Это былъ тоненькій мальчикъ, съ блѣднымъ лицомъ и большими голубыми глазами. Вся фигура его была хрупкая, какъ у дѣвочки. Ему было девятнадцать лѣтъ. Двигался онъ плавно и какъ-то неслышно, говорилъ тихо, почти шопотомъ. Быть можетъ, впрочемъ, на этотъ шопотъ повліяли тяжелые побои, вынесенные имъ во время ареста. Особенно на нѣкоторомъ разстояніи, Нейкинъ казался слабымъ, измученнымъ, надломленнымъ, какъ тростинка. Но при непосредственномъ разговорѣ впечатлѣніе измѣнялось. Большіе глаза Нейкина бросали искры и сіяли лучистымъ свѣтомъ, голосъ его звучалъ довѣрчиво и проникновенно, и во всемъ существѣ его было что-то привлекательное, почти магнетическое. Онъ уже не казался такимъ слабымъ, въ немъ проявлялась какая-то скрытая упругость, способная выдержать очень значительное давленіе.

Нейкинъ обвинялся по тяжкой статьѣ, ибо былъ арестованъ «съ оружіемъ въ рукахъ». Онъ просидѣлъ въ тюрьмѣ вмѣстѣ съ десятью другими столь же тяжкими преступниками почти до окончанія процесса, около шестнадцати мѣсяцевъ.

По поводу этого оружія предсѣдатель особаго присутствія спросилъ Нейкина:

— Скажите, подсудимый, зачѣмъ вы держали кистень въ рукавѣ?

Нейкинъ немного помолчалъ. — Говорить всю правду? — спросилъ онъ, наконецъ, своимъ тихимъ голосомъ.

Система защиты большей части подсудимыхъ состояла въ томъ, что они доказывали свое alibi и непричастность къ самооборонѣ. Почти всѣ они были арестованы совершенно наугадъ, и многіе дѣйствительно не имѣли отношенія къ дерзкой попыткѣ гомельской молодежи защитить еврейскіе дома отъ погрома.

— Конечно, говорите правду! — подтвердилъ предсѣдатель.

— Послѣ Кишиневской бойни, — тихо сказалъ Нейкинъ, — я рѣшилъ, что не дамъ зарѣзать себя такъ позорно и беззащитно, и потому я вооружился.

Относительно ареста Нейкина свидѣтель Вейсбандъ, помощникъ начальника вольной пожарной команды, далъ на судѣ слѣдующее характерное показаніе:

— Когда мы поѣхали съ вокзала, я и мой пріятель, офицеръ Зеленчиковъ, жандармскій ротмистръ крикнулъ намъ вслѣдъ — «Передайте, пожалуйста, полицеймейстеру, чтобы побольше жидовъ арестовывали!» — Но я сказалъ Зеленчикову: — «Неужели ты, Вася, пойдешь передавать полицеймейстеру?» Потомъ стали проѣзжать; видимъ, два солдата арестовали молодого еврея. Я опять сказалъ: «Вася, спаси этого человѣка!», потому что его били очень немилосердно. Онъ соскочилъ, отнялъ.

— Не бейте, — говоритъ, — такимъ боемъ нельзя бить!

— А видѣли вы оружіе, отнятое у этого еврея? — громко спросилъ прокуроръ.

— Какое же это оружіе, — сказалъ Вейсбандъ, — какая-то дѣтская игрушка…

Этимъ непочтительнымъ именемъ онъ окрестилъ вышеупомянутый кистень. Мнѣ тоже случилось видѣть нѣсколько такихъ кистеней, или, какъ ихъ называютъ въ Гомелѣ, еврейскихъ нагаекъ. Среди вещественныхъ доказательствъ фигурировалъ цѣлый ящикъ такихъ своеобразныхъ орудій. Ежедневно поступали все новые образцы, якобы находимые на задворкахъ еврейскихъ домовъ. Въ судѣ возникло даже предположеніе, что это новое вооруженіе фабрикуется ad hoc и представляется въ доказательство расторопности и для полученія награды.

Мнѣ говорили, что каждый городъ имѣетъ «нагайку» особаго типа. Дѣйствительнѣе всѣхъ бобруйскія нагайки. Относительно гомельскихъ мнѣнія раздѣлились. Посторонніе свидѣтели, во множествѣ прошедшіе передъ судомъ, упорно приравнивали ихъ къ дѣтскимъ игрушкамъ и говорили, что онѣ годятся только мухъ щелкать. Представители самообороны, а также представители обвиненія были другого мнѣнія, хотя, разумѣется, по совершенно различнымъ соображеніямъ.

Видѣнныя мною «нагайки» состояли изъ куска резины съ свинцовой гирькой, прикрѣпленной на концѣ; резина часто замѣнялась короткой спиральной пружиной, какія употребляются для зажима дверей. Такую нагайку носятъ въ рукавѣ и пускаютъ въ ходъ внезапнымъ размахомъ руки. Говорятъ, что «въ рукахъ спеціалиста» она можетъ пробить дюймовую деревянную доску. Однако, несмотря на всѣ разспросы, мнѣ не удалось узнать ничего положительнаго относительно реальнаго примѣненія еврейскихъ нагаекъ. Судя по опыту послѣднихъ лѣтъ, казачьи нагайки гораздо дѣйствительнѣе, и для того, чтобы дѣйствовать ими, не нужно спеціальнаго искусства.

* * *

— Мой дѣдушка состоялъ при лѣсной торговлѣ — разсказывалъ мнѣ Нейкинъ несложную исторію своей жизни, — но я ему говорилъ: не хочу стоять въ лавкѣ.

Я стремился поступить къ лѣсному матеріалу, потому что деревья чище людей, хотя въ лѣсу жизнь тяжелая. Былъ я въ лѣсу года четыре, потомъ дѣдушка заболѣлъ, я пріѣхалъ въ городъ на зиму. Тогда я нашелъ учителя за два рубля въ мѣсяцъ.

Въ одну зиму научился по-русски. Учитель совѣтовалъ, чтобы я пошелъ по ученію… Я сказалъ: «хорошо, я буду экстерничать!» Дѣдушка спросилъ меня, услыхалъ, что меня хвалятъ, размякъ. «Правда ли, — говоритъ, — что ты будешь носить такую шапку, какъ у студентовъ?.. Вотъ же Быстроноговъ докторъ, его мать блинами торговала. Въ углу на печкѣ онъ уроки училъ»… Тогда я сталъ учиться, два года учился, потомъ ходилъ на урокъ, имѣлъ три рубля въ мѣсяцъ. А квартировалъ у родныхъ.

Потомъ дѣдушка заболѣлъ ракомъ, потребовалъ, чтобы я сидѣлъ вмѣстѣ съ нимъ. Я сидѣлъ четыре мѣсяца. Оттуда я подумалъ, лучше работать что-нибудь ручное, хотѣлъ поступить на заводъ. Дѣдушка былъ недоволенъ, говорилъ: ты уже большой парень, надо поступать ученикомъ съ двѣнадцати лѣтъ. Тогда я ушелъ отъ нихъ, но сталъ сознательнымъ, поступилъ на механическій заводъ Дубинскаго, просто познакомиться съ работой. Думаю, къ чему-нибудь, можетъ, выстремлюсь.

Потомъ сталъ жить вмѣстѣ съ родными. Послѣ дѣдушки осталась пара сотенъ. Я бы, можетъ, уѣхалъ за границу. Тутъ пришло время погромное. Мнѣ, знаете, не довѣряли, потому что я маленькій. Оружія было мало, то мнѣ не давали. Нѣкоторое я самъ сталъ дѣлать, нагайки эти, одну сдѣлалъ для себя. Въ понедѣльникъ утромъ я былъ у вокзала. Вижу, еврейскій рабочій, его четверо русскихъ по мордѣ бьютъ. Онъ кричитъ: ой, ой! Я взялъ его, увелъ въ лавочку, еще не закрыта была. Но я былъ тамъ одинъ. Нашъ сборный пунктъ былъ у Большой Синагоги. Я пошелъ туда. Тамъ женщины, дѣти, масса. Мужчины кричатъ. Я сказалъ: Если будемъ здѣсь стоять и махать руками, ничего не выйдетъ. Пойдемъ туда! — Подошли къ монополькѣ, смотримъ, стоятъ двѣнадцать солдатъ съ ружьями на перевѣсъ и за ними толпа рабочихъ, уже громятъ. Пухъ летитъ, стекла звенятъ.

Brüder а her! (Братья, сюда!)… Человѣкъ полтораста подбѣжали. А громилы оттуда, изъ-за солдатъ, стали бросать въ насъ камнями. Тутъ наши тоже стали бросать камни, взломали тротуаръ, стоятъ съ досками. Солдаты задомъ стали подвигаться къ намъ. Вдругъ видимъ, насъ только десять человѣкъ. Мы тоже убѣжали. А на другомъ концѣ тоже громятъ. — «Стрѣляйте, стрѣляйте, ради Бога, у кого есть револьверы!..» — вверхъ то есть.

Одинъ, какъ бѣжалъ назадъ, такъ и выстрѣлилъ вверхъ, чуть не убилъ дѣвушку на балконѣ. А съ Вокзальной улицы тоже звонъ стеколъ и крикъ: ура!.. Я побѣжалъ къ нашему дому, знаю, что есть одинъ револьверъ. Наши меня окружили съ крикомъ, не пускаютъ никуда. Мать такъ и вцѣпилась. — «Не ходи, кричитъ, убьютъ тебя! Да и насъ безъ тебя зарѣжутъ!..» А у меня пѣна изо рта. Я себѣ отчета не отдавалъ, но сѣлъ, чтобы отдохнуть. Тутъ Зейликъ пришелъ за тѣмъ же самымъ, товарищъ мой по мастерской. Со стороны вокзала ужасный крикъ. Этотъ крикъ я никогда не забуду. Какъ я теперь понимаю, крикъ громилъ. Но я думалъ тогда, что кричатъ разбиваемые евреи. Тогда было такъ, что надо быть тамъ, умереть или не умереть, но вмѣстѣ съ тѣми. А родные висятъ, не пускаютъ…

Прошелъ мимо учитель мой, я вырвался, побѣжалъ за нимъ. Вижу, бѣгутъ двое молодыхъ, а солдатъ съ прикладомъ гонится. Я тоже бросился къ нимъ. Вдругъ трое рабочихъ, бѣгутъ, кричатъ: жидъ. Я подался обратно, догналъ учителя. Я былъ блѣденъ, подбѣжалъ къ нашему углу, ищу какой-нибудь выходъ. А вездѣ ужъ солдаты ходятъ. Подходятъ ко мнѣ два городовыхъ, стали обыскивать, нашли кистень. Тутъ былъ надо мной самосудъ. Били меня до самой тюрьмы. А въ тюрьму ввели, повалили на землю и топтали ногами. Такъ арестанты сверху кричать стали: «что дѣлаете, человѣка убиваете!» Подняли меня, повели, втолкнули въ арестантскую. Упалъ я на нары и заплакалъ. Никогда не плачу, а тутъ заплакалъ.

На второй день Рошошуны (еврейскій праздникъ Новаго года) насъ одѣли по-арестантски. Потомъ въ тотъ день повели меня на уличеніе въ халатѣ и въ котахъ. Неловко не съ привычки. Когда переодѣвали въ арестантскую одежду, Добкинъ катался по полу, а Слезингеръ бился головой объ стѣну. Особенно Слезингеръ. Купеческій сынъ, совсѣмъ необразованный, ничего не понимаетъ, вдругъ его взяли, говорятъ: ты стрѣлялъ съ балкона. Такъ онъ трое сутокъ не ѣлъ, все плакалъ. — «Конецъ моей жизни», — говоритъ.

А смотритель тюрьмы подбилъ кандальщика изъ уголовныхъ. Какъ выйдутъ въ коридоръ, придетъ кандальщикъ, потрясетъ кандалами, такъ они вразсыпную. Отецъ Слезингера купецъ довольно богатый, такъ ему это дѣло тысячъ двадцать стоило. Въ Кіевъ ѣздилъ, залогъ возилъ, сначала не хотѣли отпускать. Потомъ стали за Слезингера свидѣтели показывать, что онъ смирный и не могъ бы стрѣлять, всѣ полицейскіе и даже пристава и надзиратели. А на судѣ самъ исправникъ Еленскій присвидѣтельствовалъ, что смирнѣе молодого Слезингера и на свѣтѣ нѣтъ. Двухъ адвокатовъ отецъ нанялъ, все боятся, не послали бы его на каторгу, такъ напугалъ ихъ этотъ смотритель.

Другіе, конечно, твердо держались, но такого человѣка, какъ смотритель, я еще не видѣлъ. Безъ «матери» ни слова. — «Ахъ, вы такіе-сякіе! Сейчасъ потребую конвою, въ капусту всѣхъ пересѣчу». А какъ привезли насъ, такъ онъ насъ встрѣтилъ: «Что мнѣ привезли живыхъ жидовъ, лучше бы мертвыхъ!..»

— Что, кричитъ, бунтовать хотите? Дохлые, русскихъ бить. Выходите на одну руку. Я васъ десяткомъ задушу…

А потомъ онъ сталъ каждый день приходить къ намъ, сядетъ на скамейку и расписываетъ, что бы онъ съ нами сдѣлалъ, кабы его воля.

— Ну, да все равно, — говоритъ, — нехорошо съ вами будетъ. Этому будетъ веревка, — и на Слезингера указываетъ, — а этотъ понесетъ кандалы, — я то есть.

— Другіе прислушиваются поневолѣ, а я хожу изъ угла въ уголъ, не слушаю… Потомъ начались допросы, очныя ставки. Дверь конторы прямо противъ двери камеры. Оттуда громко выкликаютъ: такой-то, такой-то! Свидѣтелю, конечно, все слышно. — «Скажите, свидѣтель, это тотъ самый Пейсахъ Нейкинъ?» — «Такъ точно, ваше высокородіе». Мы говоримъ: Какое тутъ уличеніе. Это улажено напередъ. Не пойдемъ всѣ.

Потомъ стали насъ судить.

— Вспоминаешь, и жаль, и скрежещешь зубами, прибавилъ Нейкинъ, за что они такъ поступали съ нами? Ни за что, ни про что пришлось потерять столько. Даже на Замковой улицѣ мы хотѣли захватить громилу. Докторъ Хейфицъ указалъ на него приставу Тлустовичу, а тотъ закричалъ, что вы такіе-сякіе, сейчасъ уходите отсюда, я велю стрѣлять!

Вотъ какъ съ нами поступали…

— Отчего въ Гомелѣ такая вражда между русскими и евреями? — спросилъ я.

— Какая вражда! — поспѣшно возразилъ Нейкинъ. — У меня половина товарищей русскіе. Когда маленькій былъ, даже яблоки вмѣстѣ воровали. Былъ одинъ гимназистъ. Онъ мнѣ говоритъ: жидъ! Я ему говорю: хамъ! Дали другъ другу по оплеухѣ, теперь лучшіе друзья.

— А что вы будете дѣлать, если васъ оправдаютъ? — спросилъ я Нейкина.

— Теперь я солдатъ! — спокойно сказалъ Нейкинъ.

— Побойтесь Бога! — не утерпѣлъ я. — Какой вы солдатъ. Да вамъ и лѣта не вышли.

— У меня еврейскія метрики, — сказалъ Нейкинъ, — передѣланныя. Дѣдушка хотѣлъ выдѣлать льготу. Теперь назадъ нельзя сдѣлать.

— Я уже сданъ, — прибавилъ онъ, помолчавъ. — Предводитель дворянства говоритъ: «Умѣлъ громить русскихъ, сумѣешь и японцевъ бить, а потомъ будешь жить въ Москвѣ, сумѣешь лавочку открыть».

А воинскій начальникъ говоритъ: «Какой онъ маленькій». А докторъ отвѣтилъ: «Маленькій, да удаленькій. Маленькіе еще лучше дерутся. Вотъ посмотрите на японцевъ». Такъ прямо записали, чтобы въ дѣйствующую армію.

Бѣдный маленькій Пейсахъ Нейкинъ! Гдѣ онъ теперь? Вѣроятно, онъ уже ѣдетъ по сибирской дорогѣ въ холодной теплушкѣ отбирать у японцевъ Мукденъ.