Я стоялъ въ центрѣ густой толпы, напиравшей на боковыя ворота гигантскаго цирка на Мадисонской площади въ Нью-Іоркѣ. Передъ главнымъ входомъ была такая масса людей, что она запрудила улицу и почти остановила движеніе конокъ, но и здѣсь было немногимъ лучше. Длинная колонна ожидающей публики стѣснилась подъ аркадой и протянулась почти до самаго перекрестка. Передній конецъ ея упирался въ каменное крыльцо, и вся она колыхалась, какъ волна, то отступая назадъ, то опять приливая впередъ къ полуоткрытому входу. Цѣпь полицейскихъ, огромныхъ и свирѣпыхъ, отгородила одинъ край толпы, чтобы очистить мѣсто подъѣзжающимъ экипажамъ. Они казались существами другой породы и съ угрожающимъ видомъ помахивали своими толстыми палками надъ головами первыхъ рядовъ, повторяя одинъ и тотъ же хриплый крикъ: «назадъ!» Толпа была настроена такъ смирно и добродушно, что не слышно было даже обычныхъ шутокъ надъ «мѣдяками», какъ называютъ въ Нью-Іоркѣ полицейскихъ за ихъ мѣдныя бляхи. Она состояла почти наполовину изъ женщинъ и подростковъ, и каждый держалъ подмышкой таинственный узелъ или шляпную коробку, заботливо обвязанную ленточкой. Все это были евреи. Газета «Forward», о которой я какъ-то упоминалъ въ одномъ изъ своихъ очерковъ, устроила маскарадный балъ, и ея многочисленные подписчики и друзья сошлись со всѣхъ сторонъ, чтобы повеселиться вмѣстѣ. Большая часть явилась съ 6-ти часовъ, ибо каждый опасался, что ему не хватитъ мѣста. Правда, циркъ на Мадисонской площади такъ великъ, что въ немъ устраиваются гонки на автомобиляхъ. Онъ имѣетъ 13 ¹/₂ тысячъ мѣстъ для сидѣнья и можетъ вмѣстить около 30-ти тысячъ человѣкъ. Всѣ однако помнили, что три мѣсяца тому назадъ во время благотворительнаго базара въ пользу еврейскихъ госпиталей въ циркѣ была такая давка, что полицейскіе уносили женщинъ замертво и нѣсколько тысячъ человѣкъ такъ и не могли пробраться внутрь, несмотря на билеты. Тотъ праздникъ былъ устроенъ капиталистами, лавочниками и другими разжившимися людьми. Теперь собрались рабочіе, бѣдные элементы еврейскаго квартала, — бѣдные, конечно, на американскую мѣрку, ибо билетъ на право входа стоилъ 75 центовъ, т. е. на наши деньги 1¹/₃ рубля, и каждый предполагалъ истратить четвертакъ или два внутри зданія на пиво и бутерброды.

Итакъ, я стоялъ вмѣстѣ съ другими и ожидалъ своей очереди попасть внутрь. Вокругъ меня спереди, сзади, съ боковъ были человѣческія тѣла, тѣсно прижатыя другъ къ другу. Вездѣ раздавалась еврейская, русская, нѣмецкая, англійская рѣчь. Дѣвушки визжали, слышались смѣхъ, шутки. Совсѣмъ маленькіе ребята коварно и безстрашно протискивались гдѣ-то внизу между ногъ стоящей публики. За моимъ плечомъ раздался тонкій и слезливый голосокъ: «Ой, Табеле, раздавили мою маску!» Иногда я бросалъ взглядъ на широкое каменное крыльцо, покрытое волнообразно поднимавшейся толпой и освѣщенное электрическими огнями, и мнѣ казалось, что я вижу сонъ. Три четверти всего этого множества были русскіе или, если хотите, «русскіе Моисеева закона», какъ говорилъ покойный Леванда. Я чувствовалъ все-таки, что это мои соотечественники и что они пріѣхали сюда изъ-за той же великой изгороди, которая отдѣляетъ Восточную Европу отъ Западной и за которой каждому сверчку указанъ свой шестокъ и своя надлежащая черта осѣдлости. Здѣсь они нашли совсѣмъ другія условія, приспособились къ нимъ и приспособили ихъ къ себѣ, и теперь мнѣ пришлось наблюдать ихъ въ свѣтлую минуту ихъ общественной жизни, въ полнотѣ обладанія однимъ изъ новопріобрѣтенныхъ правъ.

Веселый аккордъ венгерскаго вальса вырвался изъ полуоткрытой двери. Толпа всколыхнулась, сжалась, какъ резина, и взбѣжала на крыльцо, какъ вода на высокій берегъ. «Назадъ!» — кричали полицейскіе, но человѣческая волна была слишкомъ велика, чтобы обращать много вниманія на эту узкую плотину.

Черезъ четверть часа я уже стоялъ за рогатками на верхней ступени внутренней лѣстницы, собираясь спуститься внизъ и осматривая оригинальное, ни съ чѣмъ не сравнимое зрѣлище. Огромный овалъ цирка былъ окруженъ пятью ярусами ложъ и амфитеатромъ деревянныхъ креселъ. Всѣ они были сверху донизу наполнены сидящими. Широкій куполъ былъ унизанъ многочисленными рядами маленькихъ электрическихъ рожковъ, мерцавшихъ, какъ звѣзды, сквозь облака дыма и всяческихъ испареній, скопившихся вверху, несмотря на сотни вентиляторовъ, открытыхъ и жужжавшихъ во всѣхъ выступахъ и карнизахъ.

Бѣглому взгляду куполъ цирка казался звѣзднымъ небомъ, тихо мерцающимъ сквозь легкую туманную дымку. Вся площадь цирка была наполнена людьми. Ихъ было такъ много, что они почти не могли двигаться. На срединѣ залы во многихъ мѣстахъ человѣческія толпы сбивались вмѣстѣ, какъ льдины во время ледохода. У стѣнъ образовались два круговыхъ потока движущихся тѣлъ, гдѣ давка была такъ же сильна, какъ и на улицѣ.

Музыка опять заиграла вальсъ. Нѣсколько тысячъ паръ составились въ одно мгновеніе и, не имѣя возможности двинуться впередъ, принялись прыгать и кружиться на одномъ и томъ же мѣстѣ, какъ пляшущіе дервиши, поминутно натыкаясь другъ на друга и отскакивая въ сторону, какъ встрѣтившіеся волчки. Вся толпа пестрѣла яркими цвѣтами ситцевыхъ, шелковыхъ и парчевьіхъ одеждъ. Вездѣ виднѣлись уродливыя рожи и несообразныя фигуры, и въ дымномъ освѣщеніи залы все вмѣстѣ походило скорѣе на скопище гномовъ, чѣмъ на собраніе смертныхъ людей.

Высокій и тощій Дядя Самъ[12], представлявшій Соединенные Штаты, въ традиціонномъ ситцевомъ фракѣ, усѣянномъ звѣздами и полосами, и съ несоразмѣрно длинными ногами въ такихъ же ситцевыхъ штанахъ, на три сажени возвышался надъ толпой. «Мѣста! — поминутно кричалъ онъ. Мѣста!» и дерзко брыкался во всѣ стороны своими, длинными ногами-ходулями, рискуя упасть и заставляя толпу разступаться. Навстрѣчу ему шла Смерть съ косой въ рукѣ, въ бѣломъ саванѣ и на такихъ же высокихъ ходуляхъ. Ея провалившійся ротъ, наполненный крупными деревянными зубами, поблескивалъ зловѣщимъ огнемъ вспыхивавшей и погасавшей электрической лампочки.

Дядя Самъ и Смерть встрѣтились, посмотрѣли другъ на друга и молча разошлись при смѣхѣ окружающей публики, которая поневолѣ очищала дорогу для ихъ деревянныхъ копытъ.

Поближе къ стѣнамъ были какія-то странныя постройки, изъ которыхъ каждая представляла маскарадную «идею». Устроители маскарада объявили конкурсъ на лучшіе костюмы и назначили цѣлыхъ 35 призовъ, какъ и полагается для такого огромнаго маскарада. Первый призъ былъ денежный въ 50 долларовъ, потомъ слѣдовали швейныя машины, оркестріоны, мебель, часы, готовое платье и тому подобные предметы. Въ Америкѣ всякія состязанія чрезвычайно любимы, и многіе бѣдные рабочіе трудились вечеръ за вечеромъ цѣлую недѣлю, чтобы воплотить свою маскарадную мечту. Уборныя, рестораны и пивныя стойки были устроены въ подвальномъ этажѣ, гдѣ обыкновенно помѣщаются конюшни цирка. Мнѣ, впрочемъ, не удалось даже добраться до гардеробнаго прилавка. Здѣсь тѣснилась цѣлая стѣна людей, простиравшихъ впередъ свои пальто и шляпы и переругивавшихся съ прислугой, у которой не хватало ни мѣста, ни ярлыковъ. Во всѣхъ свободныхъ углахъ дѣвушки и дѣвочки, молодые люди и мальчишки торопливо переодѣвались изъ обыкновеннаго платья въ свои маскарадныя одежды. Пробираясь назадъ, я заглянулъ по пути въ импровизированную столовую, гдѣ полсотни закусочныхъ мастеровъ торопливо готовили груды сандвичей для чудовищнаго аппетита толпы. Главный матеріалъ составляли свиные окорока, которые были сложены въ съѣстномъ амбарѣ въ четырехугольную кучу, много превышавшую человѣческій ростъ. Часа полтора спустя я увидалъ даже маскараднаго раввина въ длинномъ балахонѣ, мохнатой шапкѣ и съ запретнымъ свинымъ бутербродомъ въ рукахъ. Благочестіе очевидно стало приходить въ упадокъ среди этой пестрой людской массы.

Вернувшись опять въ залу, я былъ настолько счастливъ, что встрѣтилъ компанію знакомыхъ; мы успѣли занять ложу въ одномъ изъ верхнихъ ярусовъ, сложили тамъ свою одежду и, оставивъ самаго смирнаго человѣка на первую очередь стражи, всей гурьбой спустились внизъ. Толпа стала еще гуще, чѣмъ прежде; число маскарадныхъ костюмовъ быстро прибавлялось. Большей частью все это были подростки и очень молодые люди, которые выросли и воспитались въ Америкѣ и успѣли заразиться лихорадочной жаждой шума и веселости, которая вспыхиваетъ въ американцахъ, какъ молнія, при каждомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ и, быть можетъ, составляетъ необходимый противовѣсъ столь же лихорадочному напряженію ихъ ежедневной работы. Во всѣхъ концахъ залы кричали, пѣли, трубили въ рога и въ жестяныя трубы, свистали почтовыми, полицейскими и воровскими свистками, даже звонили въ пожарный колоколъ и колотили въ огромный деревянный ящикъ, замѣнявшій турецкій барабанъ.

— У главнаго входа стояла живая каррикатура на модный венецуэльскій вопросъ. На огромномъ столѣ была разостлана карта американскаго материка. Тотъ же традиціонный Дядя Самъ, загримированный съ неподражаемымъ искусствомъ, стоялъ, поставивъ одну ногу на площадь Соединенныхъ Штатовъ и осторожно вытягивая носокъ другой надъ узкимъ центральнымъ перешейкомъ. Лицо его было задумчиво и даже нѣсколько растерянно. Онъ, очевидно, никакъ не могъ выбрать достаточно сухое мѣсто для своей длинной черной ступни на этой узкой полосѣ земли. Немного подальше чья-то зловѣщая фантазія посадила рядомъ трехъ президентовъ — Линкольна, Гарфильда и Макъ-Кинлея. Люди, представлявшіе ихъ, превосходно выдерживали свои роли. Они сидѣли совершенно неподвижно, обративъ другъ къ другу свои землистыя маски съ заострившимися чертами лицъ и угасшими глазами, и только ихъ синія губы что-то шептали медленно и беззвучно.

Старый Рипъ-Ванъ-Винкль, легендарный голландскій мужикъ изъ первыхъ колонистовъ, который нѣкогда задремалъ въ лѣсу у маленькаго Новаго Амстердама и проснулся черезъ двѣсти лѣтъ, когда небольшая голландская деревня превратилась въ огромный городъ, лѣниво прошелся мимо трехъ президентовъ съ кремневой пищалью за спиной и длинной трубкой въ зубахъ. Навстрѣчу ему шелъ молодой крѣпкій парень съ курчавыми волосами и крючковатымъ носомъ, одѣтый въ полосатую фуфайку и штаны до колѣнъ. Онъ несъ въ рукахъ очень длинную и тонкую жердь, на верхушкѣ которой на четырехсаженной высотѣ развѣвался огромный американскій флагъ.

— Флагъ, флагъ! — пронеслось вокругъ. — Три раза кричите славу великому флагу Америки!..

— Ура! — раздалось изъ конца въ конецъ многотысячной толпы.

Америка пріютила этихъ всесвѣтныхъ посынковъ жизни, дала имъ мѣсто, кусокъ хлѣба и права гражданина, и они хотѣли быть ей искренно преданными дѣтьми.

Флагъ двинулся впередъ и подошелъ къ эстрадѣ, на которой помѣстилось нѣсколько замаскированныхъ фигуръ. Впереди всѣхъ стояла богиня Мщенія, вся въ бѣломъ, съ большими бѣлыми крыльями, вырѣзанными, какъ у бабочки. Въ правой рукѣ она держала мечъ, а въ лѣвой факелъ, на которомъ было написано: «Борьба классовъ». Лицо ея было закрыто бархатной полумаской, но изъ бархатной глубины сверкали пылающіе черные глаза, и они молча посмотрѣли на американскій флагъ, когда онъ проходилъ мимо…

«Гей, нуте, косари!» — знакомая малорусская пѣсня раздалась на другомъ концѣ залы. Лава полтавскихъ мужиковъ въ бѣлыхъ мережаныхъ сорочкахъ и тяжелыхъ чоботахъ, неся на плечѣ длинныя косы, тщательно обернутыя сѣномъ, мѣрно, прошла впередъ, раздвигая толпу, какъ свѣже подрѣзанную траву, Это шло русское пѣвческое общество, которое состоитъ почти исключительно изъ рабочихъ и изъ недѣли въ недѣлю устраиваетъ свои спѣвки и концерты въ центрѣ еврейскаго «Нижняго города», въ огромномъ дворцѣ образовательнаго союза, стянувшаго вокругъ себя около полусотни культурныхъ учрежденій. Запѣвало шелъ впереди, повернувшись лицомъ къ косарямъ и лихо заломивъ набокъ высокую сѣрую смушковую шапку. Онъ перебиралъ на гармоникѣ и слегка притопывалъ ногами въ тактъ пѣснѣ, и мѣрному шагу косарей.

— А ну-ка, плясовую! — сказалъ онъ, на минуту останавливаясь на мѣстѣ и растягивая гармонику дугой до послѣднихъ предѣловъ.

«Эй, гопъ, закаблуки! Закаблукамъ лиха дамъ! Достанется передамъ!» — грянулъ оглушительный хоръ.

Лава косарей завернулась и стала отплясывать гопака, и вся толпа заплясала вмѣстѣ съ ними, кто во что гораздъ, не обращая вниманія на тѣсноту. Искуснѣе всего оказался высокій тощій еврей въ національномъ костюмѣ, т. е. въ длинномъ люстриновомъ халатѣ, со свѣтло-желтымъ лайпсердакомъ и курчавыми пейсами у висковъ. Своими длинными ногами, обутыми въ туфли и грязные бѣлые чулки, Онъ выдѣлывалъ такія забористыя па, какимъ могъ бы позавидовать самъ лубенскій полковникъ Тупу-Тупу-Табунецъ-Буланый.

«Ой, давъ мині Богъ сиз-голу-убицу!» — раздался впереди протяжный речитативъ. Легкомысленная толпа мгновенно хлынула по направленію новаго голоса. На землѣ среди большого круга любопытныхъ зрителей сидѣлъ слѣпой лирникъ и, перебирая руками на своей громоздкой «музыкѣ», тянулъ однообразный напѣвъ объ Іосифѣ и его братьяхъ. Оттѣсненный въ сторону, я сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и наткнулся на еще болѣе поразительную картину. У ведра съ кухонными отбросами, выставленнаго за дверь, на клочкѣ каменнаго тротуара, копошился американскій нищій, выбирая хлѣбныя корки. Рядомъ съ нимъ рылся въ томъ же ведрѣ большой сѣрый песъ, который впрочемъ выглядѣлъ болѣе сыто и независимо.

«И летающую и пита-ющую!» тянулъ лирникъ.

Разнообразіе масокъ увеличилось. Мимо меня прошли старьевщикъ съ узломъ подмышкой и тряпичникъ съ огромнымъ туго набитымъ мѣшкомъ, малолѣтній продавецъ газетъ съ улицы Гестеръ, оборванный, шустрый и быстрый на языкъ; каменщикъ съ ношей кирпичей, красильщикъ съ ведромъ и передвижной лѣсенкой, карикатурный тигръ, съ облѣзлой шкурой и лапами безъ когтей, представлявшій извѣстную демократическую организацію Таммани-Голлъ, недавно лишенную власти. Русскій каторжникъ въ халатѣ съ бубновымъ тузомъ несъ въ рукахъ ковригу чернаго хлѣба, гдѣ подъ выдолбленной коркой скрывалась маленькая синяя пилка. Виргинскій плантаторъ провезъ короткій плугъ, запряженный парою старыхъ сѣдоголовыхъ негровъ. Угольный трестъ въ одеждѣ изъ ассигнацій, съ собачьей мордой и угольнымъ ведромъ въ зубахъ встрѣтился съ американской Внутренней Политикой въ декольтированномъ платьѣ и съ длинными сухими крючковатыми руками, взялъ ее подъ-руку при громкомъ смѣхѣ зрителей и повелъ ее по своей дорогѣ. Цыганъ-поводырь вывелъ на середину залы огромнаго, великолѣпно загримированнаго медвѣдя и сталъ показывать его толпѣ съ самыми подлинными ухватками и прибаутками.

Медленно подвигаясь впередъ вмѣстѣ съ потокомъ зрителей, я натыкался на новыя и новыя группы. Каждая была оцѣплена огромнымъ живымъ кругомъ, и нужно было потратить много усилій, чтобы просунуть голову сквозь столько тѣсно сдвинутыхъ плечей. Бѣлорусская семья обѣдала, сидя на полу. Вся сцена была, очевидно, составлена по свѣжей памяти, прямо съ натуры. Глиняная миска была наполнена сѣрыми щами. Мать въ посконной рубахѣ крошила сѣрую корку, тщательно собирая крошки, а двое ребятишекъ, мальчикъ и дѣвочка, въ бѣлыхъ рубашечкахъ и безъ обуви, колотили другъ-друга по лбу толстыми деревянными ложками. Группа американскихъ солдатъ пронесла походныя носилки, на которыхъ лежало жестоко изувѣченное тѣло убитаго офицера. Компанія эмигрантовъ расположилась на узлахъ съ кладью въ ожиданіи осмотра.

Мало-по-малу я дошелъ до другого конца залы, гдѣ были сосредоточены маскарадныя постройки. Выше всѣхъ поднимались какія-то странныя козлы, увѣшанныя фестонами бумажныхъ лентъ и тонкой проволоки. Это была карикатура на новый Бруклинскій мостъ, который строился уже третій годъ и недавно горѣлъ ко всеобщему удивленію, — несмотря на свой стальной остовъ. По слухамъ, пожаръ былъ необходимъ, чтобы свести концы съ концами. Передъ мостомъ поднималась наполовину отстроенная каменная стѣна. Нѣсколько еврейскихъ каменщиковъ въ старозавѣтныхъ одеждахъ копошились на ея зубцахъ, укладывая кирпичи, а египетскій надсмотрщикъ съ коричневымъ лицомъ и золотыми серьгами въ ушахъ сердито подгонялъ ихъ плетью. На стѣнѣ внизу было написано: «Первое еврейское рабство на пирамидахъ въ Египтѣ, у царя Фараона».

За пирамидой слѣдовала другая стѣна, тоже кирпичная, изображавшая фасадъ нью-іоркскаго «дома для бѣдныхъ жильцовъ». Она была выкрашена въ грязно-коричневый цвѣтъ, освѣщена фонаремъ и украшена надписью: «№ 49, улица Эссексъ». Предъ домомъ, на тротуарѣ, стояла безпорядочная кучка мебели и лежалъ скарбъ бѣдной семьи, только что выселенной за невзносъ наемной платы. Семья съ убитымъ видомъ сидѣла на стульяхъ. Сосѣдка, пришедшая на подмогу, бранилась съ домовладѣльцемъ, высокимъ и рыжимъ, въ угловатомъ цилиндрѣ и съ угловатой бородой. Но вмѣсто всякаго отвѣта онъ многозначительно постукивалъ пальцами по ладони, требуя денегъ. Сцена была точной копіей дѣйствительности; рядомъ на землѣ стояло блюдечко, и зрители бросали на него мелкія деньги, какъ это обыкновенно бываетъ въ такихъ случаяхъ въ Нью-Іоркѣ. Даже имя улицы было указано въ центрѣ бѣднаго околотка, гдѣ такія выселенія происходятъ сплошь и рядомъ.

Въ непосредственномъ сосѣдствѣ съ улицей Эссексъ былъ устроенъ небольшой деревянный колодезь, на которомъ стояла надпись: «Ревекка и Елеазаръ». Двѣ библейскія фигуры стояли по сторонамъ, застывъ въ соотвѣтственныхъ позахъ, какъ восковыя статуи. Онѣ простояли въ этомъ положеніи дольше полуночи, пока комиссія наградъ не возвѣстила громкимъ трубнымъ сигналомъ, что пора начинать торжественное шествіе масокъ.

Еще тутъ была продажа русскаго чаю, гдѣ молодцеватый приказчикъ, остриженный въ скобку, усердно продавалъ небольшіе пакеты, завернутые въ серебряную бумагу. «Прамо изъ Кахты!» — увѣрялъ онъ покупателей. Рядомъ китайцы мыли бѣлье въ полуоткрытой прачечной, почти на улицѣ. Еще дальше былъ представленъ набѣгъ переодѣтыхъ сыщиковъ на тайный игорный домъ. На столѣ были разбросаны перемѣшанныя карты и смятыя бумажныя деньги. Сыщики и игроки цѣлились другъ въ друга изъ револьверовъ, кто-то удиралъ въ окно, опрокинувъ по дорогѣ другой столъ и нѣсколько стульевъ. Это тоже былъ самый модный сюжетъ, ибо въ послѣднее время, по мѣрѣ приближенія муниципальныхъ выборовъ, дѣятельность полиціи оживилась, и такія нападенія производятся почти каждую недѣлю.

Шумная веселость овладѣла толпой. Во всѣхъ углахъ залы скакали, пѣли, кривлялись, нападали другъ на друга съ игрушечными хлыстиками въ рукахъ. Маскарадные кавалеры и дамы раздѣлялись на партіи и вели правильную войну. Даже огромные городовые, стоявшіе, какъ каріатиды, во всѣхъ проходахъ, заразились общимъ настроеніемъ.

— Хватитъ имъ веселья на цѣлый мѣсяцъ! — сказалъ мнѣ одинъ монументальный стражъ, около котораго я остановился на минуту. У него было красное лицо и широкій шрамъ на лѣвой щекѣ; мнѣ почему-то показалось, что шрамъ этотъ произошелъ отъ ножки табурета.

Я однако усталъ отъ этого движенія и шума. Въ толпѣ я потерялъ своихъ пріятелей и только подъ конецъ нашелъ еще одного знакомаго человѣка. Это былъ слесарь изъ небольшой лавочки по-сосѣдству съ моимъ домомъ, гдѣ производилась продажа и починка домашней утвари. Онъ былъ одѣтъ Фаустомъ, но черный шелковый камзолъ не очень шелъ къ его корявой фигурѣ и огромнымъ рукамъ, какъ будто вырѣзаннымъ изъ сучковатаго дерева. Впрочемъ, мой Фаустъ, повидимому, тоже усталъ отъ треволненій вечера. Свою черную бархатную маску онъ несъ въ рукахъ, и жидкіе бѣлокурые локоны, выглядывавшіе изъ-подъ берета, совсѣмъ развились отъ жары и отъ пота. Мы прошли вверхъ, отыскивая себѣ мѣсто, и, наконецъ, усѣлись на самой задней скамейкѣ, откуда ничего не было видно.

— Каково поживаете? — спросилъ я Фауста.

— Воркуемъ понемножку! — отвѣтилъ онъ, оправляя свой камзолъ.

Слово это представляло импровизированную руссификацію англійскаго глагола «work» — работать.

Фаустъ жилъ въ Америкѣ уже четвертый годъ, и рѣчь его представляла смѣшеніе изъ четырехъ языковъ, понятное только для эмигранта.

— Но теперь мы не воркуемъ, мы играемся! — продолжалъ Фаустъ съ внезапнымъ приливомъ энергіи. — Видали вы такой машкарадъ? Я думаю, въ Миншкѣ, въ Дворянскомъ собраніи, такого и половины нѣтъ.

Мой слесарь былъ пламеннымъ другомъ и патріотомъ своего новаго отечества. Каждый разъ, когда я проходилъ мимо его лавочки, онъ вытаскивалъ какую-нибудь небольшую штучку изъ числа кухонныхъ приспособленій, на которыя американцы такіе мастера, выносилъ ее на улицу и торжественно подносилъ къ самому моему носу.

— Видали вы такое прелесть? — спрашивалъ онъ побѣдоноснымъ тономъ. — Есть у васъ такое тамъ, въ Европской Россіи?

Я принужденъ былъ постоянно давать отрицательный отвѣтъ.

— А стоитъ десять центовъ! — прибавлялъ слесарь. — Не для богатыхъ людей, а для бѣдныхъ!

И теперь онъ немедленно завелъ разговоръ на ту же тему.

— Видите, какая это страна? — сказалъ онъ. — Есть для богатыхъ, а есть и для бѣдныхъ… Вчера я былъ слесарь, а сегодня я — Фаустъ. А завтра… кто знаетъ, кто я буду завтра… Быть можетъ, господинъ альдермэнъ…

— А угольный трестъ! — возразилъ я не безъ задней мысли.

Мой пріятель въ минувшую зиму постоянно жаловался на высокую цѣну угля.

Но новоиспеченный американскій патріотъ и на этотъ разъ оказался неуязвимъ.

— Что намъ трестъ? — сказалъ онъ, нахмуривая брови. — Вотъ на прошлой недѣлѣ въ Бруклинѣ люди разобрали поѣздъ съ углемъ.

Дѣйствительно, въ срединѣ зимы во многихъ городахъ Америки раздраженные жители останавливали проходившіе мимо поѣзда съ углемъ и правильно дѣлили топливо по рукамъ.

Двѣ могучія мѣдныя трубы протрубили переливчатый сигналъ, принятый для военной тревоги въ американскомъ армейскомъ обиходѣ. Сейчасъ должна была начаться процессія масокъ и выборъ избранниковъ конкурса.

Мы опять прошли впередъ и остановились въ проходѣ, наблюдая за движеніемъ толпы. Она сжалась плотнѣе, широко открыла круговые проходы вдоль стѣнъ залы, потомъ развернулась на четыре фронта лицомъ къ свободной дорогѣ, по которой должна была пройти процессія. Сверху вся эта масса людей, стиснутыхъ плечомъ къ плечу въ этомъ кругломъ пространствѣ, казалась огромнымъ организмомъ, страннымъ, безформеннымъ и живымъ, похожимъ на гигантскую амебу, поминутно измѣняющую свой видъ и выпускающую щупальцы по сторонамъ.

Мнѣ пришло въ голову, что въ сущности эта общественная амеба составляетъ только частицу огромнаго и оригинальнаго міра, который выросъ почти внезапно, сложившись по преимуществу изъ русскихъ переселенцевъ, и теперь составляетъ одно изъ рѣдкихъ зрѣлищъ Нью-Іорка, не хуже Бруклинскаго моста или висячей желѣзной дороги. Человѣческая толпа представилась мнѣ, какъ живой песокъ, который общественныя бури пересыпаютъ съ мѣста на мѣсто и перебрасываютъ черезъ океанъ, постепенно обволакивая земной шаръ. Тамъ, за океаномъ, на безбрежныхъ и плоскихъ равнинахъ бури выростали такъ таинственно и сильно… Я почувствовалъ себя маленькой песчинкой, выброшенной на минуту изъ средины живого вихря, который несется впередъ, увлекаемый неизвѣстной силой къ неизвѣстному будущему.

Нью-Іоркъ, 1903.