Онъ былъ высокій, сутуловатый, съ узкими плечами и необыкновенно длинными, тонкими руками. На ходу онъ размахивалъ ими, какъ плохо подвѣшенными палками, потомъ вдругъ прижималъ къ бокамъ нервнымъ жестомъ, какъ будто боялся уронить ихъ на землю. Лицо у него тоже было узкое, съ длиннымъ носомъ, похожимъ на клювъ, и меланхолическимъ взглядомъ, какъ у больной птицы. Во всей фигурѣ его было что-то больное, недокормленное, пришибленное.

Ежедневно являясь въ судъ въ качествѣ подсудимаго, Дрынкинъ считалъ своей обязанностью облачаться въ парадный черный, или, вѣрнѣе говоря, бурый сюртукъ, сшитый съ большимъ запасомъ и висѣвшій на немъ, какъ на вѣшалкѣ. Мѣсто его на скамьѣ подсудимыхъ было слѣва, на задней лавкѣ, у самой стѣны. Впрочемъ, во время разбирательства онъ никогда не сидѣлъ на мѣстѣ и все время простаивалъ на ногахъ, длинный и неподвижный, какъ журавль или какъ огородное пугало.

По профессіи Эммануилъ Дрынкинъ былъ учителемъ еврейскаго языка, именно учителемъ, а не Меламедомъ. Меламедовъ въ Гомелѣ много и нѣкоторые изъ нихъ прошли предъ лицомъ Особаго Присутствія, какъ, напримѣръ, Бенскій, который объяснилъ о себѣ: — «Живу въ углу, имѣю уксусное заведеніе, а также немножко меламедъ». Но Дрынкинъ былъ единственнымъ въ своемъ родѣ.

Меламеды обучаютъ дѣтей на жаргонѣ по допотопному методу и не безъ посредства колотушекъ. Дрынкинъ преподавалъ еврейскій языкъ научнымъ образомъ и считался лучшимъ авторитетомъ по части самыхъ запутанныхъ оборотовъ и параллельныхъ согласованій. Нечего говорить, что Дрынкинъ былъ женатъ, и при томъ плодовитъ, не хуже кролика. Дѣти у него постоянно рождались, умирали и снова рождались. Балансъ его семьи колебался между семью и десятью душами.

Несмотря на унылый видъ Дрынкина, обвинительный актъ утверждалъ о его дѣятельномъ участіи въ противодѣйствій погрому. Сначала обвиненіе было даже формулировано какъ открытое нападеніе на войска, но постепенно оно смягчилось до простого «сопротивленія дѣйствіямъ войскъ». Оффиціальные свидѣтели обвиненія изъ унтеръ-офицеровъ и ефрейторовъ все еще утверждали, что Дрынкинъ руководилъ одной «еврейской шайкой» и бѣгалъ впереди толпы, возбужденно размахивая руками. Одинъ изъ унтеръ-офицеровъ даже видѣлъ въ рукѣ у Дрынкина камень.

Докторъ Быстроноговъ, тоже допрошенный по дѣлу Дрынкина въ качествѣ свидѣтеля, держался однако совсѣмъ другого мнѣнія. Когда предсѣдатель суда поставилъ прямой вопросъ: «Скажите, свидѣтель, считаете ли вы Дрынкина способнымъ оказать сопротивленіе?», — Быстроноговъ вмѣсто всякаго отвѣта неожиданно размѣялся. — «Чему вы смѣетесь, свидѣтель?» — спросилъ предсѣдатель съ шокированнымъ видомъ. — Да какъ же! — спокойно объяснилъ Быстроноговъ, — вы только посмотрите на него! Вѣдь онъ узкогрудый…

Длинная фигура Дрынкина возвышалась на заднемъ планѣ скамьи подсудимыхъ, какъ новый образъ побѣжденнаго Донъ-Кихота, какъ бѣдный испанскій дворянинъ Донъ-Квезада наканунѣ смерти.

Изъ застѣнчивости онъ стоялъ въ полъ-оборота, и его узкая грудь была скрыта, но сутуловатая спина была частью обращена къ публикѣ, и между плечами было небольшое характерное углубленіе, какъ будто вдавленное предвкушеніемъ ружейнаго приклада. При видѣ этой спины, дѣйствительно, становилось ясно, что ни о какомъ сопротивленіи со стороны Дрынкина не можетъ быть и рѣчи. На дѣлѣ «сопротивленіе» Дрынкина состояло въ томъ, что онъ вмѣстѣ съ вышеупомянутой толпой дѣятельно пользовался своими ногами въ то время, какъ предвкушеніе ружейнаго приклада переходило въ дѣйствительность.

Меланхолическій видъ Дрынкина заинтересовалъ меня, и нѣсколько разъ во время перерывовъ я пробовалъ вызвать его на разговоръ по поводу его участія въ оборонѣ и процессѣ. Дрынкинъ поддавался довольно туго. Онъ высказывался отрывками и, повидимому, самъ неясно разбирался въ своихъ чувствахъ и мысляхъ.

— Я захворалъ въ тюрьмѣ, — объяснилъ онъ, — а дома жена, какъ водится, рожала. Тогда отпустили меня на поруки. Самъ казенный раввинъ Маянцъ ходатайствовалъ…

— Я имѣлъ сына на площади, — разсказывалъ онъ потомъ, — то я пошелъ отозвать его домой. Я нашелъ его на площади въ третьемъ ряду, и я отослалъ его, сказалъ: — Ступай на свое мѣсто, будь при матери… Тогда онъ, конечно, послушался и ушелъ…

— А вы остались! — невольно докончилъ я.

Дрынкинъ кивнулъ головой. — Все-таки я еврей! — сказалъ онъ наконецъ.

— Даю уроки евреямъ. Если другихъ евреевъ убьютъ, куда я гожусь одинъ? Пускай и меня убьютъ въ одной кучѣ.

— Они говорятъ, — продолжалъ Дрынкинъ, — я руками махалъ. Развѣ я знаю. Можетъ, махалъ. Я всегда руками махаю.

Онъ прижалъ свои руки къ бокамъ тѣмъ же нервнымъ жестомъ, и мнѣ показалось, что это движеніе возникло у него уже послѣ погрома, подъ вліяніемъ обвинительнаго акта.

— А гдѣ вашъ сынъ? — спросилъ я.

— Ему пятнадцать лѣтъ нѣту! — возразилъ Дрынкинъ. — Его и въ актѣ не записали, что взять съ него? Пшукъ! Онъ передъ погромомъ только tfilen надѣлъ.

Tfilen или филактеріи это всѣмъ извѣстные маленькіе ящички съ заповѣдями Моисея внутри, которые надѣваются евреями во время молитвы на лобъ и правую руку. Еврейскій мальчикъ въ первый разъ надѣваетъ филактеріи тринадцати лѣтъ, и это означаетъ его совершеннолѣтіе въ дѣлѣ общенія съ Богомъ, вродѣ перваго причащенія у католиковъ.

Всего этого было какъ-то недостаточно для объясненія угнетеннаго вида старшаго Дрынкина. Нѣсколько новыхъ, отрывисто брошенныхъ поясненій отчасти приподняли для меня край завѣсы.

— Они говорили, — заявилъ Дрынкинъ, — и эти «они» были совсѣмъ другіе, прямо противоположные первому опредѣленію Дрынкина. — «Вы зачѣмъ пришли сюда, безъ оружія и безъ палокъ? — Мы деремся за васъ, а вы только галдите!..» — И еще они говорили: «Въ первый день, какъ былъ нашъ верхъ, такъ вы готовы были цѣловать насъ. Вы говорили: духъ Маккавея защитилъ насъ отъ гибели!.. А потомъ какъ побили насъ, такъ вы стали кричать: „Шибеники (висѣльники), гультяи, подвели насъ подъ разстрѣлъ!..“»

Увы, въ этихъ словахъ была горькая правда. Непосредственно послѣ погрома старшее поколѣніе гомельскаго еврейства упало духомъ. Сзади у него было двѣнадцать труповъ и двѣсти пятьдесятъ разрушенныхъ домовъ. Впереди слѣдствіе и процессъ съ ихъ своеобразной тенденціей взвалить вину на пострадавшихъ. Люди болѣе малодушные, какъ часто бывало въ недавніе дни, стали обвинять молодежь. Въ первое время даже пожертвованія поступали довольно туго. Убитые были похоронены всѣ вмѣстѣ на еврейскомъ кладбищѣ и безъ всякаго шума. Надъ ними былъ поставленъ общій памятникъ, но, когда возникло предположеніе почтить память погибшихъ членовъ самообороны особой надписью, устроители отвергли эту идею почти съ ужасомъ. Теперь первое впечатлѣніе сгладилось, и робость исчезла, но въ безхитростной душѣ еврейскаго учителя хранилось воспоминаніе объ этой внутренней смутѣ, болѣе болѣзненной, чѣмъ смута внѣшняя.

Я спросилъ Дрынкина, какого онъ мнѣнія о самооборонѣ.

— Развѣ я знаю, — замялся онъ, — я по ученой части, а не по военной.

— Они насъ били, а мы бѣгали изъ улицы въ улицу, — прибавилъ онъ, — вотъ вся самооборона.

Очевидно, въ его оцѣнкѣ минувшихъ событій личныя воспоминанія занимали господствующее мѣсто.

Мнѣ пришлось однако увидѣть Дрынкина въ другой обстановкѣ и услышать отъ него болѣе связныя рѣчи. Это было на одной изъ вечеринокъ гомельской интеллигенціи, какія собирались почти ежедневно и при участіи пріѣзжихъ адвокатовъ усердно занимались обсужденіемъ вопроса о будущемъ положеніи и задачахъ еврейства. Состязаніе открывалось послѣ ужина. Начинала обыкновенно, молодежь, демократы разнаго толка, потомъ выступали люди болѣе пожилые, сіонисты праваго и лѣваго лагеря, эклектики, независимые и дикіе. Тогда поднимался страшный шумъ и столпотвореніе языковъ.

Я встрѣтилъ Дрынкина на вечеринкѣ у доктора Быстроногова, того самаго, который защитилъ на судѣ его репутацію своимъ выразительнымъ смѣхомъ. Отъ ужина Дрынкинъ отказался и въ началѣ преній усѣлся въ углу, нахохлившись, какъ больной пѣтухъ. Рѣчи спорившихъ онъ слушалъ внимательно и по временамъ даже утвердительно кивалъ или отрицательно качалъ головой.

Первую рѣчь сказалъ Ананій Хайкель, докторъ философіи изъ Берна. У него было эффектное лицо, блѣдное съ черной бородой, поразительно напоминавшее портреты ассирійскихъ королей, какъ у французскаго романиста Саръ Пеладана. На болѣе выразительныхъ мѣстахъ глаза его вспыхивали, и онъ слегка поднимался съ мѣста и протягивалъ впередъ правую руку.

Рѣчь его, однако, не имѣла въ себѣ ничего ассирійскаго. Онъ говорилъ на тему о томъ, что нѣсть ни эллинъ, ни іудей, но только рабочій и нерабочій. Еврейскій рабочій братъ русскому, и польскому, и нѣмецкому, и врагъ еврейскому капиталисту. Угнетеніе національности блѣднѣетъ предъ угнетеніемъ труда капиталомъ. Рѣшеніе этого главнаго вопроса заключаетъ въ себѣ рѣшеніе всѣхъ остальныхъ. Въ заключеніе докторъ Хайкель предложилъ присутствующимъ отречься отъ своихъ сословныхъ предразсудковъ и встать на широкую точку зрѣнія четвертаго класса, которая вмѣстѣ съ тѣмъ составляетъ точку опоры всѣхъ трудящихся людей. Тогда національности поблѣднѣютъ, и возникнетъ одно братское свободное, трудящееся человѣчество.

Слушатели остались холодны, хотя многіе изъ нихъ исповѣдывали приблизительно тѣ же принципы. Рѣчь доктора Хайкеля была какъ Отче Нашъ. Все въ ней было такъ ясно, просто и общеизвѣстно. Тѣмъ не менѣе судебный процессъ, производившійся въ Гомелѣ, имѣлъ мало отношенія къ вопросу о трудѣ и капиталѣ. Довлѣетъ дневи злоба его. Предъ лицомъ всѣхъ гомельскихъ антисемитовъ и погромщиковъ трудно было бы утверждать, что національный вопросъ имѣетъ мало значенія. Помимо всего, среди присутствующихъ были доктора, аптекари, даже торговцы и банкиры. Они, конечно, не могли серьезно отказаться отъ своихъ классовыхъ предразсудковъ и стать на точку зрѣнія трудящагося человѣчества и доктора Хайкеля.

Различіе интересовъ не замедлило сказаться Докторъ Хайкель провозгласилъ трудовой принципъ главнымъ интересомъ человѣчества.

— Спасибо! — неожиданно отозвался съ другого конца комнаты молодой человѣкъ, коренастый и плотный, въ потертомъ пиджакѣ и въ большихъ голубыхъ очкахъ. — А позвольте спросить, какой мой интересъ?

— А вы кто? — спросилъ съ недоумѣніемъ ораторъ.

— Я — Песечкинъ, приказчикъ магазина готоваго платья.

— Вы, должно быть, трудитесь! — сказалъ осторожно Хайкель.

— Еще какъ! — подтвердилъ Песечкинъ. — Но только я вамъ скажу прямо, — прибавилъ онъ, — наше дѣло такое, аферистское. Надо постоянно говорить, уговаривать покупателей. Предметъ нашъ такой: напримѣръ, кто идетъ покупать готовое платье, хочетъ имѣть вещи дешевле; поневолѣ приходится уговаривать; онъ хочетъ имѣть за десять рублей хорошій костюмъ, а костюмъ по деньгамъ. Или приходитъ еще одинъ и хочетъ имѣть черный костюмъ, а чернаго нѣтъ, ну и работаешь, говоришь до тѣхъ поръ, чтобы онъ взялъ цвѣтной.

Послѣ теоретической рѣчи доктора Хайкеля этотъ неожиданный практическій разсказъ подѣйствовалъ какъ ушатъ холодной воды. Вдобавокъ голубые очки Песечкина блистали такъ загадочно, и, повидимому, подъ ихъ выпуклою защитой онъ почерпалъ рѣшимость для своей внезапной откровенности.

— Можетъ быть, вы могли бы заняться болѣе полезнымъ трудомъ, — не сдавался Хайкель.

— Покорно благодарю! — огрызнулся Песечкинъ. — Что вы прикажете мнѣ поденно работать, что ли!

— Или хотя бы своихъ дѣтей научить полезному труду, — предложилъ Хайкель уже безпомощнымъ тономъ.

— Какому труду? — возразилъ откровенный приказчикъ. — Ремеслу? Это чтобы они не ѣвши сидѣли? Я не хочу.

— Вы говорите: трудовой интересъ, — продолжалъ онъ тѣмъ же тономъ. — Я вамъ скажу, какой мой интересъ… Мой первый интересъ, это чтобы мнѣ было хорошо. Это мой личный интересъ. — Онъ загнулъ короткій указательный палецъ лѣвой руки. — Второй мой интересъ, чтобы всѣмъ приказчикамъ было хорошо. Это мой классовый интересъ. Мой третій интересъ, чтобы всѣмъ евреямъ было хорошо. Это мой національный интересъ. Мой четвертый интересъ, чтобы всѣмъ людямъ было хорошо. Это мой человѣческій интересъ. — Онъ загнулъ одинъ за другимъ четыре пальца.

— Цѣлыхъ четыре интереса.

— Позвольте! — вмѣшался докторъ Травкинъ. — Я хочу сказать объ интернаціональной точкѣ зрѣнія. — Онъ давно сторожилъ свою очередь, и его вступленіе въ споръ было не менѣе внезапно, чѣмъ появленіе Песечкина. Травкинъ тоже былъ докторъ философіи, но не Бернскаго, а Берлинскаго университета. У него было грубое лицо, все заросшее жесткимъ волосомъ, добрые каріе глаза и очень густыя брови, какъ будто двѣ полоски шерсти, наклеенныя на маскѣ. Онъ былъ старше Хайкеля лѣтами и около трехъ лѣтъ какъ вернулся изъ Берлина. За это время онъ даже успѣлъ отбыть обычную политическую повинность въ предѣлахъ дорогого отечества, и только недавно вернулся къ обыкновенному гражданскому бытію.

— Интернаціональная точка зрѣнія, — заговорилъ Травкинъ, — выгодна для господствующей народности, особенно въ такой большой странѣ, какъ Россія, но для мелкихъ народностей это смерть. Большимъ народностямъ хорошо говорить: отречемся отъ исключительности. На практикѣ онѣ не отрекаются ни отъ чего. Онѣ сохраняютъ свой языкъ, государство и обычаи. Для мелкихъ народностей, особенно для притѣсненныхъ, это — самоубійство. Международнаго человѣчества пока еще нѣтъ и когда будетъ — неизвѣстно. Есть русскіе, нѣмцы, англичане. Зачѣмъ же намъ не быть евреями? По-моему, нужно проводить трудовой принципъ въ своей народной средѣ собственными средствами и не отрываясь отъ почвы. Тогда въ ней будетъ настоящая сила. Если же евреи пойдутъ работать къ русскимъ, а русскіе къ евреямъ, тѣ и другіе потеряютъ. Народы же могутъ жить другъ подлѣ друга, какъ братья и какъ хорошіе сосѣди, но не отрекаться отъ самихъ себя…

Въ публикѣ поднялся шумъ. Эпизодъ съ приказчикомъ былъ забытъ безслѣдно. Жажда теоретическихъ построеній владѣла собраніемъ, и многіе готовы были въ свою очередь выступить на словесное состязаніе.

Третій докторъ, на этотъ разъ докторъ медицины Фрумсонъ, предупредилъ всѣхъ. Несмотря на свою медицину, онъ былъ казеннымъ раввиномъ сосѣдняго большого города. Назовемъ этотъ городъ хотя бы Шмырскомъ. Докторъ Фрумсонъ былъ маленькій рыжій человѣкъ, очень безпокойный и шумливый. Въ разговорѣ онъ такъ суетился и махалъ руками, что, только глядя на него, уже хотѣлось спорить. Въ качествѣ казеннаго раввина изъ образованныхъ, докторъ Фрумсонъ исповѣдывалъ сіонизмъ правой стороны. Онъ былъ даже областнымъ уполномоченнымъ сіонистовъ во всемъ краѣ и игралъ видную роль на Минскомъ конгрессѣ.

Въ Гомелѣ былъ въ это время пресловутый московскій адвокатъ Хрюковъ, который защищалъ нѣсколькихъ русскихъ подсудимыхъ съ «націоналистической» точки зрѣнія. Система его заключалась въ томъ, что каждому свидѣтелю изъ евреевъ онъ задавалъ три неизмѣнныхъ вопроса:

— Скажите, пожалуйста, свидѣтель, что вы знаете о Минскомъ конгрессѣ сіонистовъ? Собирались ли у васъ шекеля (взносъ сіонистовъ)? Обсуждались ли въ синагогахъ политическіе вопросы? — Одинъ молодой адвокатъ противной стороны даже держалъ пари, что собьетъ съ толку Хрюкова, и, дѣйствительно, успѣлъ предупредить его и задать свидѣтелю тѣ же сакраментальные вопросы. Хрюковъ пришелъ въ такую ярость, что не могъ выговорить ни слова и усѣлся на мѣсто, не отпарировавъ удара. Большинство адвокатовъ острили, что первый Хрюковскій вопросъ имѣетъ въ виду именно доктора Фрумсона.

Докторъ Фрумсонъ принималъ свое служеніе еще серьезнѣе, чѣмъ это выходило по допроснымъ пунктамъ Хрюкова. Въ самомъ началѣ вечера онъ отвелъ меня въ сторону и спросилъ безъ всякихъ обиняковъ, какъ мнѣ понравился его народъ. Видя мое смущеніе, онъ прямо объяснилъ, что считаетъ еврейство округа паствой, ввѣренной ему свыше.

Докторъ Фрумсонъ носилъ длинный сюртукъ и бѣлый галстухъ и, видимо, старался подражать протестантскимъ пасторамъ, но природная живость постоянно заводила его слишкомъ далеко. Его считали очень добрымъ человѣкомъ и называли самымъ дѣятельнымъ благотворителемъ Гомеля и Шмырска. Съ другой стороны совсѣмъ недавно, въ засѣданіи Шмырскаго попечительства о бѣдныхъ, онъ разодрался въ пухъ и прахъ съ другимъ членомъ, не менѣе добрымъ и дѣятельнымъ, и для того, чтобы разнять ихъ, пришлось позвать сторожей.

Докторъ Фрумсонъ ринулся въ битву, очертя голову.

— Національности, — кричалъ онъ голосомъ рѣзкимъ, какъ у какаду. — Онѣ есть, будутъ и должны быть. Вы говорите: Бебель, соціалъ-демократы… Я сказалъ себѣ, я поймаю вашего Бебеля. Я сталъ пересматривать его сочиненія, и я нашелъ, что онъ согласенъ заступиться за каждую пядь нѣмецкой территоріи. Значитъ, самъ Бебель, великій Бебель, націоналистъ… По Спенсеру развитіе идетъ отъ однороднаго къ разнородному. Въ антропологіи выходитъ то же самое. Напримѣръ, всѣ дикія племена живутъ одинаково, они живутъ грязно, не умываются и не имѣютъ никакого быта. Они просто дикари. Въ Европѣ изъ такихъ же дикарей вышли нѣмцы, французы, англичане.

Ссылка Шмырскаго раввина на выводы антропологіи была довольно рискованнаго свойства, ибо, какъ извѣстно, на дѣлѣ, антропологія очень далека отъ того, чтобы признать единообразіе дикихъ племенъ и разнообразіе культурныхъ народовъ. Впрочемъ, за два дня передъ этимъ мнѣ пришлось выслушать другую антропологическую ссылку, не менѣе ученую, но на этотъ разъ изъ устъ самого предсѣдателя особаго присутствія палаты, Ивана Андреевича Котляревскаго. — «Антропологія учитъ, — говорилъ г. Котляревскій, — что еврейскій типъ остался неизмѣннымъ за послѣднія четыре тысячи лѣтъ. Стало быть, ни о какой приспособляемости евреевъ къ окружающей ихъ средѣ не можетъ быть и рѣчи». — Антропологія утверждаетъ какъ разъ обратное, но дѣло, конечно, не въ этомъ. Г. Котляревскій просто искалъ аргументовъ для оправданія исключительныхъ законовъ противъ евреевъ. Такимъ образомъ Шмырскій раввинъ и кіевскій предсѣдатель палаты сошлись въ своихъ націоналистическихъ разсужденіяхъ на одномъ и томъ же научномъ методѣ.

— Итакъ, мы тоже націоналисты! — возглашалъ Фрумсонъ. — Но что же такое еврейская національность? Языкъ нашъ умеръ, территоріи у насъ нѣтъ. Еврейская національность есть религія, одна старая книга, одинъ еврейскій Богъ. Онъ сидитъ на золотомъ тронѣ, съ короной на головѣ. Земля есть подножіе его стопы.

Публика роптала. — Шмырскій казенный Богъ!.. — насмѣшливо сказалъ Брейгель, адвокатъ изъ Самары, который забросилъ всѣ волжскія дѣла и уже второй мѣсяцъ отдавалъ Гомельскому процессу весь свой трудъ и язвительное остроуміе.

— Какой же это сіонизмъ? — прибавилъ другой адвокатъ, Кержнеръ изъ Кіева, досадливо хмуря свои красивыя тонкія брови.

— Сіонизмъ ведетъ къ просвѣщенію, повышаетъ самосознаніе внутренней личности въ старшемъ поколѣніи еврейства.

— Постойте, — кипятился Фрумсонъ. — Я не противъ самосознанія. Мнѣ внѣшніе обряды не нужны. Я, быть можетъ, и самъ атеистъ. Но народъ вѣруетъ, понимаете. Онъ еще не созрѣлъ. Ему обряды нужны. Ему нужна писанная хартія, кусокъ пергамента съ освященными словами. Вотъ это.

Онъ протянулъ руку и коснулся мезузы, маленькой стеклянной трубочки, укрѣпленной на дверномъ косякѣ. Такія трубки заключаютъ въ себѣ кусочекъ пергамента съ изреченіемъ изъ библіи, Имъ приписывается свойство охранять жилище отъ несчастій и злыхъ духовъ.

— Это еврейскій Богъ, — торжественно провозгласилъ Фрумсонъ. — Это еврейская національность.

Дрынкинъ, въ началѣ сидѣвшій довольно смирно, во время рѣчи Фрумсона сталъ обнаруживать нетерпѣніе. При каждомъ забористомъ изреченіи онъ дергался на мѣстѣ, и даже мычалъ, потомъ принимался тереть себѣ щеку ладонью, какъ при сильной зубной боли. Послѣ заключительной выходки Шмырскаго раввина онъ поспѣшно вскочилъ съ мѣста и отчаянно замахалъ руками.

— Что такое еврейскій Богъ, — заговорилъ онъ торопливо, — это не кусокъ старой кожи, это не идолъ, снаружи позолоченный, а внутри пустой. Зачѣмъ ему корона, онъ не персидскій царь Ахашвейресъ! Еврейскій Богъ, это Богъ живой, онъ живетъ въ живыхъ сердцахъ, въ сердцахъ еврейскаго народа, которыхъ вы не знаете, господинъ Шмырскій раввинъ…

Лицо его пылало. Это былъ уже не добрый дворянинъ Донъ-Квезада, а подлинный Донъ-Кихотъ, наканунѣ подвиговъ, бодрый духомъ и воинствующій, Донъ-Кихотъ предъ нападеніемъ на вѣтряныя мельницы. Впрочемъ, самъ Дрынкинъ съ своими размахивающими руками тоже напоминалъ мельницу, неожиданно пущенную подъ вѣтеръ.

— Вы, сочинители обрядовъ, торговцы талмудомъ, творцы запрещеній, вы оградили законъ живого Бога частоколомъ своихъ сплетеній и онъ умеръ въ этой оградѣ, и лежалъ мертвымъ полторы тысячи лѣтъ. Вмѣстѣ съ нимъ замертво лежало еврейство, ибо простой еврейскій народъ былъ внѣ ограды, и то было ваше еврейство, раввины, торговцы, процентщики. Теперь просыпается сердце простого народа. Оно прозрачно, какъ хрусталь, оно дало еврейству пророка Амоса, Илію и Іеремію, и величайшаго изъ всѣхъ Іисуса Назарянина.

— Это чертъ знаетъ что! — сказалъ докторъ Фрумсонъ съ бѣшенствомъ въ голосѣ.

Послѣднее признаніе въ устахъ еврейскаго учителя, дѣйствительно, звучало нѣсколько рискованно, но Дрынкинъ не думалъ о приличіяхъ и условностяхъ.

— Вы гонители пророковъ, — продолжалъ онъ еще громче, — замѣстители левитовъ… Они питались жертвенными тельцами, а вы живете отъ коробочнаго сбора, казенные сторожа еврейской національности. Еврейская національность дала міру Бога, любовь и свободу. Вотъ что такое еврейская національность, а не ваша мертвая буква. Богъ ей далъ страданіе, борьбу и жажду идеала. Идеалъ ея — братство и любовь. Пока вы сочиняли свои трактаты о каплѣ молока, упавшей на кусокъ мяса, лучшіе люди уносили идеалъ къ «гоямъ», къ чужимъ, а братья ихъ оставались во тьмѣ. Спиноза, Гейне, Берне, Марксъ, Лассаль, вотъ настоящіе евреи. Вы сдѣлали ихъ абсентеистами, отняли ихъ у еврейства и подарили ихъ другому человѣчеству. Но нынѣ сердце простого народа проснулось въ еврействѣ, еврейскимъ пророкамъ не за чѣмъ уходить въ чужое гнѣздо. Они будутъ учить своихъ братьевъ, и въ своемъ народномъ домѣ они будутъ пророками. Тогда еврейская народность опять возродится къ жизни…

Дрынкинъ готовился продолжать въ томъ же родѣ, но публика желала болѣе опредѣленныхъ объясненій.

— Позвольте, — перебилъ Брейгель, выражая общее настроеніе, — все это очень красиво, но вы изложите намъ точнѣе вашу программу для будущности еврейства.

— Проповѣдь свободы для себя, проповѣдь свободы для міра, — отвѣчалъ Дрынкинъ безъ запинки. — Проповѣдь братства для себя, проповѣдь братства для міра.

— Постойте, — возражалъ Брейгель, — если отбросить писанный законъ, что же остается для цемента народности?

— Духъ останется, сила останется, — быстро возражалъ Дрынкинъ.

— Но какая форма для всего этого? — настаивалъ Брейгель. Даже пальцы его зашевелились въ воздухѣ, какъ будто стараясь уловить неуловимую сущность идеи Дрынкина.

— А я почемъ знаю? — возразилъ Дрынкинъ. — Пророки и тѣ не знали, а развѣ я пророкъ. Теперь вонъ еврейство пересыпается черезъ океанъ, какъ песокъ въ пустынѣ. Кто же можетъ говорить о новой формѣ. Но духъ еврейства проснулся. Богъ дастъ новую форму для новаго духа.

— Темно! — сказалъ скептически Брейгель, — безъ Сіона, безъ языка и безъ закона, какое можетъ быть еврейство!..

— Какъ хотите, — пожалъ плечами Дрынкинъ. — Если вы не понимаете.

— Это бунтъ противъ Бога! — запальчиво крикнулъ Фрумсонъ и даже топнулъ ногою.

— Я съ вами говорить не хочу, — огрызнулся Дрынкинъ. Впрочемъ, возбужденіе его, видимо, упало. Онъ вернулся въ свой уголъ и усѣлся на прежнее мѣсто.

Фрумсонъ въ свою очередь хотѣлъ завладѣть полемъ сраженія, но публика безцеремонно заставила его замолчать.

— Довольно, знаемъ! — кричали со всѣхъ сторонъ.

Еврейскій учитель Дрынкинъ сдѣлалъ невозможными дальнѣйшія поученія Шмырскаго раввина.

Въ концѣ концовъ Фрумсонъ отошелъ къ сторонѣ, но продолжалъ бросать на Дрынкина яростные взгляды. Лицо еврейскаго учителя было хмуро, какъ въ началѣ вечера, и мнѣ показалось, что я уловилъ на немъ выраженіе озабоченности. Нападки на обрядность не обѣщали умноженія учениковъ Дрынкина. Вокругъ стола возобновился споръ между демократами національными и интернаціональными, ибо эти два направленія были наиболѣе популярны въ публикѣ.

Было два часа пополуночи, и когда черезъ нѣкоторое время я снова посмотрѣлъ въ сторону Дрынкина, еврейскаго учителя уже не было на мѣстѣ. Онъ ушелъ такъ же незамѣтно, какъ и явился.