустила, меня два часа чаемъ да молокомъ отпаивали. А она еще и говоритъ: «Эту боль надо этакъ до трехъ разъ трясти»… Такъ я той же ночью изъ деревни совсѣмъ убѣгла… Вотъ это заговоръ!..