Театръ «Талія» былъ полонъ. Въ партерѣ не было ни одного свободнаго мѣста. Раекъ представлялъ сплошную черную массу, — снизу не было видно ни перегородокъ, ни входовъ, и казалось, будто все это множество тѣлъ набросали прямо сверху и тотчасъ же закрыли люкъ. Мы сидѣли на самомъ переднемъ мѣстѣ, даже впереди оркестра, въ полуподземной ложѣ, вырѣзанной угломъ изъ помоста театральной сцены. Головы наши приходились въ уровень съ ногами актеровъ, и мы могли удобно разсматривать ихъ обувь, но когда ретивый любовникъ стремительно выбѣгалъ впередъ, мнѣ иногда казалось, что вотъ-вотъ онъ задѣнетъ меня носкомъ сапога по лицу. Человѣческой толпѣ наверху было однако еще хуже нашего. Англійское имя райка: pit, — преисподняя, — подходило какъ нельзя лучше къ этому тѣсному и потному мѣсту. Это дѣйствительно была театральная преисподняя, вознесенная на горнюю высоту, какъ въ религіи иныхъ первобытныхъ народовъ. Впрочемъ, тысяча посѣтителей, наполнявшая этотъ верхній адъ, чувствовала себя совершенно непринужденно. Люди, сидѣвшіе спереди, сняли съ себя пиджаки и повѣсили ихъ на барьеръ. Мальчишки весело прекликались между собой, грызли орѣхи и, глядя внизъ, громко высмѣивали каждую необычайную фигуру, попадавшуюся на глаза. Недостатка въ такихъ фигурахъ не было. Въ партерѣ собрались разжирѣвшіе лавочники и подрядчики, — люди, поднявшіеся изъ самыхъ нижнихъ слоевъ, успѣвшіе нажить и положить въ банкъ порядочную сумму денегъ, но не усвоившіе себѣ элементарныхъ правилъ вкуса и изящнаго искусства, какъ тратить накопленное. Прямо предо мной въ первомъ ряду креселъ сидѣла дама въ желтомъ платьѣ съ мелкой зеленой отдѣлкой, похожая на яичницу съ лукомъ. Ея круглое красное лицо было увѣнчано монументальной шляпкой изъ багровыхъ гвоздикъ, похожей на малиновый тортъ, обвитый красными цвѣтами. Я забылъ упомянуть, что театръ былъ еврейскій, для пьесъ на еврейскомъ жаргонѣ.

Въ Нью-Іоркѣ нѣсколько подобныхъ театровъ. Прямо черезъ дорогу противъ «Таліи» находится «Виндзорскій» театръ. Немного подальше — Народный театръ. Каждый изъ нихъ вмѣщаетъ до двухъ тысячъ зрителей; тѣмъ не менѣе въ настоящее время строится еще четвертый театръ, значительно большихъ размѣровъ. Американско-еврейскій театръ долженъ считаться почти всецѣло созданіемъ русскихъ переселенцевъ. Почти всѣ актеры, сочинители пьесъ, даже музыканты и по крайней мѣрѣ 80 % публики пріѣхали изъ Россіи. Нѣмецкіе и англійскіе евреи считаютъ ниже своего достоинства ходить въ жаргонный театръ, а пришельцы изъ Румыніи и Галиціи менѣе культурны, чѣмъ русскіе.

Лучшія пьесы созданы подъ сильнымъ вліяніемъ русской литературы. Дѣйствіе ихъ большею частью происходитъ въ Россіи и часто, слушая діалоги участвующихъ лицъ, совсѣмъ забываешь окружающую обстановку и переносишься въ бѣлорусское мѣстечко, гдѣ еврейская хозяйка дѣлитъ каждую селедку на три части, — къ завтраку, обѣду и ужину, — а въ сосѣдней деревнѣ посконные мужики живутъ въ курныхъ избахъ, какъ лѣсные троглодиты. Среди многочисленныхъ нью-іоркскихъ театровъ англійскаго языка, которые большей частью посвящены самодѣльной опереткѣ и по нѣскольку мѣсяцевъ подърядъ изображаютъ каждый вечеръ «Дѣвицу изъ Казино» или «Дѣвицу съ зелеными глазами», или всякихъ другихъ дѣвицъ, еврейскій театръ производитъ самое благопріятное впечатлѣніе. Прежде онъ былъ мало знакомъ кореннымъ американцамъ; но въ послѣднее время интеллигентные люди все чаще и чаще заглядываютъ въ эти простонародныя убѣжища иностранной драматической музы, гдѣ отъ большей части публики пахнетъ потомъ и жаренымъ лукомъ и мѣсто въ первомъ ряду креселъ стоитъ только одинъ долларъ. И мнѣ не разъ случалось выслушивать отъ своихъ американскихъ пріятелей настойчивое предложеніе сходить въ театръ на улицѣ Бауэри и посмотрѣть на Адлера, который играетъ очень хорошо, хотя и на варварскомъ языкѣ.

Пьеса еще не начиналась, тѣмъ не менѣе занавѣсъ былъ уже поднятъ и на сценѣ была разставлена скромная домашняя обстановка, которая должна была остаться неизмѣнной до послѣдняго акта. Вечеръ этотъ былъ воскресный, когда нью-іоркскіе законы запрещаютъ всякія публичныя «оказательства веселости». Запрещеніе было проведено деревенскими представителями, и въ самомъ городѣ противъ него существуетъ сильная оппозиція. Чтобы обойти ею, многіе театры называютъ свои воскресныя представленія духовными концертами или другимъ столь же невиннымъ именемъ, но не опускаютъ занавѣса и не мѣняютъ декорацій, чтобы не вводить въ соблазнъ полицію. Полицейскій капитанъ околотка получаетъ опредѣленную мзду за каждое представленіе и старается, сколько возможно, смотрѣть сквозь пальцы на нарушеніе воскреснаго закона. Между тѣмъ еврейскій театръ имѣетъ только три дѣятельныхъ дня въ недѣлю, — пятницу, субботу и воскресенье, — когда рабочая масса получаетъ жалованье и имѣетъ больше досуга. Въ другое время представленія бываютъ не ежедневно, и публика для нихъ набирается довольно оригинальнымъ способомъ. За нѣсколько дней до спектакля вся сумма театральныхъ билетовъ дѣлится на восемь или на десять частей и каждая продается оптомъ по удешевленной цѣнѣ. Покупателями чаще всего являются рабочіе юніоны или всякія другія общества и землячества, которыхъ въ Нью-Іоркѣ великое множество, ибо переселенцы изъ каждаго мѣстечка или маленькаго городка обыкновенно составляютъ особый кружокъ, имѣющій отдѣльный молитвенный домъ, кассу взаимопомощи и погребальное братство. Купивъ дешевые билеты, землячество отправляется въ театръ гуртомъ съ женами и дѣтьми и располагается все въ одной кучѣ. Часто въ театрѣ нѣтъ никого, кромѣ этихъ оптовыхъ зрителей. Пьесы въ такіе дни даются тоже соотвѣтственныя, больше всего историческія, съ пѣніемъ, похожія на знаменитаго «Императора Максимиліана» изъ русскаго солдатскаго репертуара. Въ бойкіе дни недѣли даются пьесы бытовыя, дѣйствіе которыхъ часто начинается въ Россіи и оканчивается въ Америкѣ согласно дѣйствительному ходу вещей.

На верхней галлереѣ раздался шумъ и нетерпѣливые крики. Въ этотъ вечеръ давали «Крейцерову сонату», конечно, не толстовскую, а особую, еврейскую, сочиненіе Якова Гордина, которая является одною изъ самыхъ любимыхъ пьесъ бытового репертуара, и публика не хотѣла больше ждать.

Гордина называютъ въ Нью-Іоркѣ создателемъ еврейскаго театра и даже еврейскимъ Шекспиромъ. Это — одна изъ самыхъ популярныхъ и оригинальныхъ фигуръ еврейскаго квартала. Даже внѣшность его подкупаетъ толпу. Это — человѣкъ крупнаго роста, съ рѣзкими чертами лица и широкой черной бородой, слегка подернутой просѣдью. Когда въ какой-нибудь особенно удачный вечеръ расходившаяся публика требуетъ автора и Гординъ выходитъ на сцену рука объ руку съ такимъ же крупнымъ и сильнымъ Адлеромъ, и оба принимаются неторопливо раскланиваться на всѣ стороны, даже непочтительное молодое поколѣніе, — мальчишки на верхней галлереѣ, — приходитъ въ неистовый восторгъ и начинаетъ кричать и хлопать.

Біографія Гордина весьма характерна. Онъ пріѣхалъ въ Америку двѣнадцать лѣтъ тому назадъ, какъ представитель товарищества, желавшаго основать земледѣльческую колонію. Ему было уже 39 лѣтъ, и онъ оставилъ въ Россіи жену и восемь человѣкъ дѣтей. До того времени онъ жилъ по преимуществу въ Одессѣ и существовалъ литературнымъ трудомъ. Конечно, оказалось, что для устройства колоніи нужны большія деньги, которыхъ не было, и въ концѣ-концовъ Гординъ застрялъ въ Нью-Іоркѣ. Года два онъ сильно бѣдствовалъ, потомъ сталъ писать драмы, которыя сразу привлекли вниманіе публики и оттѣснили историческія пьесы съ музыкой на задній планъ. Теперь семья Гордина перевезена въ Нью-Іоркъ, и дѣтей у него одиннадцать, не считая внуковъ. Они живутъ въ Бронксѣ, далеко отъ еврейскаго квартала, занимаютъ домъ-особнякъ, обставленный довольно зажиточно. Главное украшеніе этого жилища составляютъ фотографическіе альбомы и театральные вѣнки, въ разное время поднесенные хозяину дома его многочисленными почитателями. Прислуги, конечно, нѣтъ, но такая сильная семья могла бы составлять самостоятельную экономическую единицу и, конечно; не нуждается въ служанкахъ. Разумѣется, Гордину приходится постоянно хлопотать о средствахъ прокормленія для своего многочисленнаго потомства. До сихъ поръ онъ продаетъ свои пьесы на корню и кромѣ покупной цѣны не получаетъ никакихъ процентовъ или поспектакльныхъ сборовъ. Въ годъ ему приходится проѣдать три или четыре пьесы, и онъ можетъ продолжать свое существованіе, только сочиняя все новыя и новыя вещи. Нѣсколько антрепренеровъ и директоровъ, какъ водится, нажили хорошія деньги на театральномъ дѣлѣ.

Гординъ одаренъ безспорнымъ драматическимъ талантомъ, но еще больше у него драматической дерзости. Онъ беретъ драму Гёте, трагедію Шекспира или повѣсть Толстого, перекладываетъ ихъ на еврейскіе нравы, пересыпаетъ острыми словечками и библейскими изреченіями, и въ концѣ-концовъ получается совсѣмъ новая пьеса, и если бы авторъ мѣстами нарочно не подчеркивалъ своихъ заимствованій, о первоначальномъ оригиналѣ нельзя было бы догадаться. Еврейскій «Фаустъ» Гордина называется «Богъ, дьяволъ и человѣкъ». Эта пьеса наполовину библейская и глубоко трагическая. Богъ разрѣшаетъ сатанѣ искусить бѣднаго и благочестиваго Штама, переписчика священныхъ книгъ въ городѣ Дубровнѣ. Сатана заявляетъ, что еврея легче всего соблазнить золотомъ, и успѣваетъ навязать новому Іову лотерейный билетъ, который выигрываетъ 50,000 рублей. Штамъ быстро богатѣетъ, ссорится со своими сосѣдями, бѣдными ткачами, потомъ разводится со старой женой и женится на ея молоденькой племянницѣ. Ткачи пытаются основать товарищество для производства молитвенныхъ полотенъ, но Штамъ устраиваетъ большую фабрику, разоряетъ конкуррентовъ и заставляетъ всѣхъ ткачей поступить къ нему въ рабочіе. Машины на фабрикѣ Штама не ограждены, какъ слѣдуетъ. Въ послѣднемъ актѣ молодой рабочій, сынъ бывшаго друга Штама, который былъ также организаторомъ разоренной артели, попадаетъ рукой въ колесо, и кровь брызгаетъ Штаму въ лицо. Раненаго уносятъ завернутымъ въ одно изъ новыхъ молитвенныхъ покрывалъ, а черезъ часъ онъ умираетъ подъ ножемъ врача во время мучительной операціи. Старикъ-отецъ является съ окровавленнымъ покрываломъ въ рукахъ и бросаетъ его къ ногамъ Штама. «Возьми свое покрывало! — говоритъ онъ. — Раньше ты обмывалъ свое тѣло, прежде чѣмъ написать имя Всевышняго, а теперь ты моешься въ человѣческой крови. Вычти убытокъ за порчу покрывала изъ недоданной платы моего убитаго сына!»… Потрясенный Штамъ читаетъ мрачную покаянную молитву изъ еврейской службы въ судный день, потомъ скручиваетъ изъ покрывала веревку, привязываетъ ее къ своему несгораемому шкафу, гдѣ хранится 70 тысячъ рублей. Окровавленную часть онъ укрѣпляетъ вокругъ шеи и вѣшается, доказывая этимъ, что власть золота имѣетъ свои предѣлы. Пьеса кончается отдаленнымъ пѣніемъ ангеловъ, воспѣвающихъ творческую силу и безсмертіе жизни.

Имя еврейскаго Шекспира досталось Гордину не даромъ, ибо онъ написалъ не только «еврейскаго короля Лира», но даже «еврейскую королеву Лиръ». Первая пьеса была написана для Адлера, а вторая для актрисы изъ соперничающаго театра, которая въ настоящее время вышла замужъ за собственника большой еврейской газеты и появляется на сценѣ только въ исключительныхъ случаяхъ. Къ слову сказать, актриса эта совершенно безграмотна и только недавно научилась немного читать по-еврейски. До послѣдняго времени она разучивала свои роли со словъ чтеца; это не мѣшаетъ ей быть лучшей еврейской актрисой въ Нью-Іоркѣ и до сихъ поръ, когда она играетъ, публика раскупаетъ билеты за недѣлю впередъ. Впрочемъ, и самъ Гординъ написалъ свои первыя пьесы русскими буквами, ибо онъ очень плохо зналъ еврейскую грамоту и научился ей только впослѣдствіи въ Нью-Іоркѣ. То же самое можно сказать о цѣлой толпѣ еврейскихъ писателей и газетчиковъ. Лучшіе изъ нихъ, вышедшіе изъ русскихъ студентовъ или литературныхъ работниковъ, писали свои первыя статьи русскими и латинскими буквами и научились еврейскому письму только съ теченіемъ времени.

Оркестръ сыгралъ Крейцерову сонату Бетховена вмѣсто увертюры, потомъ нѣсколько дѣйствующихъ лицъ вышло на сцену, и дѣйствіе началось. Пьеса сразу открылась трагедіей. Старшая дочь купца Фридлендера въ Кременчугѣ сошлась съ офицеромъ изъ хорошаго дворянскаго рода, которому мать запретила слишкомъ неравный бракъ. Молодой человѣкъ, сознавая, что онъ обезчестилъ свою возлюбленную, въ отчаяніи лишаетъ себя жизни. Дѣвушка между тѣмъ родитъ ребенка. Фридлендеръ выдаетъ ее замужъ за очень бѣднаго начинающаго скрипача, потомъ ликвидируетъ свои дѣла, и вся семья уѣзжаетъ въ Америку.

Обстановка сцены была совершенно русская, какъ въ зажиточномъ провинціальномъ домѣ средней руки. И даже по самымъ рѣчамъ дѣйствующихъ лицъ можно было заключить, что авторъ думалъ по-русски, сочиняя свою пьесу. Рѣчь Фридлендера пересыпана русскими восклицаніями; молодая дѣвушка, младшая дочь Фридлендера, убирая комнату, тихонько напѣвала русскій романсъ, и когда героиня прочла по-еврейски предсмертное письмо своего возлюбленнаго, простое, короткое и трогательное, мнѣ невольно захотѣлось перевести его съ этого неуклюжаго и неразвитаго нарѣчія на тотъ языкъ, къ которому оно, очевидно, принадлежало.

Послѣ пріѣзда въ Америку въ семьѣ Фридлендера разыгрывается двойная драма. Старый купецъ покупаетъ большую ферму и заводитъ хозяйство, но не умѣя справиться съ непривычными условіями американской жизни, быстрыми шагами идетъ къ разоренію. Жена и дѣти, увлеченныя соблазнами Нью-Іорка, покидаютъ старика. Только нянька Дарья изъ волынскихъ крестьянокъ, которая послѣдовала въ Америку за Фридлендерами, остается на фермѣ и исполняетъ самую тяжелую работу. Эта часть пьесы изобилуетъ счастливыми положеніями. Особенно удаченъ сочельникъ въ домѣ Фридлендера. Идетъ снѣгъ, семья собралась вмѣстѣ и ждетъ отца, который долженъ пріѣхать изъ города и привезти всѣмъ подарки. Фридлендеръ входитъ въ шубѣ и высокихъ сапогахъ и приноситъ свои покупки. Женѣ онъ привезъ шведскія перчатки («доить американскихъ коровъ», — иронически замѣчаетъ старикъ), дочери — модные башмаки — бродить въ деревенскомъ снѣгу. Старой нянѣ онъ привезъ золотой крестъ на серебряной цѣпочкѣ.

— Очень нужно! — презрительно замѣчаетъ жена, но Дарья стремительно схватываетъ крестъ и прижимаетъ его къ губамъ.

— Тебѣ не нужно, — сурово возражаетъ старикъ, — такъ я тебѣ и не привезъ! А ей вотъ нужно!

Признаться, я не ожидалъ встрѣтить такую сцену въ еврейскомъ театрѣ, но публика, очевидно, имѣла больше чуткости. Она поднялась на ноги какъ одинъ человѣкъ и принялась топать ногами и рукоплескать. Эти невольные эмигранты русской земли, очевидно, не желали помнить обидъ. Они оставили всю религіозную вражду въ предѣлахъ черты осѣдлости и принесли съ собою только терпимость, которая на свободной почвѣ Америки разрослась и окрѣпла и истребила прошлое зло, какъ дурной сонъ. Души ихъ были полны воспоминаній о старой родинѣ, но они помнили только счастливое чувство своей молодости, и здѣсь за двадцать тысячъ верстъ многіе изъ этихъ новыхъ гражданъ еще были пламенными русскими патріотами, жадно слѣдили за каждымъ измѣненіемъ русскихъ дѣлъ и желали старой родинѣ только добра, радости и свободы. Американскій воздухъ, очевидно, располагаетъ людей къ терпимости. Въ мелкихъ внутреннихъ городкахъ нѣсколько разнообразныхъ сектъ часто складываются вмѣстѣ, строятъ общую церковь и даже приглашаютъ общаго пастора, который старается исполнять свои обязанности, не вдаваясь въ теологическія подробности.

Мѣсяца два тому назадъ я прочелъ въ газетѣ еще болѣе любопытный разсказъ, какъ въ одномъ такомъ городкѣ у методистовъ сгорѣла церковь, и они надумали обратиться къ мѣстной еврейской общинѣ, прося уступить имъ синагогу на нѣсколько воскресныхъ дней. Комбинація оказалась настолько удачной, что методисты отдумали строить новую церковь и вмѣсто того внесли свою часть на поддержаніе синагоги. Особенно имъ нравится, что еврейскій и христіанскій молитвенные дни не совпадаютъ и такимъ образомъ нѣтъ нужды дѣлать взаимныхъ уступокъ при богослуженіи, какъ въ сочетаніяхъ христіанскихъ сектъ. Другой случай. Во время кубинской войны еврейскіе солдаты одного изъ волонтерскихъ полковъ пожелали имѣть богослуженіе въ судный день и за отсутствіемъ раввина пригласили католическаго капеллана своего полка (большая часть солдатъ были католики). Капелланъ прочелъ установленныя молитвы изъ англо-еврейскаго требника, потомъ произнесъ соотвѣтственную проповѣдь, и обѣ стороны остались какъ нельзя болѣе довольны другъ другомъ.

Впрочемъ русско-еврейско-американская рождественская сцена едва не окончилась непріятностями. Въ то самое время, когда польскіе сосѣди Фридлендера пришли съ поздравленіями и колядными пѣснями, изъ полицейскаго участка внезапно дали знать по телефону, что переодѣтые сыщики сейчасъ явятся въ театръ.

Произошло смятеніе. Актеры стремительно бѣжали; вмѣсто нихъ на сцену вышелъ хоръ, все время стоявшій наготовѣ за кулисами, и принялся пѣть духовные гимны на древне-еврейскомъ языкѣ. Сыщики явились въ свое время и даже составили протоколъ.

Помощникъ режиссера, исполнявшій обязанности подставного директора, хладнокровно надѣлъ шляпу и отправился вмѣстѣ съ ними въ часть. Ему должны были тамъ объявить объ арестѣ, но въ карманѣ у него было законное поручительство, и онъ надѣялся еще вернуться къ послѣднему акту.

Послѣ этого короткаго перерыва «Крейцерова соната» продолжала развертываться своимъ порядкомъ. Мужъ героини сживалъ ее со свѣту ревностью къ покойнику, но въ то же время тайно сошелся съ ея сестрой и прижилъ съ нею ребенка, который былъ втихомолку отправленъ въ воспитательный домъ при содѣйствіи самой матери обѣихъ сестеръ. Столкновеніе слѣдовало за столкновеніемъ, акты смѣняли другъ друга на сценѣ, вѣчно лишенной занавѣса, зіявшей въ антрактахъ, какъ сундукъ безъ крышки. Въ концѣ послѣдняго акта измученная женщина, оскорбленная откровенными отвѣтами сестры, застрѣлила и ее и своего мужа, изъ случайно подвернувшагося револьвера. Публика замерла въ оцѣпенѣніи. Прошло нѣсколько томительныхъ секундъ. Наконецъ, убитые, не видя другого исхода, поднялись на ноги и ушли за кулисы. Публика продолжала сидѣть и ждать, но помощникъ режиссера, только что вернувшійся изъ участка, въ свою очередь вышелъ на авансцену и объявилъ, что, благодаря суровымъ воскреснымъ, законамъ, занавѣсъ не могъ быть опущенъ, но что пьеса все-таки окончена, и въ заключеніе пожелалъ всѣмъ присутствующимъ спокойной ночи. Тогда публика опомнилась и стала вызывать актеровъ. Первымъ вышелъ только что убитый скрипачъ, который по искусству игры имѣлъ право принимать на свой счетъ по крайней мѣрѣ часть рукоплесканій, но онъ былъ встрѣченъ угрожающимъ воемъ и свистомъ.

— Вонъ, — кричала галлерея, — развратникъ, блюдолизъ!.. Фридлендера старика, русскаго фермера!..

Очевидно, зрители не хотѣли отличать актеровъ отъ изображаемыхъ ими лицъ и относились къ эпизодамъ пьесы, какъ съ событіямъ дѣйствительной жизни.

На другой день около десятка подставныхъ директоровъ изъ разныхъ иноязычныхъ театровъ, — еврейскихъ, нѣмецкихъ, итальянскихъ, — были привлечены къ судебному разбирательству.

Нѣмецкія и еврейскія газеты подняли шумъ и заговорили о нарушеніи неприкосновенности частнаго жилища, хотя театръ не очень подходитъ подъ это опредѣленіе. Судья оштрафовалъ каждый театръ на 10 долларовъ и отпустилъ виновныхъ домой впредь до будущаго воскресенья.

Нью-Іоркъ, 1903.