Отъ села Терпѣнія началась вереница духоборскихъ поселеній, которая прорѣзала всю ширину округи и, изогнувшись къ югу, снова приблизилась къ городу Іорктону. Они носили большею частью имена христіанскихъ добродѣтелей: Тружденіе, Спасеніе, Смиреніе, Вѣра, Надежда, Любовь. Другія назывались по именамъ прежнихъ духоборскихъ селъ на родинѣ: Каменка, Петровка, Ефремовка, Славянка. Дороги между селами уже имѣли довольно благоустроенный видъ. Вездѣ были видны свѣжіе слѣды починокъ, и черезъ рѣки Бѣлопесочную и Ассинобойнъ было переброшено нѣсколько крѣпкихъ, сшитыхъ желѣзомъ мостовъ, какіе не часто попадаются на русскихъ проселочныхъ путяхъ. На первомъ перекресткѣ двухъ главныхъ дорогъ сопровождавшій меня мальчикъ указалъ мнѣ на новый деревянный столбъ съ жестяною пластинкой, укрѣпленною наверху. На пластинкѣ была нарисована черной краской указывающая рука, а подъ рукой стояла надпись: «Своротъ къ селенію Вѣра».

— Это — моя работа! — объяснилъ онъ скромнымъ, но сосредоточеннымъ тономъ.

Мальчикъ этотъ былъ импровизированный художникъ. Стѣны его избы были украшены изображеніями птицъ и звѣрей, которыхъ онъ рисовалъ непосредственно съ натуры. Въ его владѣніи находилась пара растрепанныхъ лубочныхъ книжекъ, — сказки о Бовѣ Королевичѣ и о Царѣ Салтанѣ. Онъ показывалъ мнѣ серію оригинальныхъ иллюстрацій къ этимъ сказкамъ, исполненныхъ дешевыми красками на четвертушкахъ бумаги, но совершенно непохожихъ на грубые политипажи книжекъ. Несмотря на наивность рисунка, въ его иллюстраціяхъ были черты, напоминавшія фантастическіе узоры и фигуры новѣйшей русской школы.

— Откуда ты взялъ эту птицу? — спросилъ я его по поводу одной фигуры въ яркихъ, красно зеленыхъ перьяхъ, но съ женскимъ бюстомъ и удачно схваченнымъ лицомъ.

— Такъ, изъ своей головы! — отвѣчалъ мальчикъ. — Это — Баба-птица! — прибавилъ онъ въ поясненіе. Онъ показалъ мнѣ старую школьную книжку, гдѣ было описаніе пеликана въ небольшомъ отрывкѣ, подъ заглавіемъ «Баба-птица».

Онъ показалъ мнѣ также англійскую гравюру, изображавшую богиню свободы.

— Вотъ голый человѣкъ, — сказалъ онъ, — а подписано: «Слобода». Должно быть, когда-нибудь всѣ люди, какъ наши, слободу отыскивали и раздѣвались голые.

Всѣ духоборскія села были одного типа. Они состояли изъ длинной улицы, обставленной деревянными избами одинаковой величины и вида. На задворкахъ были небольшіе лѣтніе огороды. Вокругъ селенія разстилались обширные посѣвы хлѣбовъ, разсады овощей, луга и еще нерасчищенный кустарникъ. Жители работали прилежно и держались повсюду очень дружно и весело. Встрѣчались, однако, любопытные оттѣнки и въ матеріальномъ положеніи, и въ настроеніи различныхъ селеній. Нѣкоторыя селенія были болѣе хозяйственнаго типа. Ихъ посѣвы были больше, и обработка земли казалась тщательнѣе. Они стали работать машинами съ перваго же года, и теперь навѣсы ихъ амбаровъ были завалены косилками и жнеями. Поэтому новыя машины, купленныя за счетъ общины, не представлялись для нихъ ничѣмъ выходящимъ изъ ряда. Эти села почти не участвовали въ походѣ проповѣдниковъ и не отгоняли скота «на слободу». Поэтому, несмотря на послѣдующіе раздѣлы, у нихъ сравнительно было больше лошадей и дойныхъ коровъ. Они, очевидно, отличались хозяйственными наклонностями еще въ Россіи. Мнѣ показывали, напримѣръ, въ такихъ селахъ огромные фургоны съ желѣзными осями и обшивкой, вывезенные изъ самаго Закавказья и, несмотря на всѣ трудности, довезенные до западной Канады. Здѣсь эти фургоны остались безъ употребленія, ибо канадскіе оказались легче и лучше. Другія села были заражены страстью къ механическимъ изобрѣтеніямъ. Такъ, въ селѣ Благодареніе жители «своимъ умомъ» построили вѣтряную мельницу. Оказалось, однако, что она не хочетъ молоть. Недолго думая, они изломали поставы, разобрали шестерни и построили мельницу второй разъ. Когда и эта попытка оказалась неудачной, они въ сообществѣ съ двумя другими селами построили водяную мельницу. Это было еще до основанія новаго устройства. Непосредственно вслѣдъ за этимъ водяная мельница была расширена и стала снабжать мукой десятокъ окружныхъ селеній. Наконецъ, во время моего проѣзда самородные механики этого села принимали дѣятельное участіе въ постройкѣ паровой мельницы въ селѣ Отрадномъ. Въ такихъ селеніяхъ попадались молодые люди, умѣвшіе чистить и чинить карманные часы, рѣзчики по металлу, тонкіе токарные мастера. Женщины такихъ селъ занимались производствомъ соломенныхъ шляпъ на манеръ англійскихъ, которыя стали быстро вытѣснять полотняныя шляпы стараго духоборскаго фасона. Впрочемъ, нѣкоторыя изъ изобрѣтеній отличались примитивностью. Женщины, напримѣръ, стали лѣпить руками горшки изъ глины, складывая ее спиральными вальками, точь-въ-точь какъ мастерицы бронзоваго вѣка. Мои разсказы о гончарномъ, станкѣ очень заинтересовали этихъ первобытныхъ горшечницъ, и онѣ немедленно стали настаивать, чтобы я сдѣлалъ имъ одинъ станокъ для образца. Какъ только оказалось, что я, какъ подобаетъ русскому интеллигенту, отнюдь не стою на высотѣ предлагаемой задачи, мой престижъ въ этомъ селеніи упалъ по крайней мѣрѣ на 50 %.

Нѣкоторыя другія села, лежавшія въ сторонѣ отъ главной дороги, были болѣе отсталы. Они обходились до сихъ поръ самодѣльными косами и серпами, и присылка новыхъ машинъ изъ Іорктона была для нихъ началомъ хозяйственнаго переворота.

Различію хозяйствъ соотвѣтствовало различіе настроеній.

— Надо болѣе работать, — говорили въ хозяйственныхъ селахъ, — дѣлать землю… Если будемъ работать тяжело, будетъ намъ жить легко, и наше имя прославится отъ всѣхъ англиковъ.

Хозяйственные мужики до сихъ поръ не могли совершенно простить смятенія, произведеннаго походомъ «проповѣдниковъ» въ прошломъ году.

— Это хожденіе вышло отъ большого ума! — говорилъ мнѣ по этому поводу Иванъ Коныгинъ съ сѣвернаго участка, яркій представитель типа хозяйственныхъ духоборовъ. — Стали путлять своимъ умомъ да цаплять одно къ другому и нацапляли, умники… А кто были дураки, тѣ жили получше и посмирнѣе. Было, какъ бываетъ туча, — пошла маленькая, а тамъ притянула къ себѣ другія, и стала большая хмара. Люди, говорятъ, идутъ, и я тоже тутъ. Примѣрно, Николай Зибаровъ, славный мужикъ, правда, откровенный, добромысленный, а тоже пустился на все это и скотъ отгонялъ, и ходилъ проповѣдывать слободу.

— Зачѣмъ же вы его выбрали въ уполномоченные въ комитетъ? — замѣтилъ я.

— Какъ же его не выбрать? — возразилъ Коныгинъ. — Тоже ему совѣстно, небось. Вотъ если его укорятъ, не выберутъ, онъ, пожалуй, опять задумается и что-нибудь устроитъ, дальше и больше, пожалуй, и штаны сниметъ, какъ эти голые. А глядя на него, — и другой, и третій. Лучше же пусть будетъ миръ… Онъ, значитъ, будемъ говорить, изъ умниковъ, а Павелъ Планидинъ изъ насъ, дураковъ, потому что самъ не ходилъ и жену никуда не пустилъ.

Такъ возстановилось равновѣсіе обѣихъ партій Духоборіи: меньшинства — «умниковъ», и большинства — хозяйственныхъ «дураковъ».

Люди, склонные къ изобрѣтеніямъ, говорили больше о своемъ.

— Въ здѣшней землѣ, — повторяли они, — работа идетъ не руками, а разумомъ. Что же изъ того, что онъ заплатилъ работнику три доллера или три съ полтиной? А потомъ работникъ сядетъ на косилку и наработаетъ ему, пожалуй, на пятьдесятъ или на сто доллеровъ. И все такъ. Стало-быть, намъ тоже надо хвататься за все, чтобы и мы могли жить по разуму, съ обдумкой.

Люди болѣе простого склада не искали разсужденій, но крѣпко держались другъ за друга и за общину.

Мнѣ говорили по этому поводу въ томъ же самомъ «мельничномъ» селѣ Благодареніе: «Люди тоже большую силу имѣютъ, то есть міръ. Дюжѣе скота и лошадей. Вотъ, къ примѣру, мы камень вывозили на жорновъ, большой такой дикарь-камень, пятерикъ. Впрягли три пары лошадей. Лошади здоровыя, сбруя не стоитъ. Цѣпь или даже барка (перекладина), — все рвется, ломается. Протащили сажень съ сотню, сталъ камень садиться въ землю, не можемъ подѣлать ничего. Сейчасъ это говоримъ: „Давайте-ка селомъ вытаскивать. Сошлось все село, до старичковъ и дѣтишковъ, и бабы вмѣстѣ. Опутали его веревками и не то бы веревками, а даже просто нитками, и никто черезъ силу не надувался, а потянули и потащили. Такъ и община…“ Въ общинѣ жить способно, — прибавляли они. — Если по одному разу топоромъ стукнуть, можно избу сложить».

Эти простецы работали, не покладая рукъ, и, напримѣръ, въ селеніи Петровкѣ рѣшили на новыхъ постройкахъ удлинить на одинъ часъ обычный для всей Духоборіи десятичасовой рабочій лѣтній день, потому что имъ было «въ охоту наработать побольше».

Среди представителей болѣе интеллигентнаго типа попадались люди, въ высшей степени привлекательные, которые придавали духоборской «обчей жизни» тонкую и своеобразную идейную подкладку. Однимъ изъ самыхъ памятныхъ остался для меня Василій Зорчаковъ, житель села Надежды, имя котораго уже упоминалось выше. Это былъ старикъ лѣтъ 60-ти, высокій и прямой, съ большою сивою бородой и спокойными сѣрыми глазами. Онъ встрѣтилъ меня на улицѣ и тотчасъ же увелъ въ свой домъ. Съ тѣхъ поръ я долженъ былъ посвящать ему добрую часть своего времени, и когда я уходилъ куда-нибудь пить чай, старикъ обыкновенно являлся сзади и старался увести меня обратно. Склонность его къ умствованію была необычайно велика, и рѣчами его можно было бы наполнить цѣлый томъ. Въ противоположность безпокойному Алдошѣ Попову изъ Іорктона, это была натура уравновѣшенная, склонная къ наблюденію и созерцанію и въ то же время не лишенная легкаго философскаго юмора. Старикъ много видалъ на своемъ вѣку и имѣлъ опредѣленное мнѣніе о различныхъ сторонахъ человѣческаго и государственнаго порядка. Излишне прибавлять, что Зорчаковъ не принималъ участія въ походѣ на проповѣдь, хотя онъ относился къ проповѣдникамъ гораздо мягче, чѣмъ хозяйственные мужики. Между прочимъ Митя Зыбинъ, приставшій къ проповѣдникамъ, а потомъ странствовавшій съ голыми, приходился ему зятемъ. Теперь Митя измѣнилъ свои взгляды и вернулся обратно, но въ разговорахъ по этому поводу старикъ, видимо, соблюдалъ осторожность и старался не задѣть самолюбія зятя ни однимъ лишнимъ словомъ.

По поводу новаго общиннаго устройства старикъ выражался такъ: «Ей Богу, объ насъ теперь можно сказать, какъ объ томъ древнемъ человѣкѣ, который жилъ въ бочкѣ. Ничего намъ не надо, и все у насъ есть. Лошади нѣтъ, коровы нѣтъ, овецъ нѣтъ, — хлѣбъ есть, молоко есть, масло есть, картошка есть. Хлѣба съ душу, а одежи съ тушу, и больше ничего не надо. Раньше у меня былъ „на старинѣ“ какой-то паршивый хуторъ, лошади, деньги. Надо было рано вставать, доглядать коровъ, а съ вечера посылать собакъ на караулъ, безпокоиться, не украли бы чего. А когда я все отдалъ, сталъ мнѣ спокой. Теперь спи все утро. Жена разбудитъ завтракать, скажешь: „Ахъ, зачѣмъ рано сварила?“ Отвѣтитъ: „Встань, пожалуйста, поѣшь да опять ложись спать“…»

— Какъ возникаетъ вражда между людьми? — говорилъ Зорчаковъ. — Къ примѣру, мы — сусѣды, и у насъ огороды. Если мой ребенокъ зайдетъ на твои гряды, ты ему виски надерешь. Я хоть, можетъ, ничего не скажу, но попадись мнѣ твой, я ему вдвое отдамъ. А ты опять вдвое. Дальше и больше, пока не дойдетъ дѣло до судовъ. Значитъ, если началъ раздѣленіе труда, то будетъ раздѣленіе плода, — часть тебѣ, а двѣ части тому, кто половчѣе и посмѣлѣе. Такъ же и правительское дѣло. До тѣхъ поръ считаются людьми и землями, пока ввяжутся во что, и начинается тогда война. Такъ же еще съ машинами. Если въ нашемъ селеніи восемьдесятъ фармовъ, то надо намъ, значитъ, восемьдесятъ косилокъ да восемьдесятъ сноповязалокъ. А если съ сосѣдомъ завести, то онъ гдѣ себѣ живетъ да робитъ на фармѣ на своей. А смотришь, въ одинъ день требуется и тебѣ, и ему. Тутъ можетъ выйти ссора. А въ другое время машина лежи безъ дѣла да ржавѣй. А у насъ въ селеніи перво было только два плуга, три пары лошадей, мы этими лошадьми всѣ кругомъ опахивались, а если шесть паръ лошадей, такъ можно шатай-валяй, сколько хочешь напахать. Не то теперь у насъ, — двѣ косилки, и мы обходимся ими на все село. Такъ же и мастерскія. Было у меня одно долото, я его отнесъ въ мастерскую. Тамъ теперь однихъ долотьевъ восемьдесятъ, инструменты всякіе, — иди, бери и работай, что надо, не то скажи, и тебѢ сработаютъ. А по одиночкѣ надо всякому покупать инструментовъ на три-четыре доллера. Такъ и во всемъ.

Именно такіе люди, какъ Зорчаковъ, болѣе всего содѣйствовали примиренію обѣихъ партій Духоборіи и основанію новаго устройства. Тѣмъ не менѣе Зорчаковъ разсказалъ мнѣ случай, мелкій, но любопытный, который освѣщаетъ внутреннюю жизнь Духоборіи съ нѣсколько иной стороны. Я уже упоминалъ, что обѣтъ «не курить трубки» входитъ, какъ одинъ изъ кардинальныхъ пунктовъ въ новое «духовное положеніе» Духоборіи. Почему такое сравнительно невинное пристрастіе приравнено къ смертному грѣху, объяснить довольно трудно. Духоборы усиленно доказываютъ, что курить табакъ, первое — грязно, второе — вредно для груди. Какъ бы то ни было, эта вражда къ табаку имѣетъ совсѣмъ старовѣрскій характеръ.

— Есть тутъ въ селеніи Покровкѣ, — разсказывалъ Зорчаковъ, — мой роднякъ, старичекъ, завзятый табачникъ, трубочникъ. Старуха у него, сыны большіе, а меньшому десять лѣтъ. Вотъ разъ приходитъ къ намъ на село, плачетъ. «Прощайте — говоритъ, — я ѣду въ Расеею». — «Что ты, — говоримъ, — Богъ съ тобой, а старуха какъ?» — «Старуха, — говоритъ, — остается съ большими сынами, а меньшенькаго мнѣ отдала». — «Какъ же, — говорю, — вѣдь тамъ солдатчина?» Вижу, плачетъ старикъ. «Не могу, — говоритъ, — отказаться отъ табаку. Какъ бросю курить, стану ходить, какъ чумной, все будто чего-то ищу, забылъ или потерялъ чего. Видно, моя утроба требоваетъ трубки». — «Ну, — говорю, — если ужъ ты не можешь такъ, Богъ съ тобой, кури». — «Смѣются, — говоритъ, — надо мной въ деревнѣ, называютъ меня паровикомъ». Тутъ и я не утерпѣлъ, — прибавилъ Зорчаковъ. — «Правда, — говорю, — вотъ ты станешь возжаться съ табакомъ, а глядя на тебя, какой-нибудь парничокъ свернетъ листъ бумаги и тоже захочетъ дымить. Такъ не лучше ли тебѣ переломить свою плоть, чѣмъ видѣть, какъ твой собственный сынъ сдѣлается въ родѣ трубы самоварной? А между прочимъ я поговорю вашимъ старикамъ, чтобы они не очень смѣялись». Вздохнулъ мой старичекъ тяжко… «Пойду, — говоритъ, — я домой, попробую еіце укрѣпиться».

Вопросъ о степени личной свободы въ духоборской общинѣ трудно поддается точному опредѣленію. Теоретически каждый человѣкъ свободенъ во всѣхъ своихъ поступкахъ.

— Мнѣ какое дѣло? — говорилъ мнѣ по этому поводу Зорчаковъ. — Пусть дѣлаютъ, какъ знаютъ. Они должны блюсти свои души сами.

Практика, однако, не совпадаетъ съ теоріей.

— А что вы дѣлаете, — спрашивалъ я въ селѣ Вѣра, — если кто-нибудь преступаетъ правило?

— Ничего, — отвѣчали жители. — Вотъ у насъ одинъ старичекъ свою коровку при себѣ держитъ. Мы ему ничего не дѣлаемъ.

— Такъ-таки совсѣмъ ничего? — настаивалъ я.

— Ни-ни! — увѣряли духоборы. — Даже не говоримъ ничего, только ходимъ кругомъ него да плачемъ.

Не думаю, чтобы человѣкъ, обстрѣливаемый такимъ плачемъ, могъ долго отстаивать свою позицію. Очевидно, даже теорія непротивленія злу способна вырабатывать практику дѣйствительнаго понужденія. Зорчаковъ охотно разсказывалъ о духоборской старинѣ.

— Духоборы, — говорилъ онъ, — были въ огненной пещи мучимы и отъ дикихъ звѣрей растерзаны, въ Метропавловской крѣпости сидѣли, но Бога своего не предали. Россейскіе духоборы набирались «по единому къ единому», изъ казаковъ, изъ хохловъ и изъ мордвовъ. А наши родители, — говорилъ онъ, — были изъ Тамбовской губерніи, самые коренные русаки, рыжаки-лапотники, и отъ нихъ пошелъ духоборскій корень. Тамбовская губернія по всей Россіи первая, а эти воронежскіе да пензяки, какъ пристяжныя лошади, послѣ населенныя мѣста. И какъ пришли эти мужики въ Тифлисъ и въ Баку, и тамъ мои родители займовались кожей, а эти тамбовскіе собрались къ нему, будто «помогнуть», не то что для работы, а болчше для поглядѣнія. Вышли, стали гулять, заиграли пѣсни, а одинъ мужичекъ пустился плясать, и, еще помню, пляшетъ да тернетъ ногой объ ногу и скажетъ: «Лапоть, дай огня!» Это, знаете, какъ говорится: «Богатый мужикъ бьетъ подкову о подкову, а бѣдный мужикъ бьетъ лапоть объ лапоть». Жили сыто, весело, дома хорошо держали. Ѣздилъ скотландскій путешественникъ по духаборамъ и потомъ написалъ, что одна духоборская женщина стоитъ пятьдесятъ нѣкоторыхъ иныхъ женокъ. Потому, пока мужъ ея на работѣ, она приготовляетъ ему способа и дѣтей блюдетъ. А у нѣкоторыхъ иныхъ народовъ мужъ надъ женой, — не отводя кулака, и для дѣтей тоже такъ…

Сѣнокосъ былъ въ полномъ разгарѣ. Почти передъ каждымъ селеніемъ мы встрѣчали группы молодыхъ женщинъ, которыя ворошили граблями сѣно, скошенное наканунѣ машиной. Вслѣдствіе обильныхъ росъ по утрамъ и по вечерамъ ихъ работа продолжалась только нѣсколько полуденныхъ часовъ, когда сѣно было совершенно сухо. Она не показалась мнѣ особенно тяжелой. Женщины и дѣвушки были въ своихъ лучшихъ платьяхъ, сшитыхъ изъ яркихъ ситцевъ, съ большими бѣлыми передниками. Ихъ широкія бѣлыя шляпы были украшены цвѣтами и лентами. Когда онѣ двигались въ рядъ по широкимъ прокосамъ и съ громкою пѣсней ударяли въ тактъ граблями по зеленому валу душистой свѣже-скошенной травы, онѣ сами походили на большіе пестрые цвѣты, ожившіе и вышедшіе на эту полевую работу. Мнѣ памятна одна особенно яркая картина. Мы подходили къ околицѣ села Смиренія. Среди необозримыхъ хлѣбныхъ посѣвовъ, на пологой сторонѣ низкаго холма разстилался широкій клинъ густого льна, какъ будто кусокъ цвѣтисто-голубого ситца, вшитый въ желтую парчевую ризу дозрѣвавшей на солнцѣ пшеницы. Ленъ былъ высокій, буйный. Его красивый голубой коверъ перегибался чрезъ вершину холма и уходилъ на другую сторону. Онъ весь былъ усыпанъ желтыми и бѣлыми цвѣтами сорныхъ травъ, такихъ рослыхъ и пышныхъ, какъ льняные стебли. Черезъ холмъ доносилась пѣсня, могучая и стройная, какъ гимнъ дозрѣвающей жатвы:

Это былъ гимнъ Іоанна Дамаскина изъ поэмы графа Алексѣя Толстого, очень популярный среди духоборскихъ пѣвцовъ. Молодыя дѣвушки пололи ленъ на другой сторонѣ холма. Ихъ не было видно, но великолѣпныя слова и прекрасный своеобразный напѣвъ ихъ гимна удивительно подходили къ этой мирной и благодатной полевой ширинѣ. Казалось, что это самъ ленъ поетъ и благословляетъ природу за свой обильный ростъ и за легкую красоту своей пестро-голубой одежды.

звенѣла пѣсня.

Вереница женскихъ фигуръ показалась на вершинѣ холма. Ноги ихъ скрывались въ стебляхъ льна. Онѣ несли передъ собой большія охапки желтыхъ и бѣлыхъ цвѣтовъ. Сзади ихъ голубыя струи трепетали ярко и волнообразно, какъ будто только что обмытыя и очищенныя отъ примѣси.

Казалось, какъ будто ленъ самъ очищается отъ этихъ желтыхъ травъ и заставляетъ ихъ соединяться въ снопы, и медленно подвигаться на другой конецъ поля…

Всѣ новыя жатвенныя машины были развезены по селеніямъ. Вмѣстѣ съ машинами явился англійскій механикъ, который переѣзжалъ изъ селенія въ селеніе въ сопровожденіи двухъ молодыхъ духоборскихъ переводчиковъ и показывалъ жителямъ, какъ снаряжать, собирать и, въ случаѣ надобности, чинить машины. Съ четвертаго ночлега одинъ изъ переводчиковъ, внимательно присматривавшійся къ пріемамъ англичанина, внезапно заявилъ, что можетъ замѣнить мастера, и отправился уже одинъ на юго-западный участокъ, къ озеру Добраго Духа.

Для сѣвернаго участка комитетъ нанялъ на годъ слесаря-механика изъ Риги, нѣмца, хорошо говорившаго по-русски. Механикъ, только что пріѣхавшій въ Канаду, имѣлъ жену и четверыхъ дѣтей и былъ очень радъ возможности устроиться въ деревнѣ. Духоборы предложили ему 300 долларовъ въ годъ и корову при готовой избѣ и мѣсячной выдачѣ хлѣба и овощей. Онъ долженъ былъ по условію обучать молодыхъ парней тонкостямъ слесарной работы. Впрочемъ, среди духоборовъ тоже попадались очень искусные мастера. Въ селеніи Петровкѣ слесарь заново отдѣлывалъ всѣ мелкія части земледѣльческихъ машинъ. «Если бы настоящій инструментъ, — заявилъ онъ, — можно бы сдѣлать всю косилку. Надо бы желѣзную руду поискать, — мечталъ онъ: — открыли бы мы свой маленькій заводикъ, было бы у насъ все свое, тогда сами панами жили бы».

Въ селѣ Отрадномъ я встрѣтилъ начало жатвы ячменя. Косилка выѣхала на поле, запряженная парой здоровыхъ лошадей и простирая въ сторону систему сложныхъ стальныхъ ножницъ. Погонщикъ сидѣлъ на высокомъ сидѣньѣ. Другой шелъ рядомъ для того, чтобы слѣдить за зубчатою косой и не давать ей задѣвать за землю. За машиной увязалось чуть не полселенія, — женщины, дѣти, даже собаки. Старухи, впрочемъ, взяли съ собой недовязанные чулки, а дѣвушки запаслись кузовками для сбора ягодъ. Машина шла впередъ, срѣзывая широкій прокосъ и убирая жатву внутрь своими проворными стальными щупальцами. Она подбирала колосъ къ колосу, связывала ихъ въ снопы и выкидывала наружу сразу по четыре снопа. Намъ оставалось только поднимать эти снопы и ставить ихъ въ суслоны. Я съ гордостью могу сказать, что тоже поднялъ и поставилъ два большихъ снопа. Старухи плелись сзади и мирно вязали чулокъ. Дѣвушки разбрелись въ сосѣднихъ кустахъ и собирали ягоды. Мы шли за машиной и отъ нечего дѣлать заглядывали въ ея нутро. Тамъ мелькали свѣтлые зубья, и перебѣгали проворныя колеса. Какіе-то быстрые стальные пальцы сгребали и перебрасывали колосья на широкихъ желѣзныхъ ладоняхъ съ такою поспѣшностью, какъ будто это были раскаленные угли, потомъ завивали вокругъ нихъ тонкую бечевку. Кракъ! — острый стальной зубъ скусывалъ концы обвязки, и снопъ отлеталъ въ сторону въ ожиданіи, пока машина соберетъ и свяжетъ всю партію. Иногда широкое полотняное чрево машины внезапно раскрывалось, и четыре снопа вылетали вонъ и становились копромъ на полосѣ. Къ вечеру, еще до заката, роса стала опять садиться, и работу пришлось прекратить до слѣдующаго дня. Таково было начало жатвы въ первомъ духоборскомъ селеніи западной Канады.

Населеніе повсюду имѣло очень здоровый видъ. Избы кишѣли ребятишками, изъ которыхъ самые мелкіе родились уже здѣсь, въ Канадѣ. Это были славныя, бойкія, здоровыя дѣтишки. Они не дичились и не убѣгали, охотно шли на руки и отвѣчали на вопросы. Между собою они жили удивительно дружно, и мнѣ не одинъ разъ приходилось видѣть, какъ нѣсколько малолѣтнихъ нянекъ, собравшись въ кружокъ, учили ходить какого-нибудь упитаннаго бутуза, награждая его поцѣлуями за каждый успѣшный шагъ впередъ. Съ другой стороны, почти въ каждомъ селеніи попадались 80-ти-лѣтніе старики, помнившіе еще Молочныя Воды и жизнь духоборовъ въ Крыму. Односельчане, видимо, гордились ими, ухаживали за своими стариками всѣмъ обществомъ и даже спорили о томъ, чей дѣдъ старѣе. Особаго авторитета они, однако, не имѣли, и даже обычный терминъ «старички» часто придавался людямъ между 30-лѣтнимъ и 40-лѣтнимъ возрастомъ, если только они успѣли заслужить уваженіе сосѣдей. Изъ древнихъ стариковъ замѣчательнѣе всѣхъ былъ дѣдушка Махортовъ изъ Петровки, старый севастопольскій матросъ, которому было 89 лѣтъ. Онъ былъ еще довольно бодръ и могъ разъѣзжать одинъ въ тарантасѣ за 30 или за 40 верстъ. Онъ былъ особенно любимъ дѣтьми и изъ подростковъ своего села составилъ большой хоръ, ревностно обучая его по духоборскому обычаю «склонному» пѣнію псалмовъ и духовныхъ стиховъ. Бабушкѣ Настѣ, матери Петра Веригина, было 86 лѣтъ. Она совершенно одряхлѣла и почти не выходила изъ комнаты. Впрочемъ, четыре года тому назадъ она сдѣлала вмѣстѣ со всею общиной переѣздъ черезъ море и путешествіе въ западную Канаду. При ней не было тогда ни одного изъ ея семи сыновей, но невѣстки и многочисленные внуки всячески старались облегчить для нея трудности переѣзда и первыхъ мѣсяцевъ жизни на открытомъ воздухѣ «подъ комаромъ». Теперь кромѣ Петра съ нею былъ младшій сынъ Гриша, который только что явился изъ Сибири въ Канаду послѣ удачнаго бѣгства вмѣстѣ съ двумя товарищами и довольно кружнымъ, необычнымъ путемъ. Изъ другихъ сыновей двое недавно умерли, другіе все еще были далеко въ Якутскѣ. «Духоборскіе люди» оказывали своей бабушкѣ всевозможные знаки вниманія: они посылали ей привѣты и гостинцы изъ самыхъ далекихъ селеній округи. При насъ «десять дѣвъ съ сивера» пришли пѣшкомъ за 30 миль и принесли бабушкѣ малины и варенья. Мы встрѣтили ихъ, когда онѣ шли назадъ съ пѣснями и пустыми лукошками. Онѣ оставались у бабушки въ Отрадномъ не болѣе получаса. «Страда у насъ, — объясняли онѣ, — надо домой торопиться… Ой, — жаловались онѣ со смѣхомъ, — ноги болятъ, не можемъ на пятки наступить, а все-таки бабушку почтили за ея старенькія слезы».

Интереснѣе всего, разумѣется, продолжали оставаться философскіе и общественные разговоры, которые я постоянно велъ съ самыми разнообразными людьми. Дерзость духоборской мысли поражала на каждомъ шагу.

— Я за свои мысли не порука, — говорилъ мнѣ прямо Антонъ Поповъ, братъ безпокойнаго Алдоши. — У меня каждый день новое въ головѣ протаскивается. Сегодня я одинъ, а завтра, можетъ, буду совсѣмъ другой.

Онъ былъ самымъ уважаемымъ человѣкомъ въ своемъ селеніи и по зимамъ съ большимъ успѣхомъ обучалъ дѣтей грамотѣ.

Развитіе собственныхъ мыслей не удовлетворяло его: «Какъ мы, мужики, — вздыхалъ онъ, — люди малограмотные, то не имѣемъ времени разбирать всѣ вопросы. Немного подумаешь, щипнетъ за сердце, потомъ подойдутъ тѣлесные труды и опять проваливаешь мимо. А потомъ опять подумаешь: „Господи, въ какомъ я болотѣ сижу!..“»

Непосредственно послѣ такихъ жалобъ духоборскій школьный учитель принимался за критику.

— Что есть душа? — спрашивалъ онъ меня. — Одни говорятъ: душа какъ спичка: вотъ горитъ, потомъ погаснетъ — и нѣтъ ничего. Другіе говорятъ: душа есть правда Божья. А по-моему, это не суть важно. Только поступай, какъ совѣсть велитъ, — значитъ, не обижай другихъ, не забирай чужого, бери то, что положено на твой пай; ну, напримѣръ, если дѣти, я люблю своихъ дѣтей, то долженъ любить и другихъ столько же. И теперь взять тварь, — ей тоже больно. Она ходитъ, боится, — значить, ее тоже не надо трогать, обижать. Какъ человѣкъ разумный, а она неразумная, — телка, одно сказать. Вотъ поманишь ее, она къ тебѣ идетъ, говоритъ: «Му-у! Я люблю тебя, я тебѣ вѣрю!» А ты взялъ ее, повелъ и стукъ сѣкирой по лбу. Какъ же не разбой? Я на это не согласенъ. Мое сердце не можетъ противостоять.

Критика Антона Попова не щадила и самой Духоборіи.

— Если у духоборовъ есть какія дурныя дѣла, — сказалъ онъ мнѣ въ видѣ девиза, — то надо ихъ выбросить вверхъ ногами, а если у индѣйцевъ или у черныхъ что есть хорошее, то взять и принять. Потому есть и у духоборовъ разныя глупости, затащенныя изъ другихъ вѣръ. Прежде я думалъ такъ, — говорилъ Поповъ, — что вотъ бываютъ всякія вѣры, то есть вѣра христіанская, и турецкая, и духоборская, и молокане, и евреи, и всякій говоритъ: моя правильная, а другія кривыя. Потомъ я подумалъ, какая же кривая? Не лучше ль совсѣмъ отслониться отъ этого спора?

Излишне прибавлять, что Антонъ Поповъ былъ страстнымъ приверженцемъ науки и образованія. Рѣчи его по этому поводу были прямо трогательны.

— Я дѣтей своихъ шибко люблю, — говорилъ онъ, — ужасно люблю… Конечно, знаю, это — грѣхъ. Ну, что жъ дѣлать? Надо бы всѣхъ такъ любить. Теперь насчетъ науки. Положимъ, что черезъ десять лѣтъ все у насъ будетъ, — и школы, и книги, — но только мои дѣти опоздаютъ. Мнѣ надо сію минуту, чтобы собственныхъ дѣтей несчастными и темными не сдѣлать. Пошлите намъ книжекъ, — повторялъ Поповъ, — чтобы, напримѣръ, дѣтямъ читать, когда научаются грамотности. А то у насъ совсѣмъ нѣтъ ничего. Другія книги очень полезны по нашему духу. Напримѣръ, вотъ «Хижина Дядя Томъ». Я ее прочиталъ; эта книга по моему сердцу. Какъ сѣверные англики хотѣли повернуть на доброе, а южные обуялись гордыней зла и стали противиться. А такія пустыя исторіи намъ не надо, гдѣ сперва дѣвка, а потомъ парень, и идетъ у нихъ соблазнъ.

Къ моему крайнему изумленію, этотъ высокій бородатый человѣкъ стыдливо потупился, и щеки его окрасились легкимъ румянцемъ.

— Еще я читалъ хорошую книгу, — прибавилъ онъ, — «Спартакъ», какъ его, Джо… Джо…

— Джованелли, — подсказалъ я.

— Потомъ мы писали въ Москву, — продолжалъ Поповъ, — просили прислать чего нибудь, а они прислали намъ азбукъ и еще вотъ это.

Онъ показалъ мнѣ тонкую брошюрку, на заглавіи которой значилось «Новое толкованіе на Апокалипсисъ. Четвертое ограниченное изданіе».

У меня былъ съ собой томъ разсказовъ Короленки, и я предложилъ Попову и еще двумъ-тремъ духоборамъ, участвовавшимъ въ разговорѣ, прочесть «Сказаніе о Гессіи Флорѣ». Чтеніе прошло съ большимъ успѣхомъ, хотя общій духъ и мораль сказанія не очень подходятъ къ духоборскому настроенію.

Поповъ слушалъ молча, но когда дѣло дошло до человѣческой крови, которая брызнула на бѣлыя одежды ангела и оставила на нихъ неизгладимыя пятна, онъ глубоко вздохнулъ.

— На этомъ свѣтѣ кровавыя пятна отмываютъ мыломъ, — сказалъ онъ мнѣ съ горечью, — и потомъ ходятъ еще того бѣлѣе…

Общественные взгляды моихъ собесѣдниковъ представляли любопытное смѣшеніе прежней теоріи избранничества и новой проповѣди братства всѣхъ народовъ.

— Намъ надо стараться, — начинали они, — чтобы нашъ Богъ прославился и мы, духоборы, прославились превыше всѣхъ народовъ. Какъ мы были на Кавказѣ, и наши были славные жители, такъ то и здѣсь. Если мы будемъ впереди, то наше имя возвысится, а если мы будемъ позади, то наше имя унизится. Если устроимъ свою жизню по совѣту и по всей обчинѣ, тогда разновѣры могутъ признать, что такъ жить легче и впослѣдствіи времени и сами могутъ перейти такъ, а если мы построимъ нашу жизнь худо, то, пожалуй, и сами разбѣжимся.

— А приняли бы вы другихъ людей въ вашу общину? — спрашивалъ я.

— А то! — отвѣчали одни. — Если наша жизни имъ понравитъ и они пожелаютъ расположиться такъ же, то мы ради…

Другіе, однако, отвѣчали болѣе уклончиво:

— За нами только часть земли. Вотъ, если хотятъ, пусть занимаютъ землю, гдѣ есть свободная, и устраиваютъ такую же общину.

Какъ бы то ни было, за духоборскими теоріями скрывалось много дѣйствительнаго сочувствія человѣческому горю.

— Никого такъ не жаль, — говорилъ мнѣ младшій Мухортовъ по поводу своей жизни въ кавказскихъ аулахъ, — какъ любошныхъ армяновъ да грузинъ. Наши, положимъ, такъ сами схотѣли, а эти ничего не знаютъ, а какъ мучаются. Бѣдность у нихъ, а чапаринъ придетъ да послѣднее отберетъ, а онъ съ дѣтишками голодный. Вотъ любошные люди, — есть тоже хорошіе, а какъ бьются. Вотъ бы имъ украсться да пріѣхать сюда на эту землю.

Это сочувствіе сказывается также въ отношеніи духоборовъ къ тѣмъ изъ сосѣдей новоселовъ, которые побѣднѣе.

— Недавно у насъ сосѣдъ сгорѣлъ, — разсказывали мнѣ въ Петровкѣ, — англикъ-новоселъ, а хорошій такой человѣкъ. Сейчасъ наши навезли ему лѣса, хлѣба, даже дали денегъ 20 рублей. Онъ радуется, говоритъ: «Good, good». Еще одному галиціанину дали корову и телку. Баба его пришла благодарить, говорить, что дѣтишекъ у ней много. Только что привезли товаръ изъ города; сейчасъ оторвали по куску, дали ей на рубашки, каждому по рубашкѣ. Такъ плачетъ, руки цѣлуетъ, на колѣни становится.

— Ты знаешь, — говорила мнѣ жена Павла Планидина, — мы ничего не беремъ за привѣтъ. Вотъ заѣхалъ къ намъ англикъ на ночь, а мы въ это время калины набрали. Сталъ онъ у насъ калины просить, и мы ему дали ведрушку. Онъ даетъ деньги, я не беру. Онъ положилъ полтинникъ на окошко. Ну, я взяла; думаю, все-таки сахару куплю, какой проѣдетъ, того попою. А тутъ хохолъ пришелъ, переселенецъ изъ Кіева, бѣдный такой, плачетъ, дѣтишки, ничего у него нѣтъ. Думаю, отдамъ ка ему. Шерсть была, — шерсти клочекъ оторвала, пускай твоя жинка чулокъ напрядетъ дѣтишкамъ. Изъ платья кое-чего, кирсетокъ, юбченокъ.

Теперь, когда земельныя недоразумѣнія уладились, духоборы были неистощимы въ похвалахъ канадской жизни.

— Заработки здѣсь страшные, — говорили они, — здѣсь мастеровитый человѣкъ сто доллеровъ въ мѣсяцъ заработаетъ. А въ Россіи за такія деньги нужно жить два года, въ работѣ то есть. А между тѣмъ кормиться этимъ можно цѣлый годъ. Все дешево. Возьми мѣшокъ муки вальцовой, сто фунтовъ, отдай доллеръ или полтора и мѣшокъ новый дадутъ вмѣстѣ. Гдѣ же у насъ это слыхано? Одежа прочная, хорошая, дюже теплая. Все лучше — до печей, и до саней, и до лошадей. Подводъ не слыхано, паспортовъ нѣтъ, живи спокойно, никто тебя не спрашиваетъ, иди куда хоть. Воровства не слышно, иди за тысячу верстъ, остановись на ночлегъ одинъ, никто тебя не тронетъ. А у насъ, на Кавказѣ, поплыветъ съ горъ татарва, собаки злыя, ворота на запоръ, утромъ вышелъ на дворъ, изъ-подъ запоровъ увели и унесли. А лавочники здѣсь такіе, если не торгуешься, то и онъ уважитъ и спроситъ чистую плату, а если торгуешься, то они слѣдятъ, пожалуй, копейку накинутъ иди двѣ, потому торговаться надо время, а за это время онъ тоже тебѣ накинетъ. Какая правительства здѣсь: губернаторъ поѣдетъ, самъ лошадь запрягаетъ, сядетъ и тебя посадитъ рядомъ, а самъ правитъ и говоритъ съ тобой такъ любезно. Пріѣдетъ къ вамъ, ничего ему не надо, хлѣбъ у него свой и сахаръ. Развѣ кипятку попроситъ. А на утро встанетъ, положитъ полтинникъ на столъ и уѣдетъ. Словомъ сказать, не говори: Канада, а говори такъ и надо. Права одинакія для всѣхъ, не то чтобы откупиться. Если ты хорошій человѣкъ, то никто ужъ тебя не тронетъ, а если ты самъ худой, не прогнѣвайся, накажутъ очень строго. Въ прошломъ году въ Брандонѣ повѣсили одного, — онъ человѣка убилъ. Отецъ былъ такой богатый, мельонеръ, а все же не могъ откупиться, только далъ палачу двѣсти доллеровъ, чтобы сразу его задушилъ. Онъ имѣлъ свою фарму, потому что здѣсь отецъ не станетъ его держать, иди самъ работай. Онъ фарму завелъ, а все же жилъ не очень заживно. Купецъ къ нему пріѣхалъ, онъ его зарѣзалъ и въ колодезь спустилъ, да тутъ и попался.

Немногіе молодые парни, которыхъ я встрѣчалъ въ селахъ, съ увлеченіемъ разсказывали мнѣ, какъ ловко англики играютъ въ мячъ и шары. Духоборскіе подростки переняли эти игры. Хотя они играютъ также въ «клюку» и «въ гилки», по примѣрамъ старой родины.

— И борются англики ловко, — разсказывала молодежь, — но только изъ сотни одинъ можетъ бросить духобора. Они хоть народъ крупный и очень легкій, а нашъ народъ болѣе бузовитый, и наше тѣло круче. Напримѣръ, есть тутъ у насъ парень, Мукосѣевъ. Онъ малъ ростомъ, но только, дѣйствительно, есть у него. Такъ вотъ стоитъ онъ на платформѣ, идетъ мимо англикъ, такой видный, подернулъ силомѣрную пружину, выдернулъ двѣсти фунтовъ. Подумалъ Мукосѣевъ: «Семъ-ко я!» Выдернулъ двѣсти двадцать фунтовъ. Сошлись англики, щупаютъ его тѣло, узнаютъ, откуда такая сила.

Разумѣется, не было недостатка и въ критикѣ канадской жизни.

— Англики живутъ въ роскоши и въ богатствѣ,— говорилъ мнѣ Антонъ Поповъ, — но только они доходятъ до распутства, и все у нихъ деньги. Если у меня тысяча долларовъ, я хочу двѣ, а если двѣ,— хочу три. За деньги готовъ и душу свою продать.

Къ слову сказать, меня поразило знаніе канадской жизни вплоть до законовъ гражданскихъ и государственныхъ, усвоенное Духоборіей. Это была какая-то своеобразная собирательная мудрость. Одинъ человѣкъ зналъ одно, другой — другое, и такимъ образомъ вся община обладала полнымъ знаніемъ. Въ случаѣ надобности это знаніе выдвигалось впередъ и служило общинѣ. Такимъ образомъ община могла вести тяжбы, вступать въ юридическія сдѣлки, писать «бумаги» по начальству. Эта собирательная мудрость играла видную роль въ духовной жизни Духоборіи. Несмотря на выдающуюся даровитость отдѣльныхъ личностей, значеніе массы, видимо, перевѣшивало. Отдѣльное сужденіе или свѣдѣніе передавалось съ одного конца округа на другой съ быстротой телеграфа, по пути подвергалось соотвѣтственной обработкѣ и превращалось въ безличное общественное достояніе. Поэтому, рядомъ съ разнообразіемъ индивидуальныхъ мнѣній, въ разныхъ концахъ Духоборіи можно было получить на любой вопросъ почти тождественный стереотипный отвѣтъ. Однимъ словомъ, это та самая народная мудрость, которая нѣкогда вырабатывала народную поэзію и уставы обычнаго права, а теперь вырабатываетъ въ Духоборіи новый укладъ жизни и этики.

Воскресенье заставало насъ три раза на нашемъ пути. Духоборы проводили его въ праздничномъ отдыхѣ и съ ранняго утра собирались вмѣстѣ для общаго моленія. Молитвенный домъ почти всегда являлся обыкновенною жилой избой почище и побольше.

Моленіе состояло въ пѣніи и чтеніи духоборскихъ псалмовъ всѣми присутствующими по очереди. Къ моему удивленію, на моленіе сходилось, однако, не болѣе десяти или пятнадцати человѣкъ даже въ многолюдныхъ селахъ, и то преимущественно женщинъ и дѣтей. Когда я сталъ разспрашивать о причинахъ, оказалось, что сильное теченіе духоборской мысли относится отрицательно къ этимъ молитвеннымъ собраніямъ. «Это наши старики выдумали, — насмѣшливо говорилъ Антонъ Поповъ. — Цѣлый день ссорится старичекъ съ людьми, сноху поѣдомъ ѣстъ, а потомъ придетъ въ собраніе, станетъ и подожметъ руки: я, молъ, — святой. Читаетъ псаломъ, — думаетъ заставиться передъ Богомъ. А ты лучше не читай и людей не обижай»…

Другіе заявляли въ не менѣе аггрессивномъ тонѣ: «Молитвенный домъ, по-нашему, это — принужденіе. Хочешь не хочешь, а ходи каждое воскресенье. Я захочу, лучше я самъ помолюся, не по заказу, а хотя бы въ будни»…

Митя Зыбинъ по своему обыковенію поставилъ вопросъ на философскую почву: «Это почему воскресный день — отдыхъ? — говорилъ онъ. — Я не могу понять. По-моему, плоть воскресла, оживилась, и надо бы оживляться, работать, а не отдыхать. Шесть дней Господь работалъ, создавалъ, и была радость въ мірѣ, а на седьмой день уморился, сталъ отдыхать, — въ мірѣ настала печаль».