Я жилъ въ Нью-Іоркѣ уже полгода. Это были сплошные каникулы, одни изъ самыхъ длинныхъ, какіе я имѣлъ въ своей жизни. Дни соединялись въ недѣли, а недѣли въ мѣсяцы, время уплывало неудержимо и безшумно, какъ песокъ изъ прорваннаго мѣшка. Кругомъ меня волновался и шумѣлъ гигантскій городъ, но въ моей душѣ было тихо, какъ въ больницѣ; она отдыхала, какъ выздоравливающій отъ тифа, и лѣниво дремала, укрывшись широкимъ одѣяломъ покойнаго и непроницаемаго безразличія. Не то, чтобы я проводилъ свое время безъ работы. Въ Америкѣ никто не сидитъ безъ работы. Воздухъ наполненъ жаждой дѣятельности, и даже милліонеры, не имѣя возможности работать для хлѣба, погружаются въ тяжелый спортъ — «каторжный и потный», по опредѣленію премудраго американскаго философа, мистера Дули изъ кабачка № 2047 по Арчиной Аллеѣ подъ Чикаго[10] — «какъ берейторы и кучера, которые работаютъ безъ жалованья».
Мнѣ, какъ иностранцу, при томъ не имѣвшему милліоновъ, тѣмъ болѣе приходилось подчиниться этому общему закону американской жизни. Конечно, дѣло, дававшее мнѣ хлѣбъ, не было похоже на обычныя американскія дѣла, которыя вращаются вокругъ прилавка и конторскихъ книгъ еще исключительнѣе, чѣмъ въ Европѣ. Я работалъ въ одномъ изъ храмовъ науки, который является, быть можетъ, самымъ серьезнымъ и богато обставленнымъ въ огромной столицѣ западнаго континента. Это былъ величественный дворецъ, сложенный изъ сѣраго гранита, съ широкими мраморными лѣстницами и высокими свѣтлыми залами. Въ каждомъ изъ этихъ залъ могло бы безъ труда помѣститься однородное учрежденіе съ Васильевскаго Острова вмѣстѣ съ крышей и дымовой трубой.
Этотъ великолѣпный научный храмъ возникъ почти такъ же, какъ возникаютъ на русской почвѣ церкви и монастыри. Его построили купцы, желавшіе увѣковѣчить свое имя чѣмъ-нибудь болѣе приличнымъ, чѣмъ собраніе процентныхъ купоновъ. «Смолоду много бито, граблено, подъ старость надо душу спасти».
При томъ же богатые купцы часто бываютъ бездѣтны и не знаютъ, кому завѣщать свои сокровища.
Наука, однако, занималась своимъ дѣломъ, не заботясь объ источникѣ питавшей ее струи. Въ ученомъ дворцѣ съ утра до вечера стройно кипѣла странная работа, мало понятная для непосвященныхъ смертныхъ. Четыре скульптора работали, возсоздавая по полевымъ фотографіямъ и наскоро снятымъ слѣпкамъ точныя фигуры и группы различныхъ индѣйскихъ, негритянскихъ и папуасскихъ племенъ. Въ паровой печи подъ давленіемъ тридцати атмосферъ выжигались зародыши моли изъ одеждъ, привезенныхъ съ Тихо-океанскихъ острововъ или съ береговъ Берингова моря. Въ одномъ углу читались лекціи съ живыми картинами, въ другомъ готовились къ пріему международнаго конгресса, въ третьемъ снаряжали новую экспедицію.
Я имѣлъ въ этомъ дворцѣ особую рабочую комнату и высиживалъ въ ней ежедневно восемь часовъ, окруженный черепами, муміями, недоконченными чучелами собакъ и черными идолами, и, поглядывая на высокій потолокъ надъ моей головой, прилежно описывалъ, какъ на далекомъ азіатскомъ сѣверѣ люди ухитряются залѣзать въ спальный мѣшокъ вмѣстѣ съ жировой лампой и котломъ горячей похлебки. Но эта работа, имѣвшая такъ мало общаго съ земными треволненіями и надеждами, только укрѣпляла мой душевный отдыхъ. Ежедневная порція научной пищи наполняла мое мышленіе, какъ прѣсная діэта, и унимала остатки моего застарѣлаго европейскаго безпокойства, какъ опій унимаетъ безсонницу или зубную боль.
Главная суть, конечно, была въ томъ, что европейскія и, въ особенности, русскія дѣла остались гдѣ-то далеко за океаномъ, за морями, за горами и за тридевятымъ царствомъ.
Слѣдуя въ хвостѣ огромной толпы эмигрантовъ, я убѣжалъ изъ стараго свѣта въ новый, и русское горе-злосчастье, лохматое и неумытое, привычное къ степнымъ дорогамъ и неурожайнымъ нивамъ, остановилось на морскомъ берегу и побоялось соленой воды. Здѣсь, въ Америкѣ, было другое горе, бритое, въ войлочной шляпѣ, которое шляется на корабляхъ, «по морямъ, по волнамъ, нынче здѣсь, а завтра тамъ», какъ поетъ старинная пѣсня, — но оно не знало моего лица, и я не боялся его. Русская жизнь была далеко, за 120 градусовъ. Когда здѣсь, въ Нью-Іоркѣ, солнце катилось на полдень, тамъ, въ Саратовѣ и Костромѣ, едва начиналъ рождаться разсвѣтъ.
Русскія газеты являлись большими пачками, черезъ шестнадцать дней. Я иногда прочитывалъ номеръ, лишній разъ убѣждался, что всѣ народы, отъ молдаванина до финна, благоденствуютъ и молчатъ, и откладывалъ его въ сторону. Впрочемъ, главныя извѣстія являлись по телеграфу въ забавномъ и уродливомъ видѣ, какъ будто разсматриваемыя черезъ дешевое зажигательное стекло.
«Графъ Поштучкинъ, редакторъ „Московскаго Листка“, принялъ начальство надъ революціоннымъ движеніемъ въ Македоніи».
«Въ городѣ Версинакъ (Versinak) Псакской провинціи запрещено рожать дѣтей женскаго пола».
«Манчжурская желѣзная дорога переносится на лѣвый берегъ Амура по поводу холеры».
Время отъ времени приходили другія русскія книжки, болѣе опасныя для моего спокойствія; то были сборники разсказовъ и «случаевъ изъ дѣйствительной жизни», подробно описывавшіе всероссійское средостѣніе, крѣпкое, какъ гранитъ, и вѣтвистое, какъ пчелиный сотъ. Я зналъ, что въ нихъ скрывается дыханіе русской жизни, но я заботливо избѣгалъ раскрывать ихъ. На томъ берегу я сложилъ съ себя свою долю отвѣтственности, какъ тяжелую котомку, и ни за что не хотѣлъ поднимать ее снова прежде времени. Я чувствовалъ себя вольно и безстыдно, какъ бѣглый солдатъ или загулявшій мастеровой, и занималъ свои досуги наблюденіемъ новой и пестрой жизни, которая кипѣла и искрилась передъ моими глазами.
А смотрѣть, дѣйствительно, было любопытно.
Тысячи мелкихъ человѣческихъ потоковъ, переливавшихся сюда изъ-за океана, смѣшивались въ этомъ огромномъ горнилѣ, но продолжали хранить въ себѣ зачатки неистощимаго разнообразія, которое постоянно прорывалось наружу и по временамъ било черезъ край. Страна была широкая, сытая; все здѣсь было самое крупное, побившее всемірный рекордъ: первые въ мірѣ богачи и самыя упорныя стачки; наиболѣе продажные чиновники и самые крупные благотворители; миссіонеры, готовые нести слово Божіе къ людоѣдамъ, и почтенные пасторы, посылающіе за духовныя требы печатный счетъ, какъ изъ мелочной лавки.
Въ девятомъ округѣ отставной полицейскій вышибало Девери, которому даже его сотрудники пророчили мѣсто въ тюрьмѣ, велъ политическую агитацію по два доллара за голосъ, не считая угощенія. Онъ собиралъ на перекресткахъ многочисленные митинги и пускалъ въ ходъ всѣ средства, распѣвалъ комическіе куплеты собственнаго сочиненія и собственноручно разрѣзывалъ огромныхъ жареныхъ быковъ, назначенныхъ «для кормленія звѣрей».
— Джентльмены! — взывалъ онъ голосомъ, охрипшимъ отъ натуги и выходившимъ какъ изъ пивной бочки. — Они называютъ насъ казнокрадами, но сами они наихудшіе плуты. Наша система: живи и давай жить другимъ, а они лежатъ, какъ собака на сѣнѣ, и ихъ правая рука не знаетъ, гдѣ лѣвая крадетъ!..
— Ура! — кричала тысячная толпа, и оркестръ подхватывалъ кантату, особо сочиненную по этому поводу: Девери, Девери, славный малый!
Въ то же самое время за нѣсколько кварталовъ у Медисонова Сквера происходилъ огромный митингъ совсѣмъ другого рода. Президентъ юніона углекоповъ Мичель, высокій и сухой, какъ будто совсѣмъ высохшій отъ шестимѣсячной агитаціи, говорилъ рѣчь такимъ же разбитымъ и хриплымъ голосомъ. Онъ не спалъ четыре ночи подърядъ и качался отъ усталости, но зубы его были крѣпко стиснуты, и короткія слова звучали, какъ удары.
— Товарищи! — говорилъ онъ, — мы будемъ держаться до конца, если понадобится, цѣлую зиму. Тресты захватили все: земли, машины и капиталы, но они не могутъ добывать уголь безъ человѣческихъ рукъ. Пусть они приводятъ къ намъ войска охранять свой порядокъ. Мы настоимъ на своемъ, и даже филиппинскіе горлорѣзы не могутъ принудить насъ работать противъ нашей воли.
Публика слушала съ лихорадочнымъ воодушевленіемъ и гремѣла отвѣтными кликами. Въ разныхъ концахъ площади ходили небольшія группы, растянувъ между собой американскій флагъ, и собирали деньги въ пользу углекоповъ. Каждый флагъ обращался въ широкій полуоткрытый мѣшокъ и содержалъ кучу никкелевыхъ пятаковъ, составляющихъ обычную мелкую покупательную единицу въ Нью-Іоркѣ. Но между бѣлыми пятачками темнѣло довольно много мѣдныхъ одноцентовыхъ монетъ, которыхъ въ щедромъ Нью-Іоркѣ никто не подаетъ даже въ милостыню нищему, но которыя здѣсь пригодились, какъ убогая лепта бѣдняка.
Дни сливались въ недѣли, а недѣли въ мѣсяцы. Но время отъ времени, въ родѣ приступовъ возвратной лихорадки, являлись припадки тоски по родинѣ. Окружающая дѣйствительность вдругъ начинала мнѣ казаться страннымъ сномъ, отъ котораго нужно освободиться, какъ можно скорѣе, и вернуться къ той, къ «настоящей» жизни. Въ такія минуты я усиленно бродилъ по городу изъ конца въ конецъ и старался отыскать что-нибудь русское, родное, такое, что бы среди этого международнаго базара я могъ назвать близкимъ и своимъ. Я забирался въ самое сердце Нижняго Города, заходилъ въ дешевый ресторанчикъ, гдѣ одесскій еврей кормитъ компатріотовъ щами и гречневой кашей съ масломъ, заглядывалъ въ русскій клубъ, похожій на ветхій шкафъ, наполненный книжнымъ хламомъ, искалъ русскихъ вывѣсокъ надъ лавками и приглядывался къ лицамъ прохожихъ, усиленно и напрасно стараясь отыскать что-нибудь доподлинно русское, даже русопетское, насквозь пропахшее дымомъ отечества и запечатлѣнное самой несомнѣнной національной маркой. Обыкновенно мои патріотическіе припадки приходились по воскресеньямъ, ибо свобода и досугъ худшіе враги человѣческаго покоя. Они пробуждаютъ память и заставляютъ выходить наружу все, что было спрятано подъ спудомъ и на время забыто.
Въ одно изъ такихъ воскресеній я заглянулъ въ адресную книгу и отправился отыскивать православную церковь. Однако, какъ часто бываетъ за границей, попытка моя окончилась неудачей. Церковь была закрыта на все лѣто. Въ верхней части города строилась другая новая церковь, но никто не могъ сказать, когда именно она будетъ окончательно готова. Былъ первый день Троицы, и мнѣ непремѣнно хотѣлось посмотрѣть на православныхъ прихожанъ и послушать, какъ дьячокъ поетъ: Господи помилуй, Господи помилуй Господи поми-илуй!..
Я подумалъ немного и отправился въ сирійскую православную церковь, гдѣ служба совершалась правильно и безъ пропусковъ. Она помѣщалась въ западной части нижняго города, гдѣ сирійскіе арабы населяли двѣ мрачныя улицы, еще болѣе грязныя, чѣмъ гетто и китайскій кварталъ. Это была, быть можетъ, самая бѣдная церковь во всемъ Нью-Іоркѣ. Низкая зала, темная, какъ пещера, не имѣла даже двери и выходила лѣвой стороной прямо на узкую деревянную лѣстницу съ крутыми и скользкими ступеньками. Въ этомъ было своего рода удобство, ибо молящимся не доставало мѣста и, стоя на ступенькахъ лѣстницы, они могли очень удобно заглядывать въ церковь. Самые нижніе поднимались на цыпочки, и глаза ихъ, приходясь въ уровень съ поломъ, могли различать, по крайней мѣрѣ, ноги стоявшихъ внутри и видѣть ихъ движенія, когда они опускались на колѣни. Стать на колѣни на лѣстницѣ было невозможно. Площадкой выше женщина мыла бѣлье, и ручеекъ мыльной воды стекалъ внизъ со ступеньки на ступеньку. Благочестивые сирійцы довольствовались тѣмъ, что вмѣсто колѣнопреклоненій присѣдали на корточки, какъ куры, готовыя взлетѣть вверхъ. По временамъ жильцы верхнихъ этажей протискивались среди молящихся съ ковригами хлѣба или другими покупками въ рукахъ.
Иконы на стѣнахъ и надъ алтаремъ смотрѣли совсѣмъ какъ въ русской церкви. Многія имѣли русскія надписи и были куплены или пожертвованы въ Россіи. Два священника были въ парчевыхъ ризахъ, восковыя свѣчи горѣли въ углахъ и передъ алтаремъ, и черноглазый арабъ въ куцомъ пиджакѣ и модной клѣтчатой рубахѣ дѣловито размахивалъ кадиломъ, наполняя низкую комнату клубами ѣдко пахучаго дыма. Но гортанные звуки сирійскаго языка звучали странно и непривычно среди знакомой обстановки. Нестройные монотонно-крикливые напѣвы были далеки отъ торжественной важности русскаго православнаго пѣнія и скорѣе напоминали синагогу. Эти сирійскіе семиты, отстоявшіе отъ грековъ свой языкъ, а отъ турокъ вѣру, быть можетъ, унаслѣдовали эти напѣвы со временъ послѣдняго храма и не хотѣли замѣнять ихъ стройной музыкой новаго православія.
Церковь была биткомъ набита. Впереди тѣснились мужчины, старые и молодые, съ огромными носами, толстыми черными усами и большими, нѣсколько выпученными, боязливо масляными глазами. Было какъ-то странно видѣть эти характерныя восточныя головы, подпертыя, вмѣсто расшитаго архалука, огромными бѣлыми воротниками, съ накрахмаленнымъ галстухомъ, чинно повисшимъ внизъ. Женщины, такія же черныя и глазастыя, сидѣли сзади на стульяхъ; онѣ молились усердно и шумно, поминутно клали поклоны, размахивая зелеными перьями своихъ огромныхъ шляпъ, грудныя дѣти плакали, а съ улицы доносился грохотъ и скрежетъ поѣзда, пробѣгавшаго мимо по воздушной желѣзной дорогѣ.
На лѣвомъ клиросѣ стояла небольшая группа людей, совершенно отличнаго вида. Они были русы или бѣлокуры, и одежды ихъ, хотя безъ сомнѣнія сшитыя въ Нью-Іоркѣ, не имѣли американскаго вида и висѣли вокругъ ихъ тѣла знакомыми небрежными и несимметричными складками.
На одномъ были даже сапоги бураками. Ихъ было пять человѣкъ, но они пѣли гораздо лучше и дружнѣе сирійцевъ, и по временамъ ихъ напѣвъ, съ знакомыми русскими словами, возносился надъ толпой и заглушалъ ноющіе звуки сирійскаго хора, горловые возгласы дьякона и усердное жужжаніе молящихся.
Пробраться наверхъ и протѣсниться поближе къ клиросу было совершенно невозможно. Я терпѣливо простоялъ на лѣстницѣ, сколько могъ, потомъ вышелъ на улицу, дожидаясь конца богослуженія. Съ лѣвой стороны у церкви была цырюльня, съ правой открытая кофейня. Молодые люди, которымъ, вѣроятно, тоже не достало мѣста въ церкви, сидѣли за столиками и съ увлеченіемъ играли въ кости. Прямо подъ моими ногами изъ какого-то подземелья бородатый арабъ, черный, какъ жукъ, и вдобавокъ весь обсыпанный угольной пылью, тащилъ желѣзными когтями четвероугольную глыбу льда, такого блестящаго и плотнаго, что онъ какъ будто не таялъ даже на солнцѣ.
Толпа хлынула внизъ по лѣстницѣ и стала постепенно выбиваться изъ узкихъ желѣзныхъ дверей на улицу.
Я дождался пѣвцовъ бѣлокурой группы.
— Вы, должно быть, русскіе? — сказалъ я, останавливая одного изъ нихъ, который неторопливо проходилъ мимо, опустивъ голову внизъ.
— Ажежь! — словоохотливо отвѣтилъ онъ. — Русскіе були… — Это былъ маленькій, сухощавый человѣкъ съ унылыми глазами и длинными казацкими усами, одѣтый въ некрахмаленную рубашку и дешевую нанковую пару.
— А гдѣ другіе? — спросилъ я оглядываясь.
Они всѣ куда-то исчезли, какъ будто растаяли.
— Геть, геть! — отвѣтилъ собесѣдникъ. — До броварни побигли, у нихъ гардло зесхло.
Онъ говорилъ съ явнымъ хохлацкимъ акцентомъ, но на какомъ-то невозможномъ языкѣ, составленномъ изъ малорусскихъ, польскихъ и англійскихъ словъ.
Мы пошли рядомъ. Мой новый знакомецъ, по-видимому, никуда не торопился и какъ будто даже не имѣлъ опредѣленнаго мѣста, куда направить свои шаги.
— Та яжъ не тутешній! — объяснилъ онъ мнѣ.— Я майнеръ (рудокопъ) изъ Пенсильвеніи. Штрайкъ у насъ, нема гдѣ робить. Съ того люди и подались, кто куда.
— А зачѣмъ штрайкъ? — спросилъ я, желая узнать его мнѣніе.
— Атъ! — презрительно фыркнулъ онъ. — Хай вони сказятся!..
— Юніонъ звеливъ! — объяснилъ онъ, видя недоумѣніе на моемъ лицѣ, — то кто робитыметь, то люди кажуть: шкапъ.
Онъ говорилъ о той самой стачкѣ углекоповъ, изъ-за которой въ Нью-Іоркѣ собирались митинги на улицахъ.
Она охватила болѣе 200,000 рабочихъ и впервые поставила лицомъ къ лицу стройно организованный юніонъ и могущественный угольный трестъ. Между прочимъ, она чуть не заморозила безъ топлива всѣ большіе города восточныхъ штатовъ.
Загадочное слово «шкапъ» представляло русскую передѣлку характернаго американскаго словечка scab, паршивецъ, которымъ организованные рабочіе называютъ перебѣжчиковъ и пришельцевъ, перебивающихъ стачку.
Я предложилъ зайти въ «броварню», но спутникъ мой отказался наотрѣзъ.
— Хиба жъ пойдемъ до пиру, — предложилъ онъ съ своей стороны, — хай насъ витеръ обдува!..
Я сообразилъ, что пиръ означаетъ pier, одну изъ обширныхъ и прохладныхъ пристаней, которыми изобилуютъ набережныя огромнаго города. На этихъ пристаняхъ устроены буфеты, и по воскресеньямъ играетъ оркестръ, привлекая массу публики, не имѣющей возможности уѣзжать на загородныя гулянья.
Мы вышли изъ арабскаго квартала и проходили теперь по Wall street, главной биржевой улицѣ Нью-Іорка, гдѣ въ будни кипитъ ожесточенная дѣловая суета. Но теперь, ради воскреснаго дня, нигдѣ не было ни души. Только огромныя вывѣски конторъ сверкали золотыми и агатовыми буквами, да кое-гдѣ въ полуоткрытомъ окнѣ копошилась фигура негра-лакея, перетиравшаго стекла. Гигантское коллективное казнохранилище, самое богатое на всемъ земномъ шарѣ, какъ будто вымерло и выглядѣло теперь, какъ очарованный замокъ американскаго золотого тельца, усыпленный на двадцать четыре часа великою заповѣдью объ еженедѣльномъ отдыхѣ.
Пирпойнтъ Морганъ, — прочиталъ я черезъ дорогу надъ широкой стеклянной дверью. — Джонъ Рокфеллеръ, Россель Седжъ… — Каждое изъ этихъ именъ стоило милліоны и десятки милліоновъ долларовъ.
— Богато тутъ грошей! — сказалъ мой собесѣдникъ, какъ будто отвѣчая на мою невысказанную мысль, — а у насъ чертъ ма!..
Я посмотрѣлъ на него внимательнѣе. Нью-іоркское золото, очевидно, внушало ему такія же меланхолическія мысли, какъ и пенсильванскій уголь.
— А давно вы въ Америкѣ? — задалъ я обычный стереотипный вопросъ.
— Такъ давно, — отвѣтилъ мой спутникъ, — пора назадъ вертаться!.. — Двадцатой рикъ (годъ).
Мы вышли на стрѣлку пристани и усѣлись за столикомъ.
— Я Джонъ Кончъ, — отрекомендовался мой спутникъ, — а по-нашему Иванъ Кончакъ, подпасокъ съ Мысъ Доброй Надежды.
— Какъ! — удивился я, — вѣдь это отъ насъ рукой подать. Мы земляки.
Мысъ Доброй Надежды, не имѣющій ничего общаго съ Африкой, лежитъ на Азовскомъ морѣ въ ста верстахъ отъ моего родного города.
Это было уже за второй бутылкой пива, и послѣ третьяго стакана мой собесѣдникъ немного размякъ и пришелъ въ мечтательное настроеніе, очень пригодное для интимныхъ изліяній.
— Ну, коли знаете Добрую Надежду, — сказалъ онъ, — то и степъ знаете… Былъ я сирота, выросъ безъ отца, безъ матери, отдали меня въ стадо. Хожу я по степу годъ и другой, ничего у меня нѣтъ, думаю: большой этотъ степъ, а свѣтъ, должно быть, еще больше. Я пойду, поищу простору.
— А развѣ на степи тѣсно? — спросилъ я.
— На степу только овцамъ просторно, — сказалъ Кончакъ. — Овца траву ѣсть, ничего не думаетъ. Волкъ ли ее зарѣжетъ, или пастухъ, ей байдуже (все равно). А человѣка точитъ дума, какъ ржа желѣзо…
— Куда же вы пошли? — спросилъ я опять.
— А я сказалъ Ѳедору Чабану, — отвѣчалъ Кончакъ: — пойду я на бѣлый свѣтъ. Вотъ какъ въ пѣснѣ поется: пошелъ казакъ въ поле шукать себѣ доли… А Ѳедоръ Чабанъ говоритъ: «не ходи, дуракъ, тебя ногами затопчутъ. Я, говоритъ, въ Ростовъ ходилъ на ярмарокъ, гдѣ косари наймутся. Ой, худо въ городѣ. Исть попросишь, — никто даромъ не дастъ»… А я себѣ думаю: зачѣмъ бы я пошелъ въ Ростовъ. Я пойду въ Кіевъ… Пошелъ я съ «городовиками»[11], съ шерстобитами, дошелъ до Кіева, сталъ жить. Смотрю, чудно люди живутъ. Толкутся по улицамъ, какъ тѣ овцы въ отарѣ, всѣ въ одно мѣсто лѣзутъ. А кого ни спросишь, онъ тебѣ, какъ сорока про Якова: дуракъ да дуракъ. И вправду: трудно жить. Поѣсть даромъ никто не дастъ, а за работу платятъ мало. Були тутъ поляки. Говорятъ: въ Вѣднѣ за работу лучше платятъ. А я себѣ думаю: что я забылъ въ Кіевѣ, пойду въ Вѣдень…
— А сколько вамъ лѣтъ было? — спросилъ я не безъ изумленія.
— Восемнадцать! — сказалъ Кончакъ. — Пришелъ я до Вѣдня съ поляками этими…
— Что же вамъ понравилось въ Вѣнѣ? — спросилъ я.
Кончакъ задумчиво покачалъ головой.
— Большой городъ Вѣдень, — сказалъ онъ, — въ десять разъ больше Кіева, а порядокъ одинъ. Людей еще больше, бѣгаютъ съ утра до вечера по улицамъ, все одно какъ здѣсь. Гар, гар, гар! — а сами не знаютъ, зачѣмъ. Работа есть, тяжело; работы нѣтъ, ѣды нѣтъ.
— А какъ же вы разговаривали въ Вѣнѣ? — поинтересовался я.
— Овва! — сказалъ Кончакъ. — Въ цесарской державѣ половина народа по-нашему говоритъ, по-хохлацки, всѣ простые люди. Только выходитъ у нихъ не ясно, какіе дзакаютъ, а какіе чвокаютъ, а какіе за каждымъ словомъ: кай кай да чо чо, а понять все у нихъ можно, что къ чему… Сталъ я съ Вѣдня волочиться по цесарству, попалъ я въ Брно, изъ Брна въ Градискъ, изъ Градиска въ Прагу, — вездѣ жить худо, какъ въ карманѣ ни шиляга…
— Неужели вы пѣшкомъ ходили? — удивился я.
— А какъ же? — сказалъ Кончакъ. — На что же мнѣ Богъ ноги далъ, какъ не ходить? Я и теперь хожу… Попалъ я въ Горную Буду, въ копальню. Несвычно мнѣ было, темно, вода, духъ трудный. Сказалъ мнѣ одинъ шлензакъ (силезецъ): «Пойди на закатъ солнца, на краю земли есть большое море, за тымъ моремъ другая земля. Можетъ тамъ для бѣднаго человѣка жить просторнѣе»… — Ага, — думаю себѣ, — пойду искать тое море и тую землю…
Я слушалъ его разсказъ, какъ старинную сказку, которая странно противорѣчила окружавшей насъ прозѣ большого города. На эстрадѣ духовой оркестръ игралъ бравурный маршъ, по рѣкѣ сновали взадъ и впередъ огромные паровые паромы и пароходы, унизанные публикой, а рядомъ со мной сидѣлъ новый Иванъ крестьянскій сынъ, который пустился по бѣлу свѣту пѣшкомъ отыскивать кисельное царство и не нашелъ его.
— Какъ же вы шли? — недоумѣвалъ я. — Были у васъ деньги?..
— Було трохи! — сказалъ Кончакъ. — Копъ съ сотню було (пятнадцать рублей). Еще лопата у меня была, да мотыка, я ихъ съ собою несъ, да и сюда принесъ.
— Какъ же васъ въ тюрьму не забрали? — невольно сказалъ я.
— И то забрали! — невозмутимо сказалъ Кончакъ. — Пришелъ я въ горы, высокія такія, выше Карпатовъ и Горной Буды, зашелъ въ слободу, говорю: дайте мнѣ поисть, показываю лопату, топоръ, — значитъ, работать буду. Собрались предо мной люди, посмотрятъ на меня, да чего-то пролопочутъ, и опять посмотрятъ, какъ баранъ на воду, и опять пролопочутъ. Понять не могу я у нихъ, а только слышу: amtmann, а я зналъ, что amtmann значитъ староста. Зло меня взяло. — Злыдни вы, говорю, горные! На что мнѣ амтманъ, — говорю, — дайте мнѣ хлѣба, бродъ!
— Ну что же, дали? — спросилъ я.
— Дать то они, пожалуй, дали, да только въ холодну посадили. Было у насъ тутъ много съ ними всякаго. Привели меня къ какому-то, начальникъ или судья, и писецъ за столомъ сидитъ.
— А кто, — говоритъ, — ты такой, полякъ, унгаръ? — а я говорю: я — русъ.
— А деньги, — говоритъ, — у тебя есть? — Вынимаетъ изъ кармана злотый и показываетъ мнѣ. А я думаю, онъ съ меня взять хочетъ. Затаилъ свои, въ подкладкѣ онѣ у меня были зашиты. Развелъ руками: нѣту, молъ, у меня. А онъ качаетъ головой — худо, молъ. А я говорю: «За что вы меня держите? Я не убилъ и не укралъ. Отпустите меня, я пойду». Поговорилъ онъ съ писцомъ; увели меня опять въ холодну, да, спасибо, держать не стали, на другой день повезли въ городъ. Не очень большой городъ, а хорошій. Чисто такъ. Вездѣ вода бьетъ, церковь, каплицы… Даже въ цесарской державѣ не бываетъ такъ. Только они посмотрѣть на чистоту не дали, опять заперли.
На другой день приходитъ ихній какой-то, а съ нимъ другой, не знаю кто, — русая борода и шляпа черная на головѣ, — и прямо ко мнѣ по-нашему. — Ты, — говоритъ, — откудова? — Я, говорю, Ванька подпасокъ съ Мысъ Доброй Надежды, коли знаете. — А зачѣмъ ты сюда пришелъ? — Я, говорю, иду на край свѣта, къ большому морю, хочу въ другую землю ѣхать. — Такъ онъ ажъ тюкнулъ на меня по-нашему, по-хохлацки: — Тю, тю, — говоритъ, — дурный! Ты, — говоритъ, — пошелъ криво. Тутъ не море, а горы…
Поговорилъ онъ съ начальникомъ ихнимъ, выпустили меня. Пошелъ я съ нимъ, сталъ жить. Что же ты думаешь, къ кому ни приду — все наши, даже мнѣ дивно стало, городъ чужой, а люди свои. Пожилъ я съ ними четыре недѣли, и наговорили они мнѣ всего.
— Оставайся, — говорятъ, — здѣсь, мы тебя учить будемъ. — А я говорю: нѣтъ! Утвердился я умомъ, чтобы поѣхать въ ту заморскую землю. А они мнѣ сказали, что у ней имя Америка. — Коли, — говорятъ, — хочешь ѣхать въ Америку, есть, — говорятъ, — по дорогѣ городъ Ямбургъ, туда поѣзжай сперва. Мы тебѣ билетъ дадимъ. — А я имъ говорю: мнѣ шлёнзакъ сказалъ, что та земля на закатъ солнца. — Что жъ, — говорятъ, — можно и на закатъ солнца.
Показали они мнѣ, сдѣлано у нихъ, какъ бумажный арбузъ, и вся земля на арбузѣ и будто она круглая, какъ мячикъ, или какъ дыня. Посмотрѣлъ я, гдѣ море и гдѣ земля и гдѣ закатъ солнца, сталъ вести пальцемъ прямо на закатъ, довелъ до моря.
— А здѣсь, спрашиваю, есть городъ? — Здѣсь, — говорятъ, — городъ Брестъ. И полюбилось мнѣ это имя. Какъ шли мы изъ Кіева въ Вѣдень, заходили мы въ русскій городъ, въ Литовскій Брестъ. Видно, думаю, и это нашъ городъ, и люди, должно быть, наши есть.
— Билетъ, говорю, мнѣ не нужно, а напишите мнѣ письмо, чтобы люди меня не трогали. Пойду я искать этотъ Брестъ…
— А вы грамотный? — внезапно спросилъ я.
Подробности оригинальнаго разсказа навели меня на мысль, что мой новый знакомецъ не силенъ въ чтеніи и письмѣ.
— А ни! — сказалъ Кончакъ. — Пыталъ я учиться, то по-нашему, то по-польскому, то по-здѣшнему; перемѣшалось у меня, не могу разобрать, гдѣ чіе. А потомъ думаю: На что мнѣ эти книжки? Когда Богъ свѣтъ строилъ, онъ въ книжку не смотрѣлъ, то и мнѣ не надо.
— То я говорю: напишитъ мнѣ письмо! — снова началъ Кончакъ прерванный разсказъ.
Посмѣялись они между собой и написали мнѣ письмо по-нашему и по-ихнему, по-нѣмецки, что ли, — что этого человѣка не трогайте, онъ землепроходъ. Дали мнѣ денегъ немного. Пошелъ я изъ того города, и пало мнѣ на умъ: а что за бѣда, если я языка не знаю? Пускай я буду, какъ нѣмой. Думаю, все равно, обману здѣсь нѣтъ. Вправду, языка у меня нѣтъ здѣшняго. Попробовалъ я разъ, пришелъ въ деревню, люди мнѣ то да се, а я: ме-ме! Руками на ротъ показываю. Хорошо обошлось. Покормили они меня и амтмана не поминали, а я дровъ напилилъ. Такимъ манеромъ шелъ я себѣ потихонечку, и грѣхъ сказать, люди меня жалѣли. Гдѣ покормятъ, а я поработаю. Гдѣ и купить придется, и холодну никто не поминалъ.
Еще одинъ разъ, далеко это было, ужъ я изъ горъ вышелъ, да и отъ моря близко стало, присталъ ко мнѣ на селѣ человѣкъ какой-то, начальникъ или простой, не знаю. Привелъ меня въ домъ, наскакиваетъ, руками машетъ, бумагу показываетъ. Понимаю я, что онъ велитъ и мнѣ бумагу казать, досталъ то письмо. Вотъ онъ прочиталъ, что было по-ихнему, да еще и разсмѣялся. Сейчасъ книжку досталъ, да и давай въ книжку писать. Все въ письмо смотритъ и въ книжкѣ пишетъ. Все списалъ письмо, а мнѣ худа не сдѣлалъ, и письмо назадъ отдалъ и еще одинъ злотый далъ серебряный.
Шелъ я, шелъ, пришелъ на берегъ моря, и городъ опять большой, какъ Чешская Прага. Думаю, должно быть, это Брестъ, а спросить не умѣю. Было утро раннее, пошелъ я на пристань корабли смотрѣть. Вижу, люди стоятъ, будто работы ждутъ, грузчики по виду. Сталъ и я вмѣстѣ. Они говорятъ ко мнѣ, я, конечно, не понимаю, а опять, слышу, спрашиваютъ: кто, молъ, ты? — Думаю, теперь довольно мнѣ молчать: ткнулъ себя пальцемъ въ грудь. — Я русъ! — говорю.
Что же вы думаете? Дали они мнѣ работу, мѣшки таскать на берегъ съ корабля, и ночевать меня повели. Сталъ я жить въ этомъ городѣ и каждый день на работу ходить сталъ, и даже по-ихнему началъ подучиваться немножко. Только теперь забылъ. Очень ужъ у нихъ навыворотъ, хуже чѣмъ у нѣмцевъ. Надо сказать: молоко, а они говорятъ: лей, а хлѣбъ у нихъ: пѣна, а водка: удави. И по-здѣшнему тоже навыворотъ, а все же не столько.
— А какой городъ былъ, — спросилъ я, — правда Брестъ?
— Нѣтъ, — сказалъ Кончакъ, — иной городъ. Имя-то у него чисто, какъ собаки гавкаютъ: Гавъ (Гавръ). Мнѣ люди потомъ сказывали, немного я обминулся, стороной пришелъ. Ну да все равно, къ морю все-таки пришелъ, — прибавилъ онъ.
— Прожилъ я въ этомъ городѣ съ мѣсяцъ, все думалъ, какъ бы мнѣ на корабль попасть и сосѣдямъ говорю: Америка, Америка, а они мнѣ тоже: Америкъ да Америкъ.
Наконецъ, приходитъ ко мнѣ полякъ.
— Ты, — говоритъ, — хочешь въ Америку ѣхать?
— Ага, — говорю, — хочу!
— А гроши у тебя есть? Это дорога не малая. Надо сотню червоныхъ злотыхъ (60 рублей).
Я себѣ подумалъ немного. Было у меня тогда двѣсти копъ грошей, по-здѣшнему, стало быть, пятнадцать далеровъ. Все равно, думаю, мало.
— Съ деньгами, говорю, не хитро на тотъ и на этотъ свѣтъ доѣхать. А вотъ кабы такъ, безъ денегъ.
— Твое счастье, — говоритъ. — Пришелъ сюда капитанъ на короткій часъ; въ Америку идетъ и везетъ людей. Онъ можетъ провезти безъ денегъ.
— Вотъ добрый человѣкъ, — говорю. — Дай ему Богъ.
А потомъ, подумалъ немного, говорю: — А откуда онъ знаетъ, что я ѣхать хочу? Я же его не видалъ совсѣмъ. Развѣ вы сказали?..
— Такъ! — говоритъ полякъ. — Онъ ищетъ людей, которые работать умѣютъ. Ты работать будешь?
Сомнѣніе меня взяло.
— Охъ, — говорю, — я не сдужаю. Я не умѣю работать ничего морское.
— Зачѣмъ морское? — говоритъ. — Можетъ, и на берегу что-нибудь поработаешь.
— На какомъ берегу, спрашиваю, на томъ или на этомъ? За его доброту согласенъ хоть цѣлую недѣлю мѣшки ворочать и платы мнѣ не надо, только хлѣба край.
Полюбились поляку мои слова.
— Пойдемъ, говоритъ, сходимъ къ тому капитану. Сами поговорите.
Съ тѣмъ я сходилъ на корабль и съ капитаномъ поговорилъ, а полякъ намъ толмачилъ.
Перевезутъ, значитъ, меня на американскую сторону и кормить будутъ, а платы не надо. Только долженъ я работать, что капитанъ свелитъ.
Я опять говорю, что морское ничего не умѣю. А капитанъ даже усмѣхнулся.
— Скажи ему, — говоритъ, — будетъ работа на берегу, хватитъ съ него. Такъ что даже я это самъ понялъ безъ поляка.
Я слушалъ съ недоумѣніемъ. Великодушное предложеніе перевозить эмигрантовъ безъ платы, ради обязательства исполнить неопредѣленную «работу на берегу», сбивалось на что-то чрезвычайно знакомое. Китайскіе кули, которыхъ я встрѣчалъ тысячами на всемъ пространствѣ Тихаго Океана отъ Гонолулу до Камчатки, путешествовали именно на такихъ условіяхъ. Мнѣ доводилось глухо слышать, что бываютъ португальскіе и испанскіе кули, но это былъ первый очевидецъ съ европейскаго рабовладѣльческаго корабля.
— А дальше что! — задалъ я вопросъ, чтобы побудить Кончака къ продолженію разсказа.
— А дальше поѣхали мы! — сказалъ Кончакъ. — На другой день съ мѣста снялись. Большой былъ пароходъ, а только старый и шелъ тихо. И людей биткомъ набито, какъ овецъ въ кошарѣ.
— Правда, думаю, этотъ капитанъ, видно, добрый человѣкъ. Такую силу народа даромъ везетъ, да еще и кормитъ. А кормили насъ, скажу вамъ, все же не очень скверно. Утромъ кофей, въ полдень юшка съ соленымъ мясомъ, а сухарей грызи, сколько хочешь, пока зубы не заболятъ.
А по-нашему, знаете: Хочь клочья, хочь вовна, абы кишка повна.
— А какой то былъ народъ, — спросилъ я, — на этомъ кораблѣ?
— Волочуги, — сказалъ Кончакъ, — голота на подборъ. Такіе были, что съ голоду насквозь свѣтятся. Даже лохмотьевъ на спинѣ чертъ ма!
— А гдѣ онъ ихъ набралъ? — настаивалъ я.
— Должно быть, вездѣ понемногу, — сентенціозно сказалъ Кончакъ. — А только все больше Деги были, чернявые, волосатые. Иные то, должно быть, изъ мужиковъ, въ красныхъ шапкахъ и деревянныхъ лаптяхъ, а съ ними бабы въ монистахъ, а ребятишки босенькіе, какъ у насъ.
Дегами, Dagoes, янки называютъ южныхъ латинцевъ.
— Какъ же вы ѣхали? — продолжалъ я спрашивать.
— Ѣхали мы скверно! — признался Кончакъ. — Прямо сказать, очень нехорошо.
Первое дѣло, народу много было, а пароходъ былъ чудной, мѣсто есть, а спать не на чемъ. Лавокъ нѣтъ. Половина спала на полу, а на полу мокро, течетъ пароходъ. Народъ все непривычный къ морю, закачало всѣхъ, и меня съ ними выворотило всего. Даже сухари на умъ не пошли, — прибавилъ Кончакъ съ улыбкой, какъ будто разсказывалъ что-нибудь очень забавное.
— А долго вы ѣхали? — спросилъ я.
— Ѣхали долго! — сказалъ Кончакъ. — А сколько дней, не умѣю сказать. Такое, видишь, вышло, что я счетъ потерялъ. Вѣтренное было время, со всѣхъ боковъ вѣтеръ дуетъ, наверхъ выйти нельзя, всего водой обдастъ. Весь народъ сидитъ внизу. А между тѣмъ пароходъ съ боку на бокъ бросаетъ. Какъ броситъ, всѣхъ людей опрокинетъ, мѣшки вмѣстѣ летятъ, ребятишки плачутъ, бабы блюютъ, бѣда да и только. Три дня насъ бросало, потомъ потихло. Ожили мы. Сталъ я на разговоры пускаться, да опять новый языкъ, не тотъ, что въ городѣ. Ничего не выходитъ у меня.
— А полякъ гдѣ былъ? — вдругъ вспомнилъ я.
— Полякъ на берегу остался! — сказалъ Кончать. — У него, видишь, въ городѣ дѣло было. А это онъ только для меня старался. Я ему три франки далъ за услугу, доброму человѣку не жаль и дать.
Кончакъ посмотрѣлъ мнѣ въ лицо весело и немного лукаво, но я затруднился рѣшить, понимаетъ ли онъ или нѣтъ значеніе пріятельской «услуги».
— Все жъ таки я разговаривалъ съ ними, съ Дегами этими, — продолжалъ Кончакъ, — на миги, да на маяки, да всяко. А потомъ тутъ, человѣкъ отыскался, тоже шлёнзакъ, худенько белькоталъ съ Дегами, онъ намъ толмачилъ трошки. Стали мнѣ тутъ Деги морокъ въ голову пускать. Будто забралъ насъ капитанъ въ работу не на короткое время, на пять лѣтъ.
— А какъ онъ заберетъ, — говорю. — Должно быть, врешь ты, не такъ переводишь. Мы вольные люди, и я слыхалъ — Америка вольная страна.
— Вольная, да не для всѣхъ, — говорилъ шлёнзакъ, — а ты контрактъ небось подписывалъ?
— Черта ли я подпишу, говорю, когда я неграмотный.
— Это, — говоритъ, — все равно. Кто тебя привелъ, тотъ и руку приложилъ, а толкъ одинъ.
Подумалъ я немного. — Что же, говорю, дѣлать. За чужую хлѣбъ да соль надо выслужить. Пойду хоть на пять лѣтъ.
Перетолмачилъ шлёнзакъ. Вижу, Деги смѣются.
— Правда, — говорятъ, — соль. Вода соленая, мясо соленое, сколько хочешь соли. — А другіе прямо ругаются. Тѣ губы кусаютъ, тѣ галдятъ и кулаки кажутъ, а которые деревенскіе, тѣ сидятъ, слушаютъ и молчатъ.
— А скажите, — говорю, — какая работа будетъ за эти пять лѣтъ?
— Продастъ, — говорятъ, — тебя капитанъ, какъ невольника. Увезутъ тебя на степъ. Будешь ты пастушить, ходить съ быками да съ овцами, лица человѣчьяго не увидишь, самъ заблеешь по-овечьему.
А я себѣ думаю: мнѣ не привыкать съ овцами. Мало ли я съ чабанами смолоду исходилъ! Если безъ волка, да безъ лихого человѣка, то нетрудная работа.
Ѣхали, мы потомъ еще недѣлю. Опять вѣтеръ сталъ. Пароходъ бросало не меньше прежняго, но только мы не такъ мучились, обтерпѣлись видно. Ѣхали еще три дня, все берега нѣтъ. Тутъ вышла у насъ на пароходѣ ссора, дурной разговоръ.
— А изъ-за чего ссора? — полюбопытствовалъ я.
— Изъ-за чего на свѣтѣ люди ссорятся? — сентенціозно замѣтилъ Кончакъ. — Первое дѣло за ѣду. Брюхо наше всегда насъ мучитъ. Ѣды довольно, — за бабъ. Бабъ довольно, — за шануванье.
— А вы за что ссорились? — повторилъ я.
— Все у насъ было! — сказалъ Кончакъ. — Былъ съ нами голодранецъ одинъ, почти безъ рубахи, только въ красномъ одѣялѣ завернутъ. Морда, какъ у цыгана. А здоровый парнюга, Гитаномъ его звали. Сталъ онъ народъ сбивать. — Зачѣмъ намъ, говоритъ, въ невольницкую работу ѣхать? Давайте, говоритъ, завладѣемъ этотъ корабль. Команду, говоритъ, побьемъ, капитана въ воду спустимъ, а сами напустимся по морямъ ходить…
А я шлёнзаку и сказалъ:
— Пожалѣй ты этого человѣка, скажи ему, что онъ дуракъ. Какъ мы напустимся ходить по морямъ, когда намъ кишку ворошитъ отъ качки?..
Ну, да это бы еще ничего, а только стали кормить насъ хуже да хуже. То мы смѣялись надъ соленымъ мясомъ, а теперь и солонины не стало, — крупа да вода, да когда деревяннаго масла припустятъ немного. А луку и картошки сначала не было. Что день, то и хуже. А берега все нѣтъ. Стали люди сомнѣваться, — можетъ, — говорятъ, — онъ насъ везетъ не въ Америку, а въ какое-нибудь другое мѣсто. А пуще всѣхъ Гитанъ тотъ.
— Свара-то у насъ вышла за пустякъ, — продолжалъ Кончакъ, — за бабу, конечно. Была дѣвка шпанка, вотъ какъ по-нашему называютъ овецъ, и вправду такая же кучерявая, какъ черная овца. Охъ, бѣдное, да драное, даже сорочки путной нѣтъ. А глаза большіе, какъ у телка. И щеки да шея, какъ масломъ смазаны. Сталъ тотъ Гитанъ все возлѣ нее садиться. Даже покрывало ей подстелетъ, конецъ на плечи накинетъ, а самъ сидитъ рядомъ да зубы скалитъ. Показываетъ ей, озябъ, молъ, я. Возьми меня къ себѣ подъ покрывало.
О, ясный день былъ, погожій. Такъ что весь народъ наверхъ поднялся. Конечно, качаетъ немножко, а море дуже красивое, зеленое все и золотыя искры. Рыбы какія-то черныя, большія, такъ и гонятся за кораблемъ, на двѣ сажени изъ воды выпрыгиваютъ. Полегчало у насъ на душѣ. Стоимъ да смотримъ, куда корабль бѣжитъ, да не увидится ли земля. А время ужъ было послѣ обѣда. Вдругъ матросъ приходитъ къ этой дѣвкѣ шпанкѣ и даетъ ей знакъ, манитъ ее пальцемъ.
— Проситъ, — говоритъ, — капитанъ, чтобы ты сошла внизъ на малый часъ.
А Гитанъ сейчасъ вкляпался. — Зачѣмъ, — говоритъ, — ему ее.
А матросъ зубы скалитъ. — А кто его знаетъ, говоритъ, можетъ, рубашку зашить, или чего. А тебѣ, между прочимъ, какое дѣло?
А Гитанъ говоритъ: — Я вмѣстѣ пойду! — и даже съ мѣста всталъ и дѣвку заслонилъ.
Матросъ ему прямо и отрѣзалъ: — Пойди, — говоритъ, — ты къ черту! — Я тутъ же сзади стоялъ. Словъ-то не понимаю путемъ, а все-таки видно, само дѣло оказываетъ.
Дѣвка тоже встала и засобиралась, и вижу по лицу, что ей о Гитанѣ горя мало, а онъ ее за руку схватилъ.
— Будешь, молъ, таскаться, въ воду прямо брошу!
А она говоритъ: — Пусти!
И матросъ разсердился. — Оставь, говоритъ, ее, гитанская харя! — и хвать его за шиворотъ.
Вдругъ вижу, Гитанъ бросилъ руку на поясъ, и не знать откуда, изъ кармана, или изъ-подъ пояса, а ужъ у него и ножикъ въ рукахъ, долгій такой, тонкій, на обѣ стороны точеный, гинджалъ по нашему.
Тутъ меня будто что толкнуло. — Ой думаю, бѣда; смертоубійство хочетъ быть. — А пожалуй, что кораблемъ меня качнуло впередъ. Ужъ самъ не знаю какъ, я навалился на Гитана и поймалъ его за гинджалъ.
Какъ онъ дернетъ руку. — Ахъ ты, — говоритъ, — собака!
Послѣднее только и помню, лицо его. Изъ глазъ какъ искры сыплются, такъ осерчалъ. А зубы верхніе скалятся, какъ у собаки. А больше не помню ничего.
Ударилъ вѣдь онъ, разбойникъ, меня прямо въ грудь ножомъ, еще какъ къ сердцу не досталъ. Видно, и я не безъ счастья живу на свѣтѣ… Съ тѣмъ и не помню ничего больше.
Очнулся я, смотрю, ужъ я Богъ знаетъ гдѣ, на сухомъ берегу видно, потому комната большая, и полъ подъ кроватью не шатается. А я лежу на кровати. Пытаю вспоминать, кажется, меня на берегъ тащили на носилкахъ, а только голова тяжелая, и весь я сдѣлался, какъ вареный.
Хочу спросить, гдѣ я, а голосу нѣтъ. Только замѣчаю, больница видно. Много кроватей стоитъ, и сидѣлка ходитъ, монашка видно, на головѣ бѣлый капоръ трепещется, какъ капустный метелокъ (мотылекъ).
Увидала сидѣлка, что я глаза открылъ, подходитъ, питье подаетъ, вижу, радуется, что я ожилъ. Подноситъ мнѣ питье и руку на голову положила. А потомъ видитъ, что я говорить хочу, поднесла палецъ къ губамъ: нельзя, молъ, говоритъ. Что же ты думаешь, даже ударило меня въ слезы, смотрю на нее и плачу, будто она моя мама, а я ребеночекъ маленькій. Да вправду въ родѣ какъ ребеночекъ сдѣлался, либо разслабленный, ни рукой, ни ногой пошевелить не могу.
Вотъ отплакался я, а монашенка еще и платокъ достала, да платочкомъ мнѣ слезы вытерла. А я лежу, да и думаю. Видно, не одни худые люди на свѣтѣ, есть и добрые. А только трудно ихъ находить. Надо перво, чтобы тебя ножемъ ткнули, либо руки, ноги переломали, а здоровый хоть лопни отъ горя, никто на тебя и плюнуть не хочетъ…
— А земляки въ Горномъ городѣ? — напомнилъ я Кончаку эпизодъ его собственнаго разсказа.
— Такъ вѣдь то я въ холодну попалъі — усмѣхнулся Кончакъ. — Тюрьма въ родѣ болѣзни. Самъ не выручишься. Значитъ, посылаетъ Богъ помогу, добрыхъ людей.
Я опять не могъ разобрать, шутитъ ли онъ или говоритъ серьезно.
— Пролежалъ я въ больницѣ четыре недѣли, — продолжалъ Кончакъ прерванную нить своего разсказа, — здорово таки меня угостилъ Гитанъ проклятый, чуть навѣки не пришилъ. Насилу оклемался я…
— А съ нимъ что стало? — полюбопытствовалъ я.
— А я не знаю! — сказалъ Кончакъ. — Приходили ко мнѣ судьи ихніе пытать: какъ, молъ, и что, да первое дѣло, у насъ языкомъ не сошлось, а второе, я себѣ подумалъ: ну его къ Богу, уже я поправился, все-равно. Къ тому же не знаю навѣрно, можетъ, онъ и нехотя. Главное дѣло корабль вдругъ шатнуло. Чуть мы другъ дружку съ ногъ не сбили. Такъ вотъ я имъ сказалъ, только не знаю, поняли они у меня, — прибавилъ задумчиво Кончакъ.
— А капитанъ какъ? — спросилъ я опять.
— Опять же не знаю. Я ихъ не видалъ больше. Правду сказать, какъ пошелъ я на поправку, сталъ я думать: «утекать бы мнѣ отсюда, еще въ работу отдадутъ». А только понапрасну. Какъ пришло мое время, даже ни слова никто не сказалъ. Пустили меня на всѣ четыре стороны. Такъ я тѣмъ ножомъ и за дорогу разсчитался. Опять же никто не спросилъ, куда ты пойдешь? Вывели на улицу, какъ собаку, да пустили. Сказано, здоровому другая честь, чѣмъ больному.
Сталъ я ходить по городу. Что за притча, думаю. Говорили, Америка всѣхъ земель богаче. Какъ же это мѣсто будто бѣдное, и дома на живую ногу сбиты, а люди какъ сонные ходятъ. Одно хорошо: тепло и кормъ дешевый. На пятачекъ можно день прожить, если не взыскивать.
— А какъ назывался этотъ городъ? — спросилъ я.
Всѣ подробности этого фантастическаго разсказа давали возможность заключить только, что городъ съ домами на живую ногу принадлежалъ Латинской Америкѣ, но мнѣ хотѣлось добиться болѣе точныхъ свѣдѣній.
— Имя простое: Пара, — сказалъ Кончакъ, — а все-таки мнѣ круто пришлось въ Парѣ этой. Главное дѣло, сила худая, на работу стать не могу, а нагулять силу надо хорошую ѣду. Тутъ пахнетъ рублемъ, не пятакомъ, а гдѣ его взять? Все-таки такъ да сякъ пробился я мѣсяца три, стало у меня мясо нарастать на костяхъ. Опять встрѣтилъ земляка. Матросъ былъ, пришелъ съ нѣмецкимъ кораблемъ, морякъ, забубенная голова, Колесниковъ звали.
— Ты, — говоритъ, — чего здѣсь шатаешься?
— А я, говорю, въ Америку проѣхалъ, да не глянется мнѣ мѣсто. Видно, брешутъ часомъ люди, хвалятъ эту Америку.
— Дуракъ, — говоритъ, — это Америка, да не та!..
Тутъ онъ мнѣ и растолковалъ, что Америки есть разныя, Нордъ Америка и Сентраль Америка и Сюдъ Америка, и про Штаты наговорилъ всего. Такъ что долго ли, коротко ли, а я на ихнемъ кораблѣ въ Пенсильвенію уѣхалъ. Они дерево повезли, сандалъ, изъ Пары въ Филадельфію.
Кончакъ остановился и замолчалъ.
— Съ той поры и шатаюсь я по этой Америкѣ, — прибавилъ онъ кратко.
— И что же, нравится? — спросилъ я.
— Да какъ сказать? — заговорилъ Кончакъ. — Вонъ когда еще я пасъ овецъ въ степу, проходилъ у насъ старикъ, странникъ съ котомкой, такъ онъ говорилъ: «Земля, — говоритъ, — какъ неводъ, а люди, какъ рыбы, а я хожу, спасенія ищу».
— Ну вотъ, по-моему выходитъ, что въ Америкѣ неводъ, какъ неводъ, а петли все-таки больше.
Опредѣленіе отличалось мѣткой, чисто хохлацкой своеобразностью.
— А гдѣ же спасеніе? — перевелъ я разговоръ на новую почву.
Я хотѣлъ уяснить себѣ, не былъ ли въ концѣ концовъ этотъ бродячій пастухъ только подражателемъ странника съ котомкой.
— Ка зна, гдѣ! (Богъ знаетъ, гдѣ!) — отвѣтилъ Кончакъ. — Ты думаешь, я спасенія ищу! — прибавилъ онъ тотчасъ же. — Ни, я такъ, землепроходъ, понимаешь. Какъ пословица говорится: весь свѣтъ прошелъ и назадъ не вернулся…
— А зачѣмъ ходишь? — спросилъ я прямо.
— Нудно жить! — такъ же прямо отвѣтилъ Кончакъ. — Рыба ѣстъ рыбу, а человѣкъ человѣка. Вотъ и плюнешь, да и подумаешь часомъ: пойду-ка я на иное мѣсто, можетъ тамъ жить просторнѣе!..
— Много я городовъ исходилъ, — продолжалъ Кончакъ, — въ Чикаго на элеваторѣ хлѣбъ перевѣвалъ, въ Мильвоки струны навивалъ на колесо, телятъ возилъ отъ Канзасъ-Сити, въ Пенсильвеніи въ майнахъ (копяхъ) три раза работалъ, въ Питсбургѣ желѣзныя штухи нагружалъ въ вагоны, всего и не перечтешь, пожалуй.
— Ну и что же? — спросилъ я съ невольнымъ участіемъ.
Иванъ, крестьянскій сынъ, продолжалъ отыскивать новую Жаръ-Птицу и по эту сторону океана, и ходилъ за нею изъ города въ городъ, отъ Чикаго до Питсбурга. Но американцы называютъ Питсбургъ «пекломъ безъ покрышки», и говорятъ, что грѣшники изъ Чикаго отдыхаютъ только въ аду. Трудно было бы найти просторъ жизни въ одномъ изъ такихъ безпокойныхъ мѣстъ.
— Нѣту толку! — отвѣтилъ Кончакъ нехотя. — Здѣшніе города похожи другъ на дружку, какъ рѣпа на рѣпу. Что въ нихъ найдешь путящаго?
— А вы бы въ деревнѣ попробовали! — сказалъ я.
Меня немного удивило, что этотъ степной пастухъ упоминаетъ только самые крупные промышленные центры.
— Въ Америкѣ деревень нѣтъ, — сказалъ Кончакъ, — гдѣ и пробовать?..
— Какъ нѣтъ? — возразилъ я. — Вонъ сколько они хлѣба сѣютъ…
— Хлѣбъ есть, — сказалъ Кончакъ, — и даже овцы, а люди не такіе. Они вонъ и хлѣбъ убираютъ по-городскому, машинами.
— А что худого въ машинахъ? — возразилъ я.
Я не ожидалъ, что просторъ жизни окажется враждебнымъ механическому прогрессу.
— Богъ велѣлъ Адаму, — сказалъ Кончакъ, — что работай, говоритъ, копай землю, и она тебѣ произраститъ плодъ. А если машинами, такъ это какая работа?…
— Будто американскіе рабочіе не работаютъ? — возразилъ я, — здѣсь вѣдь тоже никто даромъ денегъ платить не станетъ.
— Такъ то деньги, а не хлѣбъ, — сказалъ Кончакъ. — Для денегъ работаетъ онъ, больше ни для чего. Если работникъ, такъ онъ жалованье получаетъ, а фармеръ продаетъ маклеру, а деньги несетъ въ банкъ, все равно въ городѣ.
— Вамъ бы въ глушь забраться! — посовѣтовалъ я.
Мнѣ казалось, что на окраинахъ цивилизаціи въ глубинѣ дальняго запада этотъ странный человѣкъ почувствовалъ бы себя болѣе свободнымъ.
— Скучно въ глуши! — живо возразилъ Кончакъ. — Я все людей отыскиваю, чтобы жизнь была по мысли моей. А безъ людей жить, значитъ, съ овцами, съ коровами, либо съ деревьями. А я отъ овецъ со степу ушелъ, — закончилъ онъ.
Это былъ какой-то русскій Агасферъ, который не могъ найти себѣ мѣста по мысли на протяженіи всего земного шара.
— Дивно тебѣ? — началъ опять Кончакъ, видя мое недоумѣніе. — Землепроходъ я, сказано. Хожу, земли испытываю. Не всѣмъ же на мѣстѣ сидѣть. Вотъ умремъ, тогда никуда не станемъ ходить, а теперь пока шевелимся.
— Чудные вы люди на землѣ, — прибавилъ онъ, — все равно тѣ же овцы.
Я посмотрѣлъ на него съ новымъ удивленіемъ. Странствующій пастухъ, повидимому, собирался перейти на наступательную позицію.
— Дивуешься ты на меня, — сказалъ Кончакъ, — зачѣмъ я по свѣту хожу. А вотъ если бы я водку пилъ, каждый день съ людьми дрался, за бабами гонялся, ты бы, небось, не удивлялся, хоть бы я пропалъ подъ заборомъ, какъ собака…
— Люди людское дѣлаютъ, — возразилъ я довольно нерѣшительно.
Въ сущности говоря, Кончакъ былъ правъ, и ежедневное поведеніе любого члена толпы было гораздо сумасброднѣе даже этого вѣчнаго скитальчества, но людей толпы много, и наши глаза присмотрѣлись къ ихъ безумію.
— Люди! — повторилъ Кончакъ, — а ты посмотри на птицъ, какъ онѣ взадъ и впередъ перелетываютъ, ищутъ, гдѣ просторнѣе. Такъ же и я.
— Э, были бы у меня крылья, — продолжалъ онъ задумчиво, — не сталъ бы я землю ногами мѣрять.
— Криво Богъ человѣка создалъ, — прибавилъ онъ. — Какая-нибудь ворона летаетъ, куда хочетъ, а мы ползаемъ, какъ змѣи.
Мы давно ушли съ пристани и медленно подвигались по набережной надъ откосомъ, останавливаясь по временамъ въ изгибахъ парапета, гдѣ было меньше прохожихъ. Набережная была полна движеніемъ и шумомъ. Внизу у самой воды пробѣжалъ пассажирскій поѣздъ, перекликнулся съ караваномъ товарныхъ вагоновъ, шедшихъ ему навстрѣчу, и пыхтя покатился дальше. Мимо насъ одинъ за другимъ пробѣгали вагоны трамвая, наполненные публикой, уѣзжавшей или возращавшейся съ гулянья.
— Неужели вы пѣшкомъ ходите? — внезапно спросилъ я.
Мнѣ вспомнилось его европейское путешествіе. Да и разсказывая объ Америкѣ, онъ все время говорилъ: хожу. Но мнѣ казалось почти невѣроятнымъ, чтобы среди этого обилія механическихъ двигателей нашелся человѣкъ, готовый измѣрять американскія длинныя дороги собственными ногами по примѣру апостоловъ.
Землепроходъ усмѣхнулся. Повидимому, онъ опять уловилъ мою мысль.
— Разно бываетъ! — сказалъ онъ. — Когда пѣшкомъ, когда и съ мѣшкомъ, а теперь вотъ въ вагонѣ поѣду. Прощайте, добрый человѣкъ!..
Совершенно неожиданно онъ перебѣжалъ дорогу и, схватившись за рѣшетку электрическаго вагона, пролетавшаго мимо, на всемъ ходу вскочилъ на площадку. Какъ всегда бываетъ въ такихъ случаяхъ, кондукторъ сдѣлалъ невольную попытку остановить его, хотя она могла стоить жизни имъ обоимъ. Но натискъ землепрохода былъ слишкомъ стремителенъ, и черезъ секунду онъ исчезъ внутри вагона. Русскій землепроходъ продѣлалъ эту нерѣдкую въ Америкѣ штуку съ чисто профессіональной ловкостью, и я заключилъ, что она тоже представляетъ часть отвѣта на мой вопросъ. Американскіе трампы (бродяги) именно такимъ образомъ вскакиваютъ въ угольные и товарные вагоны, для того чтобы не платить за дорогу. Очевидно, русскій землепроходъ все-таки пошелъ на компромиссъ съ цивилизаціей и кромѣ пѣшаго хожденія признавалъ и желѣзнодорожную ѣзду зайцемъ.
Впрочемъ, все это произошло такъ быстро, что мнѣ на минуту показалось, что не было никакого Кончака, и что я разговаривалъ со своими собственными мыслями, разгоряченный іюльскимъ солнцемъ, крѣпкимъ пивомъ и свѣжимъ рѣчнымъ запахомъ.
Я встрѣтился съ нимъ во второй разъ черезъ двѣ недѣли на одномъ изъ уличныхъ митинговъ во время такъ называемой «мясной прижимки», которая въ то лѣто свалилась населенію на голову одновременно съ дороговизной угля. Могущественный мясной трестъ, имѣющій въ своихъ рукахъ все снабженіе столицы, внезапно поднялъ цѣны на два цента на фунтъ. Въ Нью-іоркѣ, гдѣ огромное большинство населенія ѣстъ мясо три раза въ день, эта прибавка къ цѣнѣ обидѣла жителей еще чувствительнѣе, чѣмъ недостатокъ топлива, ибо на дворѣ пока стояло лѣто. Особенно чувствительно задѣла мясная прижимка полумилліонное населеніе евреевъ, огромное большинство которыхъ покупаетъ свою мясную провизію у каширныхъ рѣзниковъ. Европейскіе переселенцы изъ Восточной Европы питаются на родинѣ хлѣбомъ и селедкой. Въ первые годы своей жизни на новой почвѣ они практикуютъ, разумѣется, тоже воздержаніе. Переходъ на мясную діету является самымъ осязательнымъ признакомъ приспособленія къ новымъ условіямъ. Онъ означаетъ, что новичекъ уже не новичекъ, что онъ ушелъ изъ потогонной мастерской и зарабатываетъ достаточно денегъ, а главное, что онъ уже не боится окружающей жизни, но успѣлъ подняться до уровня ея потребностей и хочетъ жить, «какъ люди», «какъ американскіе граждане». Къ слову сказать, переходъ на улучшенную діету наступаетъ черезъ пять-шесть лѣтъ и даже по времени совпадаетъ съ пріобрѣтеніемъ гражданскихъ правъ. Естественно, что эти новые граждане цѣпко держатся за новопріобрѣтенныя права, особенно за мясныя.
Мясной трестъ хотѣлъ сдѣлать довольно серьезное покушеніе именно на это драгоцѣнное пріобрѣтеніе американской сытости. Населеніе Нижняго города заволновалось. Застрѣльщиками явились рѣзники, которые сразу очутились между двухъ огней. Трестъ поднялъ цѣны, а покупатели не хотѣли и слышать ни о какихъ прибавкахъ. Кромѣ того, трестъ открывалъ множество мелкихъ рынковъ во всѣхъ концахъ города и явно старался превратить независимыхъ торговцевъ въ своихъ кліентовъ и приказчиковъ. Это была борьба крупной и мелкой промышленности… Рѣзники рѣшили составить синдикатъ и созвали профессіональный митингъ, на который сошлось полторы тысячи участниковъ. Американскія газеты отмѣтили съ удивленіемъ это число, ибо никто не предполагалъ, что въ Нью-Іоркѣ такое множество каширныхъ мясниковъ. Митингъ отличался бурнымъ характеромъ и призывалъ публику къ совмѣстной борьбѣ, но на другой день трестъ сдѣлалъ широкія техническія уступки и сразу привлекъ мясниковъ на свою сторону. Евреи, какъ извѣстно, не ѣдятъ многихъ частей мяса, и рѣзники передаютъ ихъ въ христіанскія лавки. Трестъ сдѣлалъ рѣзникамъ рядъ льготъ по пріему этихъ запретныхъ частей. Зато они обязались сразу поднять цѣны до того же уровня, на какомъ ихъ уже держали каширные мясные рынки треста. На другой день къ вечеру всѣ газеты уже были полны подробныхъ описаній «великой измѣны» рѣзниковъ. Терпѣніе американской публики вообще короче, чѣмъ въ Европѣ, а тутъ вдобавокъ было слишкомъ очевидное предательство. Еврейское населеніе «Дантана», Нижняго города, рѣшило отказаться отъ употребленія мяса впредь до пониженія дѣнь.
Въ теченіе двадцати четырехъ часовъ во всѣхъ углахъ огромнаго человѣческаго улья, который занимаетъ восточную половину нижней части города, основались десятки обществъ мясныхъ абстинентовъ. Они питались яйцами, молокомъ, консервами, дѣлая кстати экономію на топливѣ. Лавки холодныхъ закусокъ торговали нарасхватъ, и хозяева ихъ были самыми ревностными застрѣльщиками новаго движенія. Мясная торговля совершенно упала. Не довольствуясь этимъ, женщины многихъ околотковъ составили свои комитеты и объявили полный бойкотъ мясныхъ лавокъ. Онѣ взялись за дѣло съ чисто женской рѣшительностью. Около дверей каждой лавки былъ поставленъ женскій пикетъ, который имѣлъ цѣлью не допускать покупателей. Теоретически пикеты должны были дѣйствовать убѣжденіемъ, но на практикѣ двумъ-тремъ любительницамъ мяса вымазали лицо печенкой, а потомъ заставили мясника вернуть деньги назадъ. На другой день въ разныхъ концахъ города около десятка лавокъ было разгромлено. Въ разныхъ мѣстахъ женская стража, наскучивъ стоять на улицѣ, прямо запирала лавки и отсылала торговцевъ домой.
Послѣ этого борьба затянулась. Мясной трестъ пользовался такой всеобщей ненавистью, что даже самыя реакціонныя газеты были на сторонѣ «дантанскихъ» бабъ, производившихъ новомодные еврейскіе безпорядки. Въ Америкѣ вообще приходится считаться съ мелкой публикой, особенно когда она является покупательной силой. Въ Ирландскомъ кварталѣ громко говорили, что они возьмутся за своихъ мясниковъ по тому же самому рецепту. Въ концѣ концовъ съ запада прибыли новыя партіи скота, и заправилы треста устроили «грѣхъ пополамъ» и взяли назадъ половину своей прибавки. Болѣе дешевые сорта мяса почти вернулись къ прежнему уровню цѣнъ. Такимъ образомъ, споръ о мясной прижимкѣ разрѣшился въ ничью.
Мясная война сопровождалась, разумѣется, самой оживленной агитаціей. Въ центрѣ еврейскаго квартала есть скверъ Сюардъ, на которомъ, впрочемъ, въ то время не было ни одного дерева. Это былъ, такъ сказать, садъ будущаго, ибо уже десять лѣтъ тому назадъ дума проектировала развести на немъ зелень. Текущей весной одинъ уголъ площади былъ наконецъ загороженъ, вымощенъ асфальтомъ и засаженъ березовыми хлыстами, которые прекрасно принялись на почвѣ, тучно удобренной отбросами окружающей бѣдноты. Но во время мясной войны на площади Сюардъ не было ничего, кромѣ пыли и кухонныхъ остатковъ. Это было самое зловонное мѣсто во всемъ гетто, и жители, склонные къ остроумію и прозвавшіе прилегающія улицы Свинымъ Рынкомъ, называли площадь — скверъ Сюэръ (Sewer), что значитъ сточная канава.
Впрочемъ, въ разныхъ мѣстахъ площади стояли зеленыя скамьи, предназначенныя для будущаго сада, въ одномъ углу было отгорожено мѣсто для школьной игры въ мячъ; въ другомъ возвышалась эстрада, на которой по субботамъ игралъ оркестръ. Публика усердно посѣщала это странное гулянье, сидѣла на зеленыхъ скамьяхъ, слушала музыку, которая сплошь и рядомъ разыгрывала русскія и малорусскія пьесы. Быть можетъ, ей мерещились деревья будущаго, которыя по проекту должны были улучшать густую и душную пелену, висѣвшую надъ сточной канавой, и вливать въ нее струю свѣжаго кислорода. Это былъ одинъ изъ культурныхъ самообмановъ, на которые такъ податлива городская бѣдность, не избалованная щедротами исторіи и благодарная даже за зелень на деревянной скамьѣ.
Мясная война нарушила эту сточную идиллію по крайней мѣрѣ на одинъ вечеръ. На площади Сюардъ собрался многочисленный митингъ, на который сошлись жители всего околотка на милю въ окружности. Зеленыя скамейки были убраны, но всѣмъ не хватило мѣста, хотя публика стояла плечомъ къ плечу, какъ въ церкви или въ процессіи. Музыкальная эстрада превратилась въ трибуну, съ которой популярные ораторы наперерывъ обличали жадный трестъ и вѣроломный синдикатъ.
Я, впрочемъ, опоздалъ и, не дерзая пробиваться впередъ сквозь эту человѣческую кашу, остановился въ одномъ изъ переулковъ, выводившихъ на сточную канаву. Здѣсь былъ свой митингъ и особый проповѣдникъ. Это былъ поборникъ вегетаріанской идеи, который очень краснорѣчиво доказывалъ слушателямъ, что любовь къ мясу — предразсудокъ и что пища, единственно достойная американскаго гражданина, состоитъ изъ хлѣба и плодовъ.
Публика слушала съ равнодушнымъ неодобреніемъ. Эти люди вступили въ мясную войну не съ вегетаріанской точки зрѣнія.
— Лучшая пища есть зерно и плоды, — настаивалъ ораторъ, — поэтому на зло мясному тресту покупайте Церо-Фрутто, это — жизнь зерна, лѣкарство природы, укрѣпитель тѣла, политура крови, источникъ золотоносныхъ мыслей, избранная, лучшая въ мірѣ, научная, совсѣмъ готовая, предусвояемая пища…
— Гу-гу! — заухала публика.
Это былъ одинъ изъ агентовъ безцеремонной рекламы, которая старалась по головамъ мясной войны вывезти на показъ публикѣ «научно-приготовленные» зерновые препараты, впрочемъ, пригодные скорѣе для куръ, чѣмъ для людей.
— Та, щожь! — сказалъ рядомъ со мной знакомый голосъ. — И то правда… Здравствуйте, добрый человѣкъ!..
Я поспѣшно обернулся. Кончакъ стоялъ передо мной и протягивалъ мнѣ руку. Она была выпачкана въ сажѣ, и весь онъ выглядѣлъ такъ, какъ будто его только что вытащили изъ угольной ямы или изъ трубы.
— Какая правда? — возразилъ я неодобрительно. Только два дня тому назадъ я попробовалъ обварить «политуру крови» кипяткомъ и нашелъ ее наполовину наполненной соромъ.
— Правда, раче, що сзаду очи, — докончилъ Кончакъ, — правда, коли не брехня.
Лицо его смѣялось. Ему, видимо, нравился этотъ неожиданный переходъ отъ гражданской добродѣтели къ рекламѣ.
— Гдѣ вы такъ выпачкались? — спросилъ я, безцеремонно обтирая руку. Я былъ увѣренъ, что Кончакъ не обидится.
— А я, видишь, отъ угля отстать не могу, — подмигнулъ Кончакъ, — я и здѣсь себѣ «майну» нашелъ.
Онъ разсказалъ мнѣ, что знакомый итальянецъ, торговавшій углемъ въ разносъ, принялъ его въ компанію. Дѣло это, несмотря на свои скромные размѣры, стало временно доходнымъ, ибо публика предпочитала покупать дорогое топливо самыми мелкими порціями. Подвалъ, служившій компаніонамъ складомъ, находился въ двухъ миляхъ отъ сточной канавы, и мнѣ невольно захотѣлось узнать, какое чувство привело сюда Кончака на еврейскій каширно-мясной митингъ.
Но чувства оригинальнаго русскаго землепрохода не легко поддавались обычнымъ опредѣленіямъ.
— Вишь, расходились! — сказалъ онъ, оглядывая окружавшую толпу хладнокровнымъ и не особенно дружелюбнымъ взглядомъ. — Галдятъ, какъ галки передъ дождемъ.
— Поневолѣ загалдишь, какъ кусокъ вырывать станутъ, — возразилъ я.
Высшіе сорта мяса вздорожали больше низшихъ, и я могъ наглядно оцѣнить значеніе мясной прижимки на собственномъ обѣдѣ.
— Кусокъ! — передразнилъ Кончакъ. — А кто имъ велитъ мясо исть? Дома, небось, и луку не вдосталь видѣли…
— А вы развѣ не ѣдите мяса? — спросилъ я съ удивленіемъ. Я не ожидалъ, что онъ станетъ на такую точку зрѣнія.
— Я человѣкъ вольный, — сказалъ Кончакъ, — я ѣмъ, что попадетъ. А они все равно на привязи у жадности своей.
— Кто работаетъ, тотъ всегда на привязи! — вмѣшался въ разговоръ одинъ изъ ближайшихъ сосѣдей.
Насъ окружала цѣлая группа слушателей. Разговоръ нашъ принялъ неожиданный оборотъ. Мы оба совсѣмъ забыли, что сточная канава на половину пересажена изъ Вильны и что русскій языкъ на этихъ улицахъ имѣетъ право гражданства рядомъ съ англійскимъ, еврейскимъ, польскимъ и нѣмецкимъ.
Нашъ новый собесѣдникъ былъ одѣтъ очень чисто, съ пуховой шляпой и широкимъ краснымъ галстухомъ. Но руки у него были грубыя, въ мозоляхъ, и мнѣ почему-то показалось, что онъ долженъ быть возчикъ мебели. Плечи его имѣли странную сутуловатость, какъ будто они были придавлены внизъ широкими и плоскими тяжестями, которыя имъ приходилось поддерживать изо дня въ день.
— На привязи, другъ, — подтвердилъ Кончакъ, не смущаясь, — на желѣзной цѣпи.
— Я то же говорю…
— Посмотри-ка хоть на этотъ проулокъ, — продолжалъ онъ, — да еще и понюхай!..
— Камень, вонь, фабрики, сверху неба не видно… Развѣ это не привязь?..
Мы, дѣйствительно, стояли подъ сѣтью густыхъ рѣшетокъ воздушной желѣзной дороги, заслонявшихъ небо, и черезъ каждыя полторы минуты на наши головы сыпалась копоть отъ пробѣгавшаго поѣзда.
— Вѣдь это было Божіе, — продолжалъ Кончакъ. — Тутъ была земля, на землѣ росла трава, сверху было небо, все какъ слѣдуетъ. А люди пришли, небо загородили, землю загадили, тай годи (да и полно). За людьми другіе, третьи. Тай лѣзутъ, тай лѣзутъ до одной кучи, какъ оглашенные.
— Самъ ты оглашенный!.. — сердито сказалъ другой слушатель. — Инше куды пойдемъ? Здѣсь хоть и работы нѣтъ, такъ человѣкъ надѣется.
Это былъ молодой, но невзрачный парень, въ оборванной одеждѣ и съ чернымъ узелкомъ подмышкой. Мнѣ показалось, что это именно безработный, который защищаетъ отъ нападеній Кончака свою надежду на будущее.
— Ну вотъ! — сказалъ Кончакъ, обращаясь уже ко всѣмъ слушателямъ. — Какъ же вы не на цѣпи? Сами строите фабрики, да сами и лѣзете въ нихъ. И будутъ онѣ держаться вами по вѣку вѣковъ.
— Безъ фабрикъ гдѣ работать? — заговорили въ толпѣ. — Это Америка. Здѣсь вездѣ машины, выдумка человѣческая…
— Машинный вы народъ, — дерзко возразилъ Кончакъ, — сцѣпились вы всѣ въ комокъ, какъ стальные зубья, и расцѣпиться вамъ нельзя…
— Дискуссію! — заговорили слушатели. — Изложите вашъ планъ!..
Они хотѣли затѣять одно изъ тѣхъ безконечныхъ словопреній, которыя устраиваются въ нижнемъ Нью-Іоркѣ на каждомъ перекресткѣ, въ трактирѣ или на улицѣ, особенно передъ выборами или во время всякой иной агитаціи.
— У меня плану нѣтъ, — сказалъ Кончакъ довольно рѣзко, — а дискуссію мнѣ не надо. Говорилъ я не съ вами, а съ этимъ человѣкомъ.
До сихъ поръ Кончакъ казался мнѣ совсѣмъ кроткимъ, но теперь его безпричинная рѣзкость показалась мнѣ какъ-то совершенно естественной. Онъ былъ слишкомъ непохожъ на эту насквозь городскую, прикованную къ уличнымъ камнямъ, толпу. Онъ напомнилъ мнѣ степную овчарку, затесавшуюся среди уличныхъ собакъ, которая скалитъ зубы первая, не дожидаясь нападенія противниковъ.
— Пойдемъ, сосѣдъ! — Кончакъ повернулся, чтобы идти.
— А куда ты пойдешь? — спросилъ маленькій горбатый человѣкъ въ полосатой рубахѣ и безъ пиджака, который больше всѣхъ настаивалъ на устройствѣ дискуссіи.
— Пойду на иное мѣсто! — буркнулъ Кончакъ и сталъ перебираться на другую сторону улицы.
Я послѣдовалъ за нимъ, подчиняясь приглашенію и безуспѣшно стараясь опредѣлить себѣ настроеніе этого человѣка, который былъ одинаково не на мѣстѣ среди овецъ въ степи и среди людской толпы въ большомъ городѣ.
Кончакъ, видимо, былъ не въ духѣ.
— Машина, — ворчалъ онъ, — выдумка!.. Самъ не можешь выдумать, такъ за чужое хватаешься… Нѣтъ, ты самъ работай, самъ выдумай…
— Я пойду на иное мѣсто! — неожиданно повторилъ онъ, обращаясь ко мнѣ. — Годи (полно) мнѣ жить въ Нью-Іоркѣ вашемъ.
— А куда пойдешь? — невольно повторилъ и я недавній вопросъ.
— Вотъ, — сказалъ Кончакъ. — Будто я не найду…
— Люди кажутъ, — продолжалъ онъ, — что если всю Америку перейти, то тамъ опять море. Правда это…
— Будто вы не знаете? — сказалъ я недовѣрчиво.
Кончакъ не казался уже мнѣ столь непосредственнымъ, и наивные обороты его рѣчи были, по-видимому, только внѣшней оболочкой его мышленія, уцѣлѣвшей отъ Мысъ-Добро-Надеждинской эпохи.
— Положимъ, что знаю! — сказалъ Кончакъ, — а за моремъ что?
— Будетъ вамъ представляться, — сказалъ я безцеремонно, — вонъ вы какъ натолкались въ Америкѣ, отъ цѣлой толпы отгрызлись… — За моремъ опять земля и люди; китайцы, индійцы, японцы.
— Я не представляюсь, — кротко сказалъ Кончакъ, — а какъ живутъ они, лучше или хуже здѣшняго?..
— Хуже, конечно — сказалъ я. — Будто вы не видали китайцевъ, которые моютъ бѣлье?..
Мнѣ показалось, что въ разспросахъ Кончака есть какая-то наводящая цѣль.
— А я не вѣрю вамъ, — неожиданно и упрямо сказалъ Кончакъ, — слышать слышалъ, а не вѣрю. Не можетъ этого быть, чтобы на всемъ свѣтѣ не было угла, гдѣ есть просторъ для жизни человѣческой.
— Если бы было такое мѣсто, — возразилъ я, — всѣ люди бросили бы свои гнѣзда и ушли туда…
— Еще я слышалъ, — продолжалъ Кончакъ задумчиво, — есть на тепломъ морѣ острова, будто ихъ кто изъ рѣшета просыпалъ. Тепло на тѣхъ островахъ, всякій овощъ растетъ, мухъ нѣту, волковъ тоже. Тамъ счастливые люди живутъ. Каждый день праздникъ, дѣвушки играютъ и поютъ.
— Что же вы, на эти острова собрались? — спросилъ я. Для этого русскаго Робинзона, очевидно, вовсе не существовало географическихъ разстояній.
— Нѣтъ, страшно! — возразилъ Кончакъ, подумавъ. — Островъ маленькій, кругомъ вода и уйти некуда. Все равно птица въ клѣткѣ.
— Го! — прибавилъ онъ послѣ паузы, — свѣтъ широкъ! — Я пойду геть-геть, далеко!..
— Опять пѣшкомъ пойдешь? — спросилъ я.
— А по-твоему какъ? — возразилъ Кончакъ полушутливо. — Люди, положимъ, говорятъ, что земля сама крутится. Развѣ стой, Ваня, на мѣстѣ, да перебирай ноги, можетъ, земля сама пробѣжитъ мимо.
— Не надо ли вамъ денегъ немного? — предложилъ я.
— Немного брать не стоить, — возразилъ Кончакъ, — а много ты, пожалуй, не дашь!..
— Скажи, пожалуйста, — прибавилъ онъ такъ же неожиданно, какъ прежде, — а ты зачѣмъ пріѣхалъ въ Америку?
Я затруднился отвѣтомъ. Быть можетъ, мнѣ было бы труднѣе отвѣтить на этотъ вопросъ, чѣмъ бывшему пастуху изъ Мысъ Доброй Надежды.
— Тоже, видно, и ты волочуга, — беззапеляціонно рѣшилъ Кончакъ, — волочишься по свѣту, самъ не знаешь зачѣмъ. Я видно землепроходъ, а ты видно пассажиръ. Переводишь свои денежки на дорожные билеты.
— Прощай-ка, братъ! — прибавилъ онъ отрывисто. — Я пойду направо, а ты налѣво. Коли не брехня, что земля круглая, то мы встрѣтимся на той сторонѣ за арбузомъ…
Онъ наскоро пожалъ мнѣ руку, потомъ повернулся и пошелъ твердымъ шагомъ вдоль по улицѣ. Глядя на его удалявшуюся фигуру, мнѣ показалось, что онъ уже не остановится и пройдетъ впередъ той же широкой и твердой поступью, вплоть до другого моря.
Я остался стоять на мѣстѣ. — Правда ли, что я пассажиръ, — спрашивалъ я самъ себя. — Зачѣмъ я скитаюсь, какого простора я ищу на землѣ? Земля такъ мала, такъ однообразна… Даже птичьи крылья не могли бы помочь этому. Скучно жить на нашей землѣ, господа!
Нью-Іоркъ, 1903.