Второе воскресенье нашего путешествія мы провели въ селѣ Ефремовкѣ, на самомъ краю Кипрскаго околотка. Утреннее моленіе окончилось рано, и передъ нами открылся долгій праздничный день, какъ онъ проходитъ во всѣхъ духоборскихъ селеніяхъ. Надо признаться, что по воскресеньямъ въ Духоборіи скучно. Общественное мнѣніе не считаетъ особымъ грѣхомъ работу по праздникамъ, но огромное большинство все-таки соблюдаетъ воскресенье. Полевыя работы прекращаются, мастерскія запираются, мужчины и женщины остаются дома и «отдыхаютъ» или, точнѣе говоря, спятъ отъ завтрака до полудня. Дѣло въ томъ, что духоборы лишены обычныхъ праздничныхъ рессурсовъ русской деревни. Мужчины не пьютъ водки и не затѣваютъ возлѣ кабака гулянки и драки; игра въ карты — великій грѣхъ, даже шашки и шахматы не въ ходу. Женщины точно такъ же не сходятся для того, чтобы браниться и злословить о сосѣдяхъ. Съ другой стороны, книга еще не заняла подобающаго мѣста, и интеллигентныя развлеченія отсутствуютъ. Во время «исканія слободы» и связаннаго съ нимъ движенія воскресные досуги наполнялись «бесѣдой о вѣрахъ», но теперь, подъ вліяніемъ примиренія съ «физикой», интересъ къ такимъ собесѣдованіямъ сталъ сокращаться. Такимъ образомъ, взрослымъ и пожилымъ людямъ остается только сидѣть на заваленкѣ и дремать. Дѣти и молодежь, конечно, сходятся вмѣстѣ, но слишкомъ шумныя игрища считаются неприличными для духовныхъ христіанъ. Молодость постоянно беретъ свое, но и наблюдающее око не дремлетъ даже въ средѣ деревенскихъ мальчишекъ. Мнѣ не одинъ разъ случалось быть свидѣтелемъ, какъ какой-нибудь пятнадцатилѣтній подростокъ увѣщеваетъ своихъ товарищей, которые, по его мнѣнію, «черезъ мѣру раздурѣлись»: «Буде вамъ скакать, буде гоготать! Христіанамъ не гоже столь громко смѣяться!»

Главное развлеченіе духоборской жизни есть пѣніе. Мужчины и женщины, дѣвушки и даже дѣти соединяются въ пѣвческія партіи и хоры и съ субботы до понедѣльника не устаютъ оглашать своими псалмами и стихами спокойныя улицы деревни. И въ этотъ воскресный полдень, когда мы сидѣли на заваленкѣ вмѣстѣ со стариками, мимо насъ проходили партія за партіей. Почти каждая останавливалась и давала намъ концертъ. Часто два хора становились другъ противъ друга на противоположныхъ сторонахъ улицы и, по любимому духоборскому обычаю, принимались перекликаться псалмами. Басовъ и теноровъ было очень мало, ибо парни отсутствовали, но среди молодыхъ дѣвушекъ попадались великолѣпные голоса, звонкіе и сильные, которые такъ и просились въ оперу или въ пѣвческую капеллу. Даже дѣтскіе хоры пѣли согласно и разнообразно. Видно было, что въ этой средѣ любятъ «склонное» пѣніе и знаютъ въ немъ толкъ. Духоборскіе псалмы поражали неистощимымъ обиліемъ.

Музыка ихъ представляла оригинальное соединеніе русскихъ церковныхъ мотивовъ и напѣвовъ, заимствованныхъ изъ народной пѣсни. Нѣкоторые были очень торжественны и красивы. Зато настоящихъ народныхъ пѣсенъ почти не было. Онѣ были вытѣснены стихами, заимствованными изъ школьныхъ книжекъ, но переложенными на собственные «духоборскіе голоса». Были напѣвы и слова, перешедшіе отъ штундистовъ и молоканъ, и другіе болѣе знакомые. И мнѣ было какъ-то странно слушать, какъ вереницы молоденькихъ дѣвчонокъ въ ситцевыхъ платьяхъ и съ цвѣтными платочками на головахъ, проходя по улицѣ, распѣвали тонкими голосами:

Хоры проходили и проходили безъ конца. Однако черезъ два три часа, несмотря на стройность духоборскаго пѣнія, я сталъ тяготиться этимъ непрерывнымъ концертомъ. Мало-по-малу я почувствовалъ себя какъ будто въ дачномъ театрѣ на любительскомъ спектаклѣ, гдѣ вдобавокъ нѣтъ ни антрактовъ, ни даже двери, чтобы спастись на улицу.

Духоборы однако были другого мнѣнія. «Вотъ видишь, — сказалъ старикъ, сидѣвшій со мною рядомъ. — Англики въ своихъ молебенныхъ домахъ позаводили органы, а намъ это не надобитъ. У насъ есть тимпаны новы и гусли нерукотворенны…»

Неожиданно на дальнемъ концѣ улицы показались три одноколки и стали неторопливо подвигаться по направленію къ намъ. Онѣ были запряжены тощими и малорослыми лошадьми, кое-какъ опутанными рваною веревочною сбруей. Мелкіе короба одноколокъ были наполнены женщинами и дѣтьми, грязными, темнолицыми, въ растерзанной одеждѣ и съ грубыми украшеніями, несимметрично подобранными изъ пестрыхъ бусъ и блестокъ. Волосы ихъ темнѣли такою густою матовою чернотой, какая никогда не встрѣчается у европейскихъ народовъ. Впереди первой одноколки шелъ человѣкъ въ рваномъ черномъ сюртукѣ и замшевыхъ мокасинахъ. На головѣ его былъ нахлобученъ цилиндръ съ пробитымъ донышкомъ. Лицо его было все въ морщинахъ и складкахъ, и тѣло у него было такое тощее и тщедушное, какъ-будто за всю свою жизнь онъ ни разу не наѣдался до-сыта.

Во всей этой процессіи было что-то жалкое, неряшливое, бродяжеское, хуже самыхъ нищихъ цыганъ, вѣчно кочующихъ между деревенскими ярмарками.

— Куды поднялся, другъ? — крикнулъ старикъ, сидѣвшій со мною рядомъ.

Но человѣкъ въ цилиндрѣ только замоталъ головой. Я повторилъ вопросъ по-англійски, но съ такимъ же неуспѣхомъ.

— Экія лошадки задумчивыя! — сказалъ мой сосѣдъ съ сожалѣніемъ въ голосѣ. — На дворѣ лѣто, а у нихъ кости хуже зимняго торчатъ. — Неймется этимъ индѣямъ, — прибавилъ онъ: — то жили у форта Пелли, а теперь опять, незнамо куды, поднялись. Ровно овражки кочевые, такъ и шастаютъ по степи… Господи, прости мой грѣхъ, — продолжалъ онъ, — зачѣмъ Ты создалъ этихъ людей? Хуже орды, хуже горскихъ татаръ…

Въ голосѣ его звучало презрѣніе, свойственное осѣдлому земледѣльцу предъ нищимъ и бродячимъ инородцемъ. Со своей точки зрѣнія онъ былъ совершенно правъ. Какія бы стѣсненія и узы ни налагала культура, жизнь этихъ первобытныхъ дѣтей природы была въ сравненіи съ нею черезчуръ неприглядна и недостойна человѣка.

Третья одноколка поравнялась съ нами, но вдругъ наклонилась на-бокъ. Большое жидкое колесо съѣхало съ оси и легло на землю плашмя, черномазые ребятишки запрыгали и посыпались изъ короба, какъ горохъ изъ рѣшета.

Произошло нѣкоторое смятеніе. Духоборы встали съ мѣста и обступили поврежденную одноколку. Молодой индѣецъ, который велъ лошадь въ поводу, тоже подошелъ и презрительно толкнулъ свою телѣжку носкомъ ноги. Можно было только удивляться, какъ она вся не разсыпалась до сихъ поръ въ прахъ. Она была сколочена изъ товарныхъ ящиковъ, и коробъ былъ привязанъ къ оси грубою волосяною веревкой.

— Теперь что будешь дѣлать, другъ? — спрашивалъ мой сосѣдъ опять-таки по-русски.

Индѣецъ повернулъ голову на окликъ, немного помолчалъ, какъ бы обдумывая вопросъ, потомъ поставилъ указательный палецъ правой руки на ладонь лѣвой и принялся быстро вертѣть его на мѣстѣ. Въ заключеніе онъ распахнулъ свой кожаный кафтанъ, вытащилъ грязную рубашку изъ-за пояса штановъ и показалъ кусокъ тонкаго ремня, зачѣмъ-то повязанный у него вокругъ нагого тѣла.

— Буравчикъ и ремешокъ, — перевелъ мой сосѣдъ этотъ языкъ наглядныхъ жестовъ. — Да куды тебѣ? Что ты съ ней подѣлаешь? — онъ тоже потолкалъ ногой телѣжку. — Айда лучше къ намъ въ мастерскую, тамъ починять тебѣ, какъ слѣдуетъ.

Духоборы подняли телѣжку и наполовину понесли ее вмѣстѣ съ лошадью къ своей общественной мастерской. Они, видимо, обрадовались, найдя себѣ занятіе среди воскреснаго досуга. Орава индѣйцевъ, взрослыхъ и маленькихъ, послѣдовала сзади.

— А ты, проѣзжій, какъ тебя?.. — сказала пожилая женщина, незамѣтно очутившаяся рядомъ со мною. — Пойдемъ, слышь, за мной. Я тебѣ слово скажу.

Два духоборскихъ старика, слышавшихъ это обращеніе, посмотрѣли на меня нѣсколько безпокойнымъ, даже просительнымъ взглядомъ, но не сказали ничего. Женщина вывела меня изъ села и повела по узкой дорожкѣ вверхъ на лѣсистый холмъ, господствовавшій надъ огородами.

— Ну, сядемъ здѣсь, — сказала она, выбирая мѣстечко у плетня. — Можетъ, эти вороны не придутъ за нами… Знаешь, небось, съ кѣмъ говоришь? — прибавила она, взглядывая мнѣ въ лицо своими пронзительными черными глазами.

Я, дѣйствительно, догадывался, кто могла быть моя новая и таинственная спутница. Еще въ ближайшемъ селѣ и вчера въ Ефремовкѣ жители предупреждали меня какимъ-то извиняющимся тономъ: «Есть тутъ у насъ старуха Матрена Красикова, умомъ повихнулась. Не слушай ты ее: она тебѣ нивѣсть что наскажетъ. Что съ ней сдѣлалось, — прибавляли они, — понять не можемъ. — Славная такая была, доброумная, чистолюбивая женщина».

Чистолюбіе въ данномъ случаѣ означало любовь къ чистотѣ.

— Да… — тотчасъ же сказала Матрена, какъ будто угадывая мои мысли. — Раньше Матрена въ Обчемъ Домѣ жила, на всю Духоборію Матрена всѣхъ была умнѣе, а теперь Матрена умомъ повихнулась.

Наружность ея не носила никакихъ признаковъ разстройства. Она была одѣта чисто, даже щеголевато; въ ея черныхъ волосахъ едва пробивалась сѣдина. Только въ глазахъ по временамъ вспыхивало безпокойное и вмѣстѣ безпомощное выраженіе; лицо Матрены тогда принимало испуганный видъ, и казалось, что она прислушивается къ чему-то невидимому, происходящему вдали.

Я опустился на пригорокъ у плетня.

— Ты знаешь наши дѣла? — заговорила Матрена, таинственно наклоняясь къ моему лицу. — Смущаетъ насъ антихристъ нашъ, прелестникъ окаянный, подмѣнный богъ…

Я открылъ ротъ, чтобы задать вопросъ, но Матрена не дала мнѣ сказать ни слова.

— …Васька Веригинъ! — крикнула она. — Подмѣнщикъ Петюшкинъ, вотъ онъ кто!.. Послушай, — повелительно продолжала она, — достань свою книгу. Я тебѣ буду говорить, а ты пиши:

«Нашъ руководитель, Петръ Веригинъ, онъ пребываетъ съ нами духомъ. Когда уѣзжалъ, то говорилъ: нынѣ отхожу отъ васъ тѣлесно, но буду съ вами духовно, ибо пришло мнѣ время пострадать за весь народъ».

— Знаешь, какъ въ псалмѣ поютъ, — прибавила Матрена, — въ первомъ изводѣ:

Псаломъ, приведенный Матреной, дѣйствительно, пользуется большою популярностью среди духоборскихъ пѣвцовъ. Слова его продолжаются такъ:

Я имѣлъ храбрость спросить Петра Веригина въ присутствіи толпы духоборовъ о значеніи этой пѣсни. Онъ замѣтно огорчился вопросомъ, но тотчасъ же объяснилъ, что этотъ псаломъ заимствованъ у скопцовъ и относится къ одному изъ скопческихъ бѣлыхъ голубей, попавшихъ въ узилище. Быть-можетъ, это объясненіе справедливо, но въ употребленіи духоборовъ этотъ псаломъ, конечно, имѣетъ спеціальное духоборское примѣненіе и составляетъ часть той миѳологіи, о которой я упоминалъ въ одномъ изъ предыдущихъ очерковъ.

— Когда отходилъ Петюшка, — продолжала Матрена, — наказывалъ намъ: «Кто хочетъ спастись, пусть самъ воскреснетъ и развиваетъ въ себѣ духъ. Когда придетъ время, тому явлюсь». И нынѣ является мнѣ, въ видѣ голубинѣ, — прибавила Матрена. — И тому, кто разумѣетъ, является теперь весь, какъ молодой мѣсяцъ… Какъ начали съ землей выходить смуты, — продолжала Матрена, — я написала бумагу и подала ее въ Оттаву, и Графу[3], и квакерамъ, и въ Англію. Пишу:

«Довольно вамъ хвалиться и возвышаться своими правами и властями. Кто же выше Бога и Царя небеснаго? Богъ сотворилъ небо и украсилъ его всею небесною красотой, солнцемъ и лучами, луной и звѣздами, и сотворилъ всѣхъ живущихъ на землѣ, чтобы Его славить, и далъ свободу всѣмъ живущимъ и животнымъ. Высокъ нашъ Господь надъ всѣми языками, яко благъ и вовѣкъ милостивой. А потому Онъ благъ, что Онъ родился отъ богородицы, Лукерьи Калмыковой. Нашъ руководитель Петръ Васильевичъ Веригинъ, красота его — премудрость, чистота его плотская. По премудрости его и красотѣ и по плотской чистотѣ мы стремимся къ нему и чтимъ его. Богъ нашъ и царь нашъ. Составила Матрена Красикова».

Матрена остановилась, подняла лицо вверхъ и долгимъ взглядомъ посмотрѣла на небеса. Быть можетъ, она отыскивала тамъ «молодой мѣсяцъ» и «голубиный видъ» своего мистическаго бога.

— Неужели Лукерья Васильевна была богородица? — сказалъ я.

Мнѣ казалось какъ-то невѣроятно, чтобы въ этотъ ясный полдень даже повихнувшійся умъ могъ питать такія странныя мнѣнія.

— А какъ же! — отвѣтила Матрена тономъ непоколебимаго убѣжденія. — А по-твоему кто?.. Богородица и теперь есть, — продолжала она важно, — въявѣ между людьми ходитъ, да не хотятъ признать ее.

Она даже пріосанилась и посмотрѣла на меня такимъ хитрымъ и побѣдоноснымъ взглядомъ. Очевидно, она имѣла въ виду самое себя, какъ преемницу Лукерьи Калмыковой.

— Какъ этотъ пріѣхалъ, теперешній, — продолжала Матрена, — я его сразу узнала, что это — Василій Веригинъ, братъ Петра. Написала и подала ему бумагу, что ты не тотъ, за кого себя выдаешь. Не въ свои сани не садись!.. А онъ взялъ и спряталъ въ карманъ, а народу ничего не открылъ. По-моему это — сопротивникъ, о которомъ читаемъ въ пророчествахъ. А Петя скончался прошлаго года, самаго 1-го августа. Когда отгоняли тружденскіе люди скотъ на слободу, пришла страшная буря и молніеносный столпъ, ударила и убила шесть коровъ, это и было намъ въ знаменіе… Манитъ ихъ земнымъ богатствомъ, — продолжала она сердито: — купили земли, машины, косилки, молотилки, хорошей жизнью взманиваетъ, то они перешли на его сторону всѣ. «А тебѣ, — говорятъ, — что же жалко по десяти рублей за землю заплатить?» Мнѣ не денегъ жалко, только дѣла жалко. Лучше бы мнѣ голову отрубили, чѣмъ дѣло отпустить. Какъ мы, духоборцы, начали, то мы должны и кончить, чтобы утвердить свободу и что вся земля для всѣхъ людей безразлично.

Матрена вдругъ пришла въ чрезвычайное волненіе, и лицо ея исказилось.

— Братья мои, милые, — заговорила она громко и поспѣшно, — на что же вы покупили землю? Ягодка моя, землю кто сдѣлалъ? Царь небесный. Какъ же можно ее покупать? Живи ты на ней, и я буду жить. А тебѣ какое дѣло, гдѣ я живу. Я буду пахать здѣсь, а ты паши тамъ, о бокъ моей землѣ, а если хочешь, то ссыпемся вмѣстѣ. А если у насъ есть совѣсть, то будемъ жить въ общинѣ. А если у насъ змѣиныя сердца, лучше жить порозно. Ахъ, Боже мой!..

Она закрыла лицо платкомъ и заговорила сквозь всхлипыванья:

— Я съ Лукерьей Васильевной въ Обчемъ Домѣ жила, сквозь мои руки всѣ дѣла проходили, а теперь меня изъ моего села сослали. Собственные мои сыны на земное прельстились, отъ меня отказались. «Ты, — говорятъ, — внуковъ смущаешь, иди въ Ефремовку». Ахъ, Боже, Боже!..

Матрена плакала навзрыдъ.

— Съ тѣхъ поръ, какъ они купили эту землю, — жаловалась она, — голова моя будто раскололась и до сихъ поръ болитъ.

Это была вся старинная духоборская миѳологія, которая таилась преимущественно въ женской средѣ и теперь поднималась со дна этой смятенной души и выходила наружу. Сердце Матрены было слишкомъ прямолинейно, и компромиссъ съ земнымъ богатствомъ послѣ всѣхъ мечтаній о проповѣди и Божьей правдѣ былъ для нея слишкомъ жестокимъ разочарованіемъ. Устои ея ума поколебались, и вернувшійся руководитель сталъ для нея самозванцемъ и антихристомъ.