На другой день, рано утромъ, мы выѣхали изъ Виннипега въ Іорктонъ.

Недавно отстроенная желѣзная дорога еще имѣла довольно растрепанный видъ. Вагоны были сборные, нѣкоторые изъ нихъ съ изломанными скамейками. Публика не довѣряла больше попеченію багажныхъ агентовъ и вваливалась въ вагоны вмѣстѣ съ чемоданами и мѣшками. Всѣ проходы были завалены вещами. Обстановка поѣзда и даже лица пассажировъ странно напоминали Западную Сибирь. Я, впрочемъ, по восточно-американской привычкѣ, сдалъ свои вещи на багажный ярлыкъ и зато получилъ ихъ въ Іорктонѣ только недѣлю спустя. Наплывъ пассажировъ въ Виннипегѣ былъ слишкомъ великъ, и недостаточный желѣзнодорожный персоналъ не успѣвалъ справляться съ дѣломъ. Помимо того я ничего не выигралъ и въ смыслѣ свободы въ поѣздѣ. Христина Ильпинская, имя которой было упоминаемо въ первой главѣ, выразила желаніе ѣхать съ нами до Іорктона. Братья ея заняли фермы именно въ Іорктонскомъ округѣ, и она была рада сдѣлать новую «путину» въ обществѣ знакомыхъ людей. Христина принесла съ собою сундукъ и огромный узелъ, и мнѣ пришлось, разумѣется, таскаться съ ними на пересадкахъ. Христина, впрочемъ, относилась весьма ревниво къ своему багажу. На станціи Минедоза поѣздъ остановился на полчаса, чтобы дать пассажирамъ возможность пообѣдать. Всѣ пассажиры вышли вонъ и разсыпались по окрестнымъ трактирамъ, только полтавская «фармистка» осталась твердо сидѣть на своемъ сундукѣ изъ опасенія, чтобы его не украли. Она напоминала мнѣ старинный анекдотъ о хохлѣ, который продавалъ цыгану масло изъ плотно завязанной кадки, служившей ему сидѣньемъ. Прочныя національныя черты, очевидно, передаются изъ поколѣнія въ поколѣніе.

Вагоны стали маневрировать. Христину Ильпинскую перевели на другой путь, потомъ увезли куда-то въ лѣсъ, но она съ твердостью прошла сквозь всѣ испытанія и черезъ часъ уже катила дальше вмѣстѣ съ нами и, сидя на томъ же сундукѣ, глядѣла въ окно своими выцвѣтшими глазами. За окномъ тянулась пшеница, пшеница, пшеница. Даже телеграфные столбы пріобрѣли утомительно однообразный характеръ. Иные изъ нихъ, впрочемъ, степная буря выдернула съ корнемъ вонъ, какъ больные зубы, и только синія стеклянныя чашечки одиноко висѣли на проводахъ, оттягивая ихъ внизъ до самой земли.

Станціи становились все проще и примитивнѣе. Одинъ полустанокъ состоялъ изъ деревянной будки, на которой было написано черной краской: «Keloe, до Виннипега — 000 миль, до Іорктона — 000 миль». Немного поодаль стояла такая же будка, на которой чья-то досужая рука вывела мѣломъ: «Keloe, этапъ для бродягъ, до смерти — близко, до пекла — два дня ходьбы».

Христина Ильпинская, впрочемъ, не обращала вниманія на эти подробности. Глаза ея не отрывались отъ полевого простора.

— У, земля! — повторяла она въ экстазѣ. — Чернина! Этую землю зубами бы грызла. Она мягкая, какъ сало.

Это была чисто стихійная, даже зоологическая жадность.

Въ избыткѣ радости Христина стала уговаривать меня отправиться къ ея братьямъ, за 50 миль въ сторону отъ Іорктона, и посмотрѣть на ихъ житье.

— Можетъ, и самъ фарму возьмешь, — соблазняла она меня. — Будетъ тебѣ по свѣту шататься, чужой хлѣбъ истъ. По крайней мѣрѣ имѣлъ бы свой уголъ подъ старость.

На станціяхъ повсюду слышалась славянская рѣчь, и встрѣчались группы русиновъ, буковинцевъ, хохловъ, духоборовъ. Они занимались по линіи земляными и каменными работами, постройкой домовъ, плотничествомъ. По временамъ мнѣ казалось, что мы въ Австріи и подъѣзжаемъ къ русской границѣ, къ Волочиску или Бродамъ.

На станціи Сентри, уже недалеко отъ Іорктона, двое каменщиковъ-духоборовъ, стоявшихъ на платформѣ, заглянули въ окно вагона и оба разомъ воскликнули: «Митя! Зыбинъ! Назадъ ѣдешь?».

Поѣздъ тронулся такъ быстро, что молодой человѣкъ, сидѣвшій на скамейкѣ въ углу, къ кому относилось привѣтствіе, едва успѣлъ отвѣтить своимъ знакомымъ. Онъ былъ одѣтъ очень чисто въ платье изъ рубчатаго плиса, и голова его была покрыта сѣрою пухового шляпой, но теперь мнѣ было странно, что я не призналъ раньше это круглое чисто русское лицо со вздернутымъ носомъ и простодушными сѣрыми глазами.

Митя Зыбинъ былъ однимъ изъ первыхъ грѣшниковъ, отпущенныхъ изъ реджайнскаго плѣна. У него не было ни усовъ, ни бороды, и ему не могло быть больше 24 лѣтъ. Онъ держался застѣнчиво, быть можетъ, благодаря деликатности своего положенія. Впрочемъ, мало-по-малу мы разговорились. Митя Зыбинъ былъ очень пріятенъ въ обращеніи. Какъ-то чувствовалось, что этотъ простодушный человѣкъ невнимателенъ къ матеріальнымъ интересамъ и направляетъ свои поступки исключительно по теченію своихъ мыслей.

— Отъ думы это пошло все, — разсказывалъ онъ мнѣ. — Стали мы думать сперва, что не обижай людей, живи по правдѣ. Потомъ, значитъ, и тварь, она тоже живая, ей больно, ее тоже не надо принуждать или обижать. Хотя бы и самая маленькая, муха или тамъ комаръ, ихъ тоже грѣхъ убивать.

— Ого! — сказала съ удивленіемъ Христина, внимательно прислушиваясь къ его рѣчи. — Что тамъ за грѣхъ? Комари — оно гадъ, нечисть.

— А ты почемъ знаешь? — живо возразилъ Митя. — Кто тебя нанялъ судить живую тварь? Комару вѣдь тоже больно, даромъ онъ маленькій. Ну-ка, у тебя бы ногу оторвать или руку свихнуть? Небось, ты не хочешь? А какъ онъ поменьше, то у него можно, значитъ? Ну, кабы тебя этакъ-то схватилъ кто-нибудь большой, какъ китъ Іону во чревѣ?..

— А нашто комаръ кусается? — защищалась нѣсколько опѣшившая Христина. — Я его не трогаю…

— Кусается, такъ возьми да отгони… — степенно отвѣтилъ Митя. — То есть, этакъ я думалъ раньше! — прибавилъ онъ вдругъ.

— А теперь, стало быть, покорился? — сказала Христина, уже оправившись и съ полемическою нотой въ голосѣ.

— Не покорился, — возразилъ Миги, — а по мыслямъ моимъ иначе вышло. Къ примѣру, мы мудрствовали такъ: Богъ создалъ міръ въ кротости и красотѣ, а человѣкъ переуродовалъ его и все перепортилъ.

Онъ формулировалъ свою основную мысль очень близко къ извѣстнымъ словамъ Руссо.

— Богъ создалъ такое множество вещей, цвѣты, травы, плоды и все отдалъ людямъ даромъ, а люди все расхватали и разобрали, и теперь, то есть, даже бумажки кусочекъ не дадутъ даромъ, а все говорятъ: купи. А съ природой человѣкъ поступаетъ какъ разбойникъ: цвѣтокъ увидитъ — сорветъ, дерево увидитъ — срубитъ, а они вѣдь тоже живутъ и растутъ… Для жизни человѣческой, говорятъ, надо трудиться. Но какой у человѣка трудъ, самый разбойницкій! Плугъ вѣдь все равно — ножъ, острое желѣзо. Разворочай землѣ утробу — силомъ, напихай туда зерна — силомъ, что вырастетъ, подрѣжь подъ корешокъ, желѣзомъ. Все силомъ, отъемомъ… Къ чему это? Земля вѣдь тоже живая?..

— А то якъ: къ чему? — возразила Христина. — Хлѣба иста…

— А мы пробовали безъ хлѣба, — простодушно сказалъ Зыбинъ; — на травку перешли.

— Тю! — сказала Христина. — Хиба жъ вы овцы?..

Зыбинъ улыбнулся и утвердительно кивнулъ головой.

— Когда заперли нашихъ въ Іорктонѣ въ эмигрантскій домъ, — сказалъ онъ, — тамъ ограда большая, наши упадутъ на траву, да и пасутся. И еще приговариваютъ: «Вотъ пасутся мирныя овечки, которыхъ скоро будутъ терзать хищные волки»…

— А можно травой наистись? — недовѣрчиво спросила Христина.

Быть можетъ, она уже соображала, нельзя ли ввести травоѣденіе въ домашній оборотъ въ качествѣ новаго рессурса.

Митя покачалъ головой.

— Нѣтъ, плохо, — признался онъ, — она сильно горькая. Брюхо набьешь, а толку настоящаго нѣтъ. Неспривычно, видится…

— Голодно, значитъ? — протянула Христина нѣсколько разочарованнымъ тономъ.

— Что нашъ голодъ? — возразилъ Митя. — Вонъ Проня Погожевъ 43 дня безъ пищи былъ. Спрашивали: для чего? «Больше сорока дней, — говоритъ, — никто не постился. А я хочу испытать, сколь долго тѣло мое можетъ быть безъ пищи». И даже будто воду не пилъ. А только когда тѣло очень томится, то купался въ водѣ. Говоритъ, тѣло кожей принимаетъ въ себя воду.

— Все это никчемница! — изрекла Христина безапелляціонный приговоръ надъ опытами духоборскаго мудрствованія.

— А развѣ трава не живая? — возразилъ я съ своей стороны.

— Вотъ, — радостно подхватилъ Митя, — я теперь тоже такъ думаю. У Бога все живое, — вода живая, и травка, и земля. И я тоже живой. Стало быть, я могу исполнить надъ ними свой законъ. Этакъ-то правильно и просто, а если мудрствовать по-нашему, то ѣсть нельзя, и жить нельзя, чтобы продолжить родъ.

— Я теперь на все согласенъ, — прибавилъ Митя, — даже мясо ѣсть могу. Что же, живой живое ѣстъ. То же и о работѣ, — продолжалъ Митя. — Какъ можно говорить: работа — ярмо? Каждая травка и козявка работае у Бога и Богъ Самъ работае. А ты какъ хочешь отслониться?.. Тоже и объ одежѣ. Какъ мы говорили, будто одежа противъ природы? Что зачѣмъ всякій звѣрь ходитъ безъ одежды, корова, напримѣръ, или лошадь? А у человѣка непремѣнно какая-то покрышка. Или что лилія полевая цвѣтетъ и красуется, а одежду не ткетъ? А навстрѣчу всего этого я скажу: не бываетъ орѣхъ безъ шкурки и луковка безъ шелухи, картошка безъ кожи, а человѣкъ безъ одежи.

Исходя изъ однихъ и тѣхъ же принциповъ, онъ успѣлъ прійти къ выводамъ, совершенно противоположнымъ мудрствованію «искателей пути».

— Пріѣду на село, — началъ опять Митя, — всѣмъ стану говорить, такой и такой я былъ дуракъ… Жена, пожалуй, разсердится за мясо, — прибавилъ онъ съ минутнымъ опасеніемъ, но лицо его тотчасъ же опять расплылось широкой улыбкой. — Молодая у меня женка, — сказалъ онъ, — и дѣточекъ двое, мальчикъ и дѣвочка. Два мѣсяца не видалъ, не чаялъ уже, что и придется свидѣться.

Радость предстоящаго свиданія вытѣснила изъ его души опасеніе возможныхъ разногласій.

— Чудное дѣло я вамъ скажу, братцы, — заговорилъ Митя снова, — всѣ мои думы отъ жены пошли. Славная у меня жена, пѣвунья, хохотунья. Обое мы молоденькіе, а когда оженили насъ, мы совсѣмъ были ребятишки: мнѣ было шестнадцать, а ей пятнадцать лѣтъ. Такъ что мы даже играли по-ребячьи. Первая дѣвочка у насъ только черезъ три года нашлась. Потомъ мы выросли, стали жить. Когда здѣсь стали люди отыскивать слободу, изъ нашего села, изъ Надежды, почитай-что никто не сдался на это; Павлуша Планидинъ всѣхъ разговорилъ, собственная жена у него хотѣла идти, тоже не пустилъ. И я тоже не сдавался, чтобы скотъ отпускать, да жена моя меня сговорила: «Грѣхъ, — говорить, — на насъ и на нашихъ дѣтяхъ; откачнемся грѣха!» Съ тѣмъ мы сходили въ Іорктонъ и назадъ пришли. Сталъ я думать, какъ же это ничего наше не сошлось… А жена говорить: «Все это глупство, взяли, говоритъ, мы свой душевный компасъ и повернули его на кривой бокъ. Теперь надо работать покрѣпче»… А я не могу отстать и все думаю о слободѣ. Что со мной сталось, самъ не знаю. Даже ѣсть и пить пересталъ, все хожу по комнатѣ и думаю. Ногти и волосы отростилъ, — думаю, все живое, натуральное. Грѣхъ стричь… Жена зоветъ меня работать, а я думаю: нельзя мнѣ работать, я долженъ идти проповѣдывать. Сколько она плакала, просила, даже на колѣни становилась, а я все думаю одно: нельзя мнѣ сдаться. Она плачетъ, и я плачу съ ней. «У тебя, — говоритъ, — есть жена и сынъ». А я ей говорю: «Всѣ жены и всѣ дѣти». А какъ стали мы уходить, сколько плачу было! Вышли онѣ съ нами за село. Она меня ухватила и говоритъ: «Я тебя не пустю». А я ее обнялъ и поцѣловалъ. А потомъ все-таки говорю: «Мнѣ нужно идти». А она говоритъ: «Ты бросилъ меня съ дѣтьми». А я говорю: «Я васъ никогда не бросю. А когда увезутъ насъ въ теплую землю, я тебѣ напишу оттуда, и ты могешь пріѣхать съ дѣтьми»…

Митя откровенно всхлипнулъ. Онъ, видимо, снова переживалъ эти тяжелыя минуты. Христина съ шумомъ высморкалась, вытерла себѣ носъ, но не сказала ничего. Разсказъ бывшаго «искателя» затронулъ самыя нѣжныя струны ея голоднаго вдовьяго сердца, и у нея больше не хватило словъ для полемики.