Большая православная церковь на Мадисонской Аллеѣ была полна молящихся. У паперти по обѣ стороны улицы сновали приходящіе и уходящіе люди. Вездѣ раздавалась русская рѣчь. Если бы не американскіе полисмены, которыхъ призвали сюда поддерживать порядокъ, можно было бы подумать, что находишься гдѣ-нибудь на Васильевскомъ Островѣ или, пожалуй, за Невской заставой. Порядка впрочемъ никто не думалъ нарушать. Толпа была настроена молитвенно и благоговѣйно. На паперти мѣстами разговаривали пониженнымъ голосомъ о своихъ дѣлахъ, но люди внутри церкви сосредоточенно глядѣли впередъ, крестились и какъ будто стремились на встрѣчу радостному пасхальному возгласу, который снова и снова раздавался надъ церковью и уносился въ полуоткрытыя двери: «Христосъ воскресе изъ мертвыхъ!..»

Заутреня уже отходила. Я пріѣхалъ въ церковь поздно изъ Бруклина, съ другого конца города. Тамъ было засѣданіе философскаго клуба, которое мнѣ нельзя было пропустить. Теперь, послѣ ухищренныхъ философскихъ построеній, пытавшихся соединить научный скептицизмъ и восточно-азіатскій мистицизмъ и еще Богъ знаетъ что, мнѣ было пріятно и странно видѣть эту русскую толпу, православную, рабочую и бѣдную, которая сошлась вмѣстѣ на нѣсколько часовъ и вдругъ какъ будто перенесла въ глубину американскаго околотка атмосферу Смоленска и Твери, то же знакомое съ дѣтства настроеніе и простодушный молитвенный порывъ. Многіе молящіеся, очевидно, испытывали похожее чувство и время отъ времени бросали вокругъ себя любопытный взглядъ. Русскіе переселенцы въ Нью-Іоркѣ въ первый разъ сошлись всѣ вмѣстѣ и съ изумленіемъ видѣли, что ихъ много, больше, чѣмъ можно было предполагать.

Человѣкъ, стоявшій рядомъ со мной, глубоко вздохнулъ.

— Господи, какъ много нашихъ! — высказалъ онъ вслухъ общую мысль и даже закрылъ глаза.

Это былъ высокій, еще молодой парень, съ солдатскими подстриженными усами и серебряной серьгой въ ухѣ. На немъ была крахмаленная рубаха съ бѣлымъ галстухомъ, и изъ верхняго пиджачнаго кармана торчали желтые пальцы совершенно новыхъ замшевыхъ перчатокъ. Впрочемъ, руки у него были такія большія и заскорузлыя, что можно было усомниться, удастся ли ему натянуть на нихъ эту узкую кожаную оболочку.

Церковь была совершенно новая. Она была достроена и освящена всего около полугода тому назадъ, и пасхальная служба совершалась здѣсь въ первый разъ. Даже стѣны ея были еще бѣлы, и пусты и пока напоминали одну изъ сосѣднихъ протестантскихъ церквей. Огромное большинство прихожанъ тоже были люди совершенно новые въ Америкѣ. Многіе пріѣхали только нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, и многолѣтнихъ старожиловъ было совсѣмъ мало среди этой тысячной толпы. Я неторопливо подвигался съ одного конца церкви на другой, внимательно разглядывая окружающія лица.

Люди, наполнявшіе церковь, не могли похвастать красотой. Все это были бѣлобрысые или русые, малорослые парни съ корявымъ лицомъ и нескладнымъ станомъ. Большинство ихъ были бѣлоруссы изъ Вильны, изъ Витебска, изъ пинскихъ лѣсовъ, изъ Холмщины, изъ Бѣловѣжской пущи. Порой мелькало смуглое молодое лицо или висячіе усы, обличавшіе хохла, — волынца или подолянина. Австрійскіе русины стояли группами. Когда они случайно заговаривали, ихъ можно было легко отличить по ихъ безпримѣсному хохлацкому говору, между тѣмъ какъ пришельцы изъ Россіи невольно передѣлываютъ свое мѣстное нарѣчіе на общевеликорусскій ладъ.

Всѣ эти люди пріѣхали сюда въ хвостѣ большой польско-еврейской волны, которая, уже четверть вѣка ежегодно перекатывается изъ Восточной Европы въ Америку. Они набрались сюда по одному изъ деревень и мелкихъ мѣстечекъ Западнаго края, гдѣ всѣ племена и религіи изнываютъ отъ голода и безработицы. Они рѣшили подняться съ насиженныхъ мѣстъ — соблазненные чудесными слухами о неслыханныхъ заработкахъ, примѣромъ сосѣда, который вернулся послѣ десятилѣтняго отсутствія и купилъ участокъ земли и двѣ лошади.

Великорусы, которые попадались въ этой толпѣ, пріѣхали изъ большихъ городовъ. Это все были ремесленники и фабричные рабочіе, которые переѣзжали съ мѣста на мѣсто въ поискахъ счастья и добрались до Америки почти незамѣтно для самихъ себя. Русскіе искатели счастья попадаются теперь по всѣмъ дорогамъ земного шара, и число ихъ возрастаетъ съ каждымъ годомъ. Я встрѣчалъ ихъ въ Брюсселѣ и Парижѣ, въ Нью-Іоркѣ и Чикаго, даже на Сандвичевыхъ островахъ. Прежде это были почти сплошь интеллигенты, теперь это по большей части разные мелкіе люди, — слесаря, машинисты, кочегары, даже чернорабочіе. Они похожи на ласточекъ, отброшенныхъ въ сторону поднимающейся бурей, и для вдумчиваго наблюдателя они представляютъ живое доказательство, что между Западной Европой и Восточной «нѣтъ болѣе Пиринеевъ» и что великая стѣна, искони раздѣлявшая эти два міра, избороздилась дорогами и постепенно разсыпается.

Началось прикладываніе ко кресту. Въ церкви образовались два потока. Одинъ стремился къ алтарю, другой мало-по-малу изливался въ двойныя двери притвора на улицу.

Черезъ минуту я тоже вышелъ вмѣстѣ съ другими. На улицѣ стало люднѣе прежняго. Народъ стоялъ группами, сидѣлъ на каменныхъ ступеняхъ и просто на землѣ. Женщины съ корзинками въ рукахъ спускались внизъ, гдѣ скоро должны были начать святить пасхи. Городовые окончили свое дѣло и ушли. Теперь по всей улицѣ былъ слышенъ только одинъ неумолкающій русскій говоръ.

На лѣвомъ углу паперти собралась самая значительная группа. Въ центрѣ ея стоялъ мой пріятель Охремъ Горисовичъ изъ подъ Пинска, который на родинѣ занимался лѣснымъ промысломъ, а въ Америкѣ живетъ уже восемь лѣтъ и занимается шитьемъ рубашекъ на швейной машинѣ. Горисовичъ былъ пожилой человѣкъ, маленькій, тусклый и равнодушный ко всему, кромѣ своего собственнаго угла. Америка для него представляла только заработокъ по стольку-то въ недѣлю. Даже зрѣлища не интересовали его. Онъ ни разу не былъ въ музеѣ или на народномъ гуляньѣ, быть можетъ изъ-за того, чтобы не истратить лишняго гривенника на конку.

Возлѣ Горисовича стояла его жена, толстая и неуклюжая, въ самодѣльномъ платьѣ и старой черной шали, какъ будто выхваченная живьемъ съ улицы уѣзднаго городка. Въ лѣвой рукѣ она держала корзинку, откуда выглядывалъ конецъ колбасы, завернутой въ газетную бумагу.

Въ качествѣ старожиловъ Горисовичи все-таки пользовались уваженіемъ среди своихъ знакомыхъ. За восемь лѣтъ американской жизни, отказывая себѣ во всемъ, они скопили полторы тысячи долларовъ и теперь уже собирались вернуться въ Пинскъ и реализовать свой капиталъ.

Оба они работали по 12-ти часовъ въ сутки. Жена была кончальщицей, т. е. дошивала оконченные вчернѣ рубашки и штаны. Кромѣ того она пустила по два жильца въ каждую изъ трехъ маленькихъ комнатъ своей квартиры и брала съ нихъ по три доллара въ недѣлю за полное содержаніе. Себѣ съ мужемъ она оставила кухню и маленькій темный чуланчикъ, который они называли спальней. Впрочемъ, и вся квартира была нищенская, грязная, въ самомъ центрѣ такъ называемаго Свиного рынка въ Нижнемъ городѣ. Кругомъ было царство бѣдности и нездороваго труда. На двѣ мили въ окружности не было ни одного дерева или зеленаго листика. Въ лѣтнія воскресенья люди выходили на берегъ рѣки и садились на солнцепекѣ, опустивъ голову къ водѣ для того, чтобы освѣжиться. Но съ воды поднималось только зловоніе корабельныхъ отбросовъ, во множествѣ проплывавшихъ мимо.

Чтобы накопить при такихъ условіяхъ полторы тысячи долларовъ, нужно много терпѣнія и невзыскательности. Зато послѣ восьмилѣтняго подвижничества Горисовичъ выглядѣлъ совсѣмъ скрюченнымъ, и даже волосы его совершенно посѣдѣли. Бѣлорусскій портной не понималъ американскихъ порядковъ и не усвоилъ почти ничего изъ американской культуры. Потребности его не выросли, но зато не увеличился и заработокъ, ибо въ Америкѣ, какъ и вездѣ, второе вытекаетъ изъ перваго, а не наоборотъ. И потому процессъ накопленія дался ему только цѣной самыхъ чрезвычайныхъ усилій.

Рядомъ съ Борисовичами стояли два парня, совсѣмъ молодыхъ и очень похожихъ другъ на друга, должно быть, братья или близкіе родственники. Поиски заработковъ бросили ихъ въ разныя стороны, и теперь они встрѣтились послѣ долгой разлуки и усердно обмѣнивались впечатлѣніями.

— А что, привыкаешь? — спрашивалъ одинъ, повидимому, старшій братъ. Американецъ не забижаетъ?

— Ничего! — отвѣтилъ другой. — Онъ праведный, безъ дѣла тоже не лается!.. А кормитъ какъ! — немедленно прибавилъ онъ съ воодушевленіемъ. — Въ нашей контрѣ (country — страна) и президентъ такъ не ѣстъ…

Это былъ сельскій работникъ съ одной изъ подгороднихъ фермъ.

— А ты чому не идешь на фарму, Игнаць? — спросилъ Горисовичъ старшаго собесѣдника.

— Атъ! — презрительно сказалъ Игнаць. — Мало я дома на солнцѣ жарился!.. Вы, небось, не идете! — прибавилъ онъ дерзко.

— Я лучше поѣду домой! — сказалъ важно Борисовичъ. — Оставайтесь вы съ Богомъ и съ вашей Америкой.

— Что тамъ дѣлать, у дому? — тотчасъ же возразилъ Игнаць. — Тамъ нашему брату пятнадцать центовъ на день платятъ!

— Тю! — быстро отозвался кто-то изъ толпы. — Я бы лучше такъ сидѣлъ. Я отвыкъ отъ такой платы.

— А живутъ какъ! — подхватилъ другой. — Дымомъ глаза выѣстъ, а вытереть ручника нѣту…

Это были, какъ и Горисовичъ, первобытные лѣсовики, явившіеся въ Америку прямо изъ курныхъ избъ.

— Ледочки, пойдемте прогуляться, — сказалъ Игнаць, обращаясь къ двумъ дѣвушкамъ, которыя тоже стояли въ группѣ.

Ледочки была русская форма англійскаго слова ladies.

У дѣвушекъ были модныя прически, со всѣхъ сторонъ подоткнутыя гребнями изъ поддѣльной черепахи, и затѣйливыя кружевныя шляпы, какъ будто обернутыя кверху дномъ и заколотыя длинными металлическими стрѣлами. Къ слову сказать, эти стрѣлы составляютъ для нью-іоркскихъ дѣвицъ настоящее вооруженіе, не хуже, чѣмъ наваха для андалузской испанки.

— Отстань, полякъ! — засмѣялась одна изъ дѣвушекъ. — Очень намъ нужно!

— А полякъ, такъ что, — настаивалъ Игнаць. Развѣ поляки иначе сдѣланы? Полякъ вонъ и въ церкву пришелъ. Есть у поляка все, что слѣдуетъ для парня.

Въ толпѣ обмѣнивались свѣдѣніями о знакомыхъ.

— Душкевичъ, трясця его матери! — говорилъ одинъ голосомъ, полнымъ удивленія. — Четыре мѣсяцы нѣту какъ пріѣхалъ, гриноръ (greener, т. е. зеленый новичекъ), а смотри-ка: подряды беретъ… Мудрякъ, разумнѣе жида…

— Остроумникъ, — подтвердилъ другой собесѣдникъ. — Онъ вонъ и гармошки чинитъ… Какое слово одинъ разъ услышитъ, ангіельское ли, нѣмецкое ли, онъ помнитъ всегда, не какъ наши осиновые мозги…

— Я поѣду назадъ въ Кентуку, — заявилъ другой человѣкъ, стоявшій рядомъ. — Здѣсь въ Новымъ-Іорку совсѣмъ паскудно…

— А гдѣ Кентука? — спросилъ человѣкъ, только что восхвалявшій остроуміе неизвѣстнаго Душкевича.

— Извѣстно гдѣ, — отвѣтилъ порицатель Нью-Іорка. — Сѣлъ и поѣхалъ.

— Кентука — дешевая земля! — продолжалъ онъ. — Подумайте: свинина — 5 центовъ за фунтъ, живая курица — 20 копеекъ!

— А какъ тамъ заработки? А наши живутъ тамъ? — раздались вопросы съ разныхъ сторонъ.

— Мои три брата живутъ въ Кентукѣ, — сказалъ разсказчикъ. — Пильщики они, дровами промышляютъ… Тамъ все дешево, они только на муку деньги изводятъ. Убьютъ кабана, посолятъ его, да ѣдятъ сколько времени… Всего тамъ много, бахчи-огороды… Какъ вечеръ придетъ, они сейчасъ по мѣшку и гай-гай на огороды… Мало погодя такіе оберемки припрутъ, смотрѣть совѣстно: кукуруза, огурцы, картошка…

— Вотъ черти! — сочувственно воскликнулъ одинъ изъ слушателей.

— Ей-Богу! — подтвердилъ разсказчикъ. — Даже я вамъ разскажу чудо. Такъ много ѣды въ Кентукѣ, — прямо изъ грязи родятся рыбы и раки… Ей-Богу! — повторилъ онъ. — Какъ начнутся осенніе дожди, земля разжирѣетъ, — давай изъ грязи вылѣзать этакіе страшные угри… Только подбирай да въ печку… А еще эти, какъ ихъ, чепурахи, — продолжалъ разсказчикъ, — изъ которыхъ гребенки дѣлаютъ… Жирныя и прямо лежатъ на дорогѣ.

— Тьфу, гадысть, — сказала дѣвушка въ кружевной шляпѣ, та самая, которая обозвала Игнаця полякомъ.

— А не хочешь, такъ не ѣшь, — возразилъ разсказчикъ. — Небось, обтыкала свой кокъ гребенками, какъ тыномъ.

Кругомъ засмѣялись.

— У насъ тоже ѣдятъ заенцовъ, — примирительно сказалъ Игнаць.

Но дѣвушка рѣшила стоять на своемъ до конца.

— Недовѣрки только ѣдятъ, — презрительно возразила она.

Кругомъ опять засмѣялись.

Тутъ были мѣстные счеты, которые туго поддавались даже нивелирующему вліянію американскаго города.

Горисовичи отошли въ сторону и теперь разговаривали съ новоподошедшей четой знакомыхъ. Это были мужчина и женщина, и по тому, какъ они держали другъ друга за руки, было видно, что это — мужъ и жена. Мужъ былъ высокаго роста и могучаго тѣлосложенія. Лицо у него было красивое и мрачное, съ широкими усами, концы которыхъ немного завивались кверху. Когда онъ говорилъ, его большіе глаза глядѣли на собесѣдника въ упоръ и какъ будто ожидали отвѣта съ затаенной готовностью къ отпору. Женщина была еще красивѣе, съ пышными бѣлокурыми волосами и большими спокойными сѣрыми глазами, которые все время внимательно присматривались къ окружающимъ людямъ. Она ничего не говорила, и въ самой осанкѣ ея сказывалась привычка къ сдержанности. Въ ней было что-то отличное отъ всей этой толпы и даже отъ мужа, но мнѣ было трудно формулировать свое впечатлѣніе. Одежда ея была проще, чѣмъ у дѣвушекъ въ шляпкахъ, но платье сидѣло на ней свободнѣе и какъ-то имѣло болѣе американскій видъ.

— А вы когда ѣдете, Охримъ? — спросилъ мужъ.

— На май мѣсяцъ, — сказалъ Горисовичъ съ невольнымъ вздохомъ.

Важность его какъ будто растаяла передъ этимъ тяжелымъ взглядомъ.

— Надо уѣзжать, братикъ, — прибавилъ онъ кротко, — пока еще не весь сокъ выдавили… Если, упаси Боже, не убережешься да состаришься, — прибавилъ онъ, — куда я тогда гожусь?

Онъ говорилъ въ такомъ тонѣ, какъ будто старость была особою болѣзнью и отъ нея можно было уберечься; но слова его относились къ общеизвѣстному факту. Лихорадочный процессъ промышленнаго производства въ Америкѣ, какъ и въ Европѣ, требуетъ только самыхъ крѣпкихъ рабочихъ и безпощадно выбрасываетъ стариковъ за бортъ. Горисовичъ, который уже отдалъ швейной машинѣ лучшую часть своихъ силъ, боялся оставаться дольше въ этомъ огромномъ городѣ и торопился унести свой небольшой запасъ накопленныхъ денегъ въ старое гнѣздо, въ глубину бѣлорусскаго захолустья.

— А вы какъ, Павло? — спросилъ въ свою очередь Горисовичъ. — Какъ пишутъ изъ Слобо́ды?

Онъ произнесъ это прекрасное старо-русское слово съ удареніемъ на второмъ слогѣ, и оно получило двоякій многозначительный смыслъ.

— Сей годъ не поѣду, — сказалъ Павло еще мрачнѣе прежняго. — Тесть пишетъ, казенной земли близко нѣту. Пишетъ: «Погодите вы, пущай я еще присмотрюсь»…

— А купить? — сказалъ Горисовичъ.

Онъ съ своей стороны твердо рѣшилъ купить участокъ земли въ своемъ родномъ селѣ Спыховѣ и въ теченіе послѣдняго года все время мысленно перебиралъ земли въ околицѣ.

— Купить денегъ жалко, — сказалъ прямо Павло. — И на хозяйство много денегъ надо…

У него, очевидно, тоже были накопленныя деньги.

Я подошелъ ближе, заинтересовавшись.

— А вотъ господинъ недавно съ нашего краю пріѣхалъ, — неожиданно сказалъ Горисовичъ, привлекая ко мнѣ вниманіе своего собесѣдника.

— Гу! — произнесъ Павло, издавая губами неопредѣленный звукъ.

— А скажите, добрый человѣкъ, правда, что тамъ пошли законы легкіе?

— Давай, Боже!.. — сказалъ я. — А вы откуда? — задалъ я вопросъ, которымъ обыкновенно обмѣниваются земляки, встрѣчаясь на чужбинѣ.

— Я кіевскій, — сказалъ Павло. — Изъ Млинчина… Мы баптисты, — прибавилъ онъ хмуро и спокойно.

Глаза его глядѣли на меня съ тѣмъ же безмолвнымъ вызовомъ, какъ будто ожидали, что я сейчасъ же начну «преніе о вѣрѣ».

— А въ церковь, небось, пришли, — сказала жена Горисовича безтактнымъ и добродушнымъ тономъ.

— Мы русскіе тоже, — отрывисто пояснилъ Павло и снова замолкъ.

— Христосъ-то одинъ, — примирительно сказалъ Горисовичъ.

— Боже мой! — неожиданно сказалъ Павло. — Когда я былъ молоденькій, у насъ собирались тишкомъ, за Млинчиномъ, въ степу… Соберутся, да плачутъ всю ночь, просятъ Бога, чтобы онъ уразумилъ людей, что одинъ Христосъ…

— А въ какомъ мѣстѣ Слобо́да? — полюбопытствовалъ я.

— Въ Нортъ-Дакотскомъ Стейту… — сказалъ Павло. — По-вашему, какъ сказать — губернія… Далеко отсюда… Сколько дней ѣхать по чугунной дорогѣ, Прися? — обратился онъ къ женѣ.

— Тридцать шесть таляровъ тридцать пенсовъ, — отвѣтила жена.

Вмѣсто продолжительности пути она сказала цѣну билета, но оба они какъ-то не замѣтили этого.

— Что же тамъ, русскій поселокъ? — настаивалъ я.

— Село, — подтвердилъ Павло. — Около города Анимуса, по-ангіельскому зовется Liberty, а по-нашему сказать Слобо́да… Вольно тамъ, никто тебя не зачепаетъ, — пояснилъ онъ, — оттого дали такое имя.

— А много тамъ русскихъ? — спрашивалъ я.

— Три сотни семействъ… — сказалъ Павло. — Хорошо тамъ… — прибавилъ онъ мечтательно. — Американская казна нарѣзку дѣлаетъ, 160 акровъ на каждый дворъ, а банка даетъ деньги на хозяйство. Возьми 100 долларовъ, да купи пару воловъ, подъ закладъ тыхъ воловъ купи коня, подъ закладъ коня сѣмена, да такъ чего хочешь, то и бери.

Онъ говорилъ о безконечной системѣ закладныхъ, которая разоряетъ американскихъ фермеровъ; но для его житейскаго опыта, выросшаго въ суровой отечественной обстановкѣ, даже эта система казалась завиднымъ улучшеніемъ.

— Платиться, конечно, трудно, — продолжалъ Павло. — На всемъ процентъ, но только нашимъ вѣрятъ, — прибавилъ онъ съ извѣстной гордостью, — потому что они держатъ свой религіонъ.

На дальнѣйшіе разспросы онъ разсказалъ мнѣ, что колонія Liberty основана лѣтъ десять тому назадъ и пополняется почти исключительно выходцами изъ Малороссіи. Колонисты живутъ группами и хуторами, разводятъ пшеницу и въ особенности ленъ.

— Первый годъ былъ неурожай, — разсказывалъ Павло. — Наши написали въ Филадельфію. Сейчасъ прислали оттуда 1,000 долларовъ, ворохъ одежи, два вагона муки, вагонъ кукурузы… А потомъ Богъ сталъ давать. Кое-которые люди всѣ заклады выплатили… Моя жинка тамъ два года жила, — прибавилъ Павло, — пускай она разскажетъ.

— Вѣтрено тамъ, windy, — сказала женщина. — Зимой навалитъ снѣгу, замететъ, даже къ скотинѣ не проберешься. Холодно… Кавуны тамъ, да бахчи, або груши, да жердели (абрикосы), все портится, мерзнетъ…

Она говорила страннымъ языкомъ, наполовину смѣшаннымъ изъ хохлацкихъ и очень правильныхъ англійскихъ словъ и фразъ.

— А какъ живутъ тамъ? — спрашивалъ я съ любопытствомъ.

Малорусская Слобо́да въ Сѣверной Дакотѣ была для меня совершенно неизвѣстнымъ явленіемъ.

— Живутъ ничего, — сказала Прися. — Построили моленный домъ. По воскресеньямъ съѣзжаются на проповѣдь. А въ прошломъ году написали англійскимъ одновѣрамъ, старшій пріѣхалъ отъ нихъ и далъ такія права нашему Артемону Сопилѣ, чтобы по-настоящему хоронить, вѣнчать и всякій законъ…

— А школа? — спросилъ я.

— Ангіельска школа, — сказала Прися. — Здѣсь вѣдь Америка, ангіельска земля… Я тоже въ ангіельской школѣ ученая, — прибавила она, — въ Пенсильвеніи. Мой тато прежде всѣхъ пріѣхали и насъ малолѣтками привезли…

— Вы, стало быть, американка, — сказалъ я, съ нѣкоторымъ удивленіемъ разсматривая это новое для меня соединеніе кіевской и пенсильванской культуръ. Теперь я понялъ, почему Прися выглядѣла иначе, чѣмъ окружающіе бѣлорусы.

— Ни, я русская, — живо возразила Прися и посмотрѣла на мужа.

Я тоже обратился къ Павло и спросилъ его, выучился ли онъ по-англійски.

— Нѣтъ, — сказалъ Павелъ угрюмо. — Я грамоту мало знаю… По-жидовски научился говорить, — прибавилъ онъ. — Семь лѣтъ роблю въ еврейскомъ шапѣ (shop — мастерская)… Надо же мнѣ какъ-нибудь съ людьми разговаривать…

— А какъ вы живете съ евреями? — поинтересовался я.

— А что намъ дѣлить? — сказалъ сдержанно Павелъ. — Денегъ ни у котораго нѣту. Мы робимъ, а хозяинъ платитъ… Прежде мы совсѣмъ ладно жили, — началъ онъ опять. — Они мнѣ газеты читали и новости разсказывали. — А какъ пошли эти вѣсти про Кишиневъ, стало у насъ хуже… Конечно, открыто не ругаютъ, а смотрѣть стали косо… И газетъ больше не читаютъ при мнѣ, а все въ уголъ отходятъ, да шепчутся, чтобы я не услышалъ… Есть у насъ закройщикъ Файвелъ, — продолжалъ Павелъ. — По-нашему выходитъ Павелъ, тезка мнѣ, да еще и землякъ, изъ-подъ Кіева. Жену и дѣтей оставилъ въ краю. Твердый по-своему человѣкъ. До 6-ти въ шапѣ работаетъ, а потомъ до 10-ти въ жидовской школѣ сидитъ, въ писаніи учится, строго держитъ свой законъ. Такъ онъ мнѣ недавно сказалъ: «Звѣри, — говоритъ, — вы! Сердце у васъ волчье!» А я ему говорю: «Милый человѣкъ, я тутъ не причиненъ. Доведись, такъ и я пошелъ бы, пускай бы и меня вмѣстѣ убили!»

Лицо Павла разгорѣлось отъ волненія. Брови его нахмурились, и губы сжались какъ будто отъ внутренней боли. Я подумалъ, что это хорошее, живое чувство Павелъ воспиталъ въ себѣ «за Млинчиномъ, въ степу».

Чья-то крѣпкая рука легла мнѣ на плечо. Я обернулся и увидѣлъ Усольцева, — человѣка довольно любопытнаго, съ которымъ я познакомился въ прошлую зиму на русской вечеринкѣ. Усольцевъ по ремеслу столяръ и живетъ въ Нью-Іоркѣ четвертый годъ. Онъ пріѣхалъ въ Америку изъ Одессы съ женой и малолѣтними дѣтьми, не имѣя ни одного адреса и не зная ни слова по-англійски. Объ его первыхъ похожденіяхъ можно было бы написать цѣлый томъ. Теперь онъ справился, досталъ работу и живетъ, какъ живутъ тысячи другихъ работниковъ въ Нью-Іоркѣ, имѣетъ квартиру съ газомъ и ванной, ѣстъ каждый день мясо, посылаетъ дѣтей въ дѣтскій садъ, по воскресеньямъ ходитъ на русскія лекціи, которыя довольно правильно организованы въ Нижнемъ городѣ. Домъ его составляетъ центръ, привлекающій къ себѣ десятка два молодыхъ русскихъ переселенцевъ, все людей самаго скромнаго званія, которые непроизвольно притянулись другъ къ другу и образовали первую великорусскую ячейку въ Нью-Іоркѣ, еще не организованную, смутно сознающую себя, но любопытную, какъ указатель въ ближайшее будущее.

— Вы откуда взялись? — спросилъ я.

Усольцевъ подошелъ такъ внезапно, какъ будто выросъ изъ-подъ земли.

— Я давно здѣсь былъ, — сказалъ столяръ. — Я каждый праздникъ подъ церковь хожу… — прибавилъ онъ.

— Какъ подъ церковь? — спросилъ я съ удивленіемъ. — Отчего же не въ церковь?

— Это какъ успѣешь, — сказалъ Усольцевъ. — Я, знаете, живу далеко. Въ другой разъ къ шапочному разбору придешь, на людей посмотрѣть, все-таки на душѣ лучше станетъ… А я къ тому же сталъ души ловить, — прибавилъ онъ.

— Какія души? — спросилъ я съ тѣмъ же удивленіемъ. — Для чего?

— Православныя, христіанскія души, — спокойно объяснилъ Усольцевъ. — Мы хотимъ сдѣлать, чтобы былъ настоящій кружокъ. Жена даже имя придумала; «Хуторокъ»…

— А для чего кружокъ? — полюбопытствовалъ я.

— Русскій кружокъ, понимаете, — объяснилъ Усольцевъ. — Чтобы русскіе люди схожденіе имѣли. А то вѣдь и поговорить по-русски не съ кѣмъ…

— Такъ вѣдь у васъ есть свои знакомые, — возразилъ я.

— Много ли насъ? — возразилъ Усольцевъ. — Надо собирать людей вмѣстѣ, столовую русскую откроемъ…

— Кого же вы нашли? — полюбопытствовалъ я.

— Одного слесаря привелъ, — сказалъ Усольцевъ. — Харьковскій, Цыплаковъ, полгода безъ русскихъ жилъ. Наждался, чуть не плачетъ…

— А сегодня? — спрашивалъ я.

— Сегодня съ казакомъ разговорился… Терскій казакъ, наѣздникъ. Въ американскомъ циркѣ джигитовку показываетъ. Тоже обѣщалъ придти. Три года въ Америкѣ живетъ и объ русскихъ все время тоскуетъ… А можетъ вы меня и съ этими добрыми людьми познакомите? — прибавилъ онъ, указывая глазами на Горисовича и на Павла съ женой.

Я назвалъ всѣ имена.

Усольцевъ внимательно и безцеремонно осмотрѣлъ всѣхъ по очереди.

— Вы съ Литы (изъ Литвы), должно быть? — тотчасъ же спросилъ онъ Горисовича.

Бѣлоруссъ утвердительно кивнулъ головой.

— Всякіе люди здѣсь попадаются, — сказалъ Усольцевъ, очевидно, наведенный на эту мысль видомъ своимъ новыхъ знакомыхъ. — Въ томъ мѣсяцу я здѣсь какъ-то встрѣтилъ человѣка. Высокій такой, костлявый и одежда отмѣнная. Куртка и штаны до колѣнъ. Сапоги красные и папаха съ позументомъ. «Я, — говоритъ, — съ уральскихъ рѣкъ. Казакъ я, заурядъ-хорунжій». Я ему говорю: «А позвольте узнать, какъ вы сюда попали?» — «Я, — говоритъ, — скороходъ, хожу кругомъ свѣта пѣшкомъ!» Тутъ я удивился: «Зачѣмъ ходишь?» — говорю. «А затѣмъ, — говоритъ, — Плѣшковъ, — говоритъ, — офицеръ на лошади въ Парижъ съѣздилъ. Это штука невелика. А ты попробуй собственными ногами землю пройти… Оттопчешь ножки-то…»

Жена Горисовича тоже сошла внизъ со своей корзиной и колбасой. Черезъ минуту вереница женщинъ уже потянулась обратно, унося съ собою припасы, благословенные для розговѣнъ.

Вся толпа поднялась на ноги и потянулась къ перекрестку.

— Мы на то воскресенье въ паркъ ѣдемъ, — говорилъ Усольцевъ, — всѣмъ гуртомъ пикникать. Поѣзжайте и вы вмѣстѣ.

Американскіе рабочіе время отъ времени устраиваютъ такіе выѣзды ins Grüne большими партіями и на довольно значительныя разстоянія. Общественное чувство русскаго столяра, столь настойчиво искавшее себѣ приложенія на новой почвѣ, мало-по-малу принимало американскія формы.

Русскій полякъ тоже присталъ къ нашей группѣ и шелъ рядомъ съ Усольцевымъ.

— Я тоже приду, — сказалъ онъ. — А пиво на чьи? — предложилъ онъ вопросъ съ грубой наивностью воспитавшей его трущобы…

— А кто пьетъ, тотъ и платитъ, — сдержанно сказалъ Усольцевъ. — Мы съ женой пьемъ только лимонадъ!

— Ну все равно, я приду, — сказалъ Игнаць.

Вагоны электрической дороги одинъ за другимъ подходили и останавливались на перекресткѣ.

— Всѣ на бортъ! — выкликали кондуктора обычную команду, какъ на кораблѣ, готовомъ къ отплытію. Толпа набивалась въ переднія двери и занимала мѣста почти съ бою.

Одинокіе американцы, сидѣвшіе въ вагонахъ, съ удивленіемъ прислушивались къ звукамъ незнакомаго языка и присматривались къ лицамъ этого новаго ручья переселенцевъ, который еще не успѣлъ проторить себѣ постоянное русло. Кондукторъ дважды дернулъ звонокъ, подавая условленный сигналъ. Вагоны тронулись впередъ, вынося насъ изъ сѣти русскихъ впечатлѣній и русской духовной обстановки на шумную средину великаго международнаго торжища.

Нью-Іоркъ, 1903.