Послѣ Ефремовки мнѣ пришлось увидѣть самое больное мѣсто Духоборіи. Это было село Тружденіе, откуда вышло движеніе голыхъ. То былъ унылый, какъ будто наполовину вымершій посадокъ. Дома выглядѣли очень бѣдно. Во всемъ селѣ было четыре коровы, и молоко доставалось только маленькимъ дѣтямъ. Жители ходили, какъ въ воду опущенные, и даже на вопросы отвѣчали неохотно и въ то же время сердито.

— Наше село будетъ разбиваться, — сообщили они, — десять дворовъ пойдетъ въ Ефремовку, а шесть — на сѣверъ; а объ голыхъ еще сами не знаемъ, будутъ ли ихъ примать назадъ въ общину… У насъ голыхъ шесть семействъ, — объясняли они дальше. — Три корня поучаствовали въ этомъ, — Подмаревы, Антипѣевы и Власовы. Отъ насъ въ Реджайну увели десять человѣкъ, все самые работные и совѣтные люди. Оттого общество наше упало.

Члены большинства тѣмъ не менѣе не питали зла противъ голыхъ; многіе даже жалѣли ихъ.

— Они бѣдные, все-таки хотѣли для духа что-нибудь, — говорили они, — но, конечно, уперлись въ стѣну, а теперь сами видятъ, что ихняя не беретъ.

Пропаганда голыхъ, очевидно, оставила здѣсь свои слѣды даже среди скептиковъ и противниковъ. Семьи, принявшія ученіе голыхъ, съ самаго начала отдѣлились отъ общины. Онѣ не ѣли масла и молока, не пили чаю, «не примали части» въ пользованіи скотомъ, но сами на себѣ вспахали загонъ подъ хлѣбъ и завели особый огородъ. Онѣ, разумѣется, держались всѣ вмѣстѣ и составили особую маленькую общину, отдѣльную отъ всего села. Когда мужчинъ увезли въ Реджайну, женщины вмѣстѣ съ дѣтьми продолжали держаться въ сторонѣ и не поступали въ сельскую общину.

Нѣсколько дѣвушекъ и женщинъ тоже «разбирались» и ходили вмѣстѣ съ другими до села Надежды, гдѣ голое движеніе потерпѣло рѣшающую неудачу. Впрочемъ, послѣ ухода мужчинъ держаться особо отъ села было очень трудно. «Мы даже зерна на мельницу не возили, — разсказывали мнѣ наиболѣе упрямыя протестантки, — а была у насъ ручная мельница, на ней мололи свое зерно. Потомъ не стало у насъ ни хлѣба, ни овощей. Тутъ Петръ Васильевичъ проѣзжалъ сквозь село, велѣлъ давать намъ муку и картошку. Мы то приняли». По мѣрѣ того какъ изъ Реджайны начали доходить слухи о томъ, что арестованные покоряются, стали являться случаи отпаденія и среди протестующихъ женщинъ. Одна семья за другою принимала масло и молоко и окончательно поступала въ общину. Только три старухи и нѣсколько молодыхъ дѣвушекъ упорствовали и ждали болѣе опредѣленныхъ вѣстей. Я посѣтилъ избу Пелагеи Подмаревой, которая являлась центромъ упорствующихъ женщинъ. Въ избѣ было чисто и пусто, мебели почти не было, даже печь не топилась, и гладко выметенное опечье, совершенно свободное отъ горшковъ, придавало всей избѣ какой-то сиротливый или нежилой видъ. Пелагея сидѣла у стола, пригорюнившись и, подперши щеку рукой, смотрѣла на стѣну. Это была маленькая кроткая старушка въ очень бѣдной одеждѣ и въ веревочныхъ лаптяхъ, надѣтыхъ на старые суконные чулки. Она не принимала «кожи» и не хотѣла носить кожаной обуви. Возлѣ нея было нѣсколько молодыхъ женщинъ съ блѣдными лицами и большими печальными глазами. Всѣ онѣ очень исхудали и имѣли изможденный видъ. Очевидно, суровый постъ и непосильная работа при постоянномъ нервномъ возбужденіи не прошли для нихъ даромъ.

Я предложилъ напиться чаю съ сахаромъ. Пелагея на минуту поколебалась, потомъ отвергла предложеніе.

— Такъ долго не пила, — сказала она, — теперь не стоитъ начинать. Мы бѣдные, — сказала она въ поясненіе, — мы и въ Россіи коровки не имѣли и чаю не пили. Намъ въ привычку… — Пускай поступаютъ въ обчину, — говорила Пелагея о перебѣжчицахъ, — мы еще подождемъ: намъ будто грѣхъ. Знаешь, какъ въ пѣснѣ поется:

Такъ и мы. Вотъ строятъ новыя избы, — продолжала она. — А, по-нашему, сырой лѣсъ рубить — грѣхъ, траву косить — тоже грѣхъ; не кончаются наши грѣхи.

Пелагея продолжала отстаивать свое вѣроученіе.

— А можно и такъ жить безъ скота, — утверждала она. — Вотъ мы на себѣ какой загонъ вспахали. А между тѣмъ заботы меньше и труда совсѣмъ мало. Вскопалъ землю, посадилъ какой овощъ, потомъ вырвалъ его и съѣлъ. Только всего.

Двое молодыхъ Власовыхъ только что вернулись изъ Реджайны, выпущенные раньше срока. Оба они покорились «на всю волю англиковъ», но пока еще держались въ сторонѣ, не зная, какое рѣшеніе община приметъ на ихъ счетъ.

Сеня Власовъ сдѣлалъ мнѣ связное изложеніе идей ученія голыхъ.

— Мы, стало-быть, складали близъ двухъ лѣтъ, — разсказывалъ онъ, — придумывали, какъ выйти на слободу. Потому что Богъ сотворилъ радость и слободу на утѣшеніе всей живой твари, а человѣкъ науродовалъ и все это испортилъ, то мы рѣшились подвергнуть это назадъ и все доходили, пробовали словами или дѣлами. Потомъ какъ сходили въ Минетозу, не захотѣли покориться, не стали принимать землю, не стригли волосъ и ногтей, — все думали о слободѣ. Послѣ того отпустили, къ примѣру, скотъ, чтобы ему была воля, не мучить его и не изнурять. Сами на себѣ пахали и все пробовали плоть свою смирять. Напримѣръ, работаешь, возишь, пашешь, самъ не ѣшь день или два, воду даже не пьешь. Я даже до семи сутокъ не ѣдалъ и до пяти сутокъ воду не пилъ, хотя и звала она, но я не сдавался, конечно. Потомъ стали мы складать, что на землѣ дюже много работаютъ физиченскимъ трудомъ, а духовную работу будто забываютъ. Вотъ мы подумали, что первую надо сократить, какъ уже много есть на землѣ надѣланнаго, значитъ, если бы всѣ люди увѣрили, что они — братья, то можно пользоваться этимъ, а потомъ что Богъ дастъ, подрабатывать, или что, по волѣ. А, можетъ, Богъ и такъ сталъ бы кормить, какъ, напримѣръ, при Моисеѣ манна падала съ неба. Конечно, какъ человѣкъ всю природу испортилъ, вырубилъ фруктовые сады и корни выжегъ, а мѣсто изрылъ и испакостилъ, значитъ, трудно ворочаться къ тому, какъ было вначалѣ, но все-таки придетъ же къ этому, напримѣръ, послѣ втораго пришествія, обновленіе рода. Конечно, какъ люди — братья, значитъ, должны всѣ пользоваться. Потому если ты завладѣлъ одинъ, значитъ, ты развѣ лучше? Только ты отнялъ отъ другихъ братьевъ. А давай-ка пользоваться всѣ вмѣстѣ. Насчетъ одежи мы думали, что, значить, мы стыдимся наготу свою, какъ стыдъ есть плодъ грѣха, — напримѣръ, если укралъ что, то тому стыдно, такъ же человѣкъ стыдится своего тѣла. Намъ же надлежитъ перебороть грѣхъ и обновить природу, чтобы какъ голый, такъ и одѣтый было одно естество. Мы говорили имъ: «Ты зачѣмъ голыхъ боишься, одѣтыхъ не боишься, а тотъ же человѣкъ?» Поэтому, когда приходили въ селеніе, то дѣлали обрядикъ, показывали, что не бойтесь, значитъ, если мы ходимъ голые; такъ проходили сквозь село, одѣвались и шли дальше. Видѣній намъ не было, но шли въ душевной радости, что мы достигли слободы. И братьевъ пробовали убѣждать только со словомъ и съ любовью. Напримѣръ, мы травку ѣли оттого, что мы отвергаемъ работу, значитъ, ѣду намъ брать неоткуль. Если брать не хочетъ давать отъ вольнаго сердца, то чтобы не насилить его слободы, лучше же я буду ѣсть травку, какъ овца. И когда они вышли на насъ съ палками, мы имъ не сопротивлялись, но ложились и говорили; бей меня, если хочешь, или даже совсѣмъ засѣки, если по-твоему выходитъ такъ… Потомъ, какъ арестовали насъ, привезли въ Рейджайну, въ тюрьму, наши не стали покоряться, не работали, потому что зачѣмъ ты меня насилишь? По просьбѣ можно было бы сдѣлать. А то говорятъ: «ты такой же человѣкъ, у тебя есть руки и ноги, сходи, сдѣлай самъ». А я сталъ думать. Вотъ люди ничего нашего не приняли, стали противъ насъ стѣной. Значитъ, мы были дураки, не такъ взялись. Тутъ я сталъ имъ говорить, что вы меня не запирайте. Я буду работать и поступать по-вашему. Какъ ты ходишь вездѣ на слободѣ, такъ же и мнѣ хочется. Или дайте мнѣ одежу хорошую, я надѣну, скорюся и буду поступать по всей вашей совѣсти. Ну, они стали меня пускать на работу, такъ абы чего, травку стричь или полы смывать. Перво-то, какъ привезли, заперли насъ со старшимъ братомъ въ камору. Тутъ мы стали дверь ломать, — отпустите насъ, за нами нѣтъ никакой вины. И такъ ломали, что они насъ били и къ стѣнѣ приковывали и револьверомъ нацѣлялись, что мы васъ сейчасъ разстрѣляемъ. Но мы всѣхъ этихъ страстей не боимся, — видали въ Россіи еще и того страшнѣе. Потомъ я сказалъ солдату, что не буду ѣсть, почему лишаете свободы, то не ѣли три дня. Потомъ какія корки англики-солдаты выбросятъ, то ихъ подбиралъ и ѣлъ. А умствовалъ такъ, что если онъ скажетъ, какъ же ты ѣшь, а не работаешь, я противъ того отвѣчу, что все равно это брошенное, чтобы прѣть, стало-быть, ничье. Потомъ я отъ старшаго брата отклонился, сталъ работать по ихнему. И другаго брата сталъ уговаривать, что съ воронами жить — по-вороньему каркать, а среди волковъ жить — въ волчьей шкурѣ ходить и подражать имъ, чтобы они не терзали насъ. А наши не покорялись, напримѣръ, даже изъ-подъ себя вымывать не соглашались, ну, я изъ-подъ нихъ вымывалъ и выносилъ. Потомъ говорю: я не хочу работать на этихъ лѣнивцевъ, — у нихъ тоже есть свои руки и ноги. А вы меня лучше отпустите, я буду работу дѣлать и приму весь вашъ образъ. Не то вотъ есть у васъ галиціанъ, кандалъ на ногѣ носитъ, — онъ изъ тюрьмы убѣжалъ, а они его поймали и повѣсили ему на ногу такую гирю съ цѣпью, — то пусть повѣсьте ее мнѣ, и я буду тотъ кандалъ носить и его избавлять, лучше чѣмъ этихъ лѣнивцевъ. Потомъ я сталъ имъ очень улещать: какъ вы, — говорю, — мою голову били, такъ моя голова поумнѣла, и я теперь совсѣмъ по-вашему сталъ. Тутъ ихъ очень совѣсть убила, нечего имъ сказать. Говорятъ: «если теперь васъ отпустить до срока, то весь нашъ законъ сломать». А я говорю, что какъ же я вамъ буду работать? теперь лѣтнее время. Три мѣсяца работать, можетъ я бы и больше ста долларовъ заработалъ. За что же я долженъ лишиться этого? Зато, что я рубаху скидалъ? — то я ее опять надѣлъ. Тутъ имъ нечего сказать противъ тѣхъ словъ. Отпустили они насъ троихъ до срока, — меня съ братомъ и Митю Зыбина. Такъ мы покорилися, — закончилъ Сеня Власовъ, — по своей доброй волѣ. Потому видимъ, что этакъ по-нашему не возьметъ. Лучше надо потихоньку дѣлать и склонять къ тому. Мы, значитъ, залѣзли очень высоко, а вы за нами не послѣдовали, поэтому намъ приходится слѣзать внизъ и надѣвать вашъ хомутъ. Вотъ говорятъ мнѣ, — прибавилъ Сеня — отчего вы другихъ не слухали? Вамъ говорили люди: вертайтесь назадъ! А какъ бы я послухалъ, когда по моей мысли выходило, что я должонъ идти впередъ? Каждый человѣкъ долженъ своимъ умомъ идти, куда его ведетъ, а когда онъ увидитъ, что ему ходу нѣту, то обратится самъ. Если бы по чужому слову я все бы думалъ, что мнѣ нужно было дойти дальше, и я бы шатался, и было бы некрѣпко.

Нѣкоторые члены большинства относились однако не безъ насмѣшки къ добровольной покорности голыхъ.

— Какъ не добровольно! — говорилъ мнѣ по этому поводу съ ироніей мой квартирный хозяинъ. — Какъ пословица говорится: семь лѣтъ молотилъ, одинъ разъ проглотилъ. Къ примѣру, они говорятъ, манна падала съ неба, не надо было трудиться. А того не разберутъ, что все-таки надо было нагибаться, да ее собирать. А и теперь такую же манную Господь постоянно посылаетъ, — хлѣбъ святой… Оттого и боятся иные, — закончилъ онъ, — примать ли ихъ назадъ въ общество. Богъ ихъ знаетъ, что они еще будутъ отыскивать. Видомъ покорится, а умомъ-то помаркиваетъ, ищетъ случай.

Я, впрочемъ, упоминалъ, что община рѣшила потомъ принять голыхъ обратно.

Насмѣшки надъ голыми перешли даже къ ребятишкамъ. Такъ, дѣвчонки въ Тружденіи разсказывали мнѣ: «О, страсть Господня, когда эти голые перво пошли по нашему селу! Виски у нихъ длинные, нечесанные, бородья у всѣхъ мохнатыя, глаза такіе свѣтлые, какъ вода, сами синіе, худые, чисто утопленники!». Когда начинались ссоры, дѣти изъ семей большинства тотчасъ же упрекали дѣтей изъ противоположной партіи: «Твой тятя безъ штановъ ходилъ. Вы голоштанники!» Однимъ словомъ, неудачное движеніе голыхъ оставило въ Тружденіи слѣды, которые залѣчиваются медленнѣе, чѣмъ въ другихъ мѣстахъ.