У него было сухое смуглое лицо и статная фигура, говорившая о недюжинной ловкости и силѣ. Ходилъ онъ неслышно, говорилъ очень тихо. Лицо его было постоянно омрачено, какъ будто онъ былъ боленъ или удрученъ недавнимъ горемъ.

Мнѣ указали его въ судѣ на второй день. — «Это Гайскій, бывшій воръ. За нимъ 16 судимостей. Но теперь онъ измѣнился, ушелъ съ головой въ идеи, учится ремеслу и питается сухимъ хлѣбомъ. Онъ сталъ фанатикомъ, какихъ мало даже въ раскаленномъ Гомелѣ».

Я, конечно, заинтересовался, но мнѣ не пришлось самому искать знакомства, ибо Гайскій пришелъ ко мнѣ на слѣдующій вечеръ и съ трогательной наивностью предложилъ разсказать свою жизнь. Я привожу его разсказъ почти дословно, только переставивъ нѣкоторыя части для большей связности.

— Мы ранѣе жили въ деревнѣ, отецъ мой хлѣбъ куповалъ. Потомъ онъ померъ, крестьяне смотрѣли на насъ, какъ на беззащитныхъ, окошки выбивали, или что. Мнѣ было семь лѣтъ, и меня водили въ хедеръ, а я хедеръ ненавидѣлъ, рвался къ мальчишкамъ. Помню, разъ мать повела меня, а я не хотѣлъ идти, вырвался. Мать заплакала, мнѣ жалко стало, и я заплакалъ, а все-таки убѣжалъ. Оттого не научился ничему. Потомъ мы переѣхали въ Екатеринославъ. Братъ имѣлъ мѣсто, у нѣмца, на мыловаренномъ заводѣ, а меня отдали въ столярство. Мои товарищи меня завлекли играть въ лото. Я сталъ проигрывать, дальше и дальше, гдѣ могъ, урывалъ и проигрывалъ. Разъ меня послали купить матеріалъ, дали рубль. Я этотъ рубль проигралъ. Потомъ думаю, какъ мнѣ избавиться отъ побоя. Я подумалъ: я уйду, и ушелъ къ товарищу. Онъ меня давно сманивалъ, говорилъ: я живу и ты около меня не пропадешь. Стали мы жить вмѣстѣ. Онъ кралъ мелкія кражи, гдѣ пару калошъ, или что. Мы жили весело. Потомъ я сталъ присматриваться и тоже сталъ красть такія мелочи, шапки, калоши, или что. Потомъ меня первый разъ поймали, двѣ шапки я забралъ. Взяли справки, посадили въ арестный домъ. Просидѣлъ я больше мѣсяца. Потомъ пришли справки, меня присудили на три недѣли тюрьмы. Это для меня было очень страшно, и я не хотѣлъ идти въ тюрьму. Потомъ я пришелъ въ тюрьму и увидѣлъ тамъ много своихъ знакомыхъ, съ которыми я сидѣлъ въ полиціи, и увидѣлъ, что хотя въ тюрьмѣ бываютъ притѣсненія, но жить можно.

Другой моментъ моей жизни я хочу вамъ разсказать, когда я вышелъ на волю. Тутъ мое сердце ожесточилось. Я уже сталъ смотрѣть на честныхъ людей съ презрѣніемъ. Потому меня били и дорогой и въ части. И мнѣ представлялось, что они на меня такъ смотрятъ, и думаютъ: ты воръ.

Тогда я сталъ имѣть связь съ ворами, познакомился съ языкомъ и со всѣми операціями и сталъ привыкать «марвихеромъ». Это между всѣми ворами наиболѣе деликатный элементъ, несмотря что другіе воры отталкиваютъ его и смотрятъ на него, какъ на легкую наживу.

Потомъ я попался, меня забирали сколько разъ, отдавали на призрѣніе роднымъ. Они меня удерживали и уговаривали, но я, конечно, слушалъ, потомъ я уходилъ и забывалъ, значитъ, я уже былъ подъ самымъ корнемъ.

Этотъ нѣмецъ, у котораго братъ служилъ на мыловаренномъ заводѣ, постоянно читалъ газеты и находилъ, что задержанъ Гайскій, то онъ спрашивалъ его, не братъ ли это вашъ, и братъ говорилъ, быть можетъ, это фамиліантъ (однофамилецъ), и онъ все придирался. Затѣмъ, братъ мой былъ зарученъ за невѣсту и долженъ былъ взять 200 рублей приданое, и ввиду моего поведенія это разошлось. Мать моя состарилась черезъ меня, постоянно огорчалась моимъ поведеніемъ и жизнью. Она меня любила больше, чѣмъ другихъ, и думала имѣть какую-нибудь поддержку отъ меня. Но, конечно, это не пришлось.

Потомъ, по выходѣ второго раза изъ тюрьмы, я уже подумалъ, что лучше мнѣ быть разъѣзднымъ воромъ, и я ѣздилъ отъ Екатеринослава на Синельниково и Харьковъ. Тотъ воръ, что живетъ на мѣстѣ, говорятъ: онъ находится въ шпанѣ, а разъѣздной уже отличается.

Иногда у меня бывали случаи такой жалости, или что. Разъ, напримѣръ, намъ удалось вытащить у одного еврея 65 рублей. Онъ умдлѣлъ (упалъ въ обморокъ), а потомъ хотѣлъ броситься подъ поѣздъ. Я думаю, что же изъ-за меня человѣкъ пропадетъ, пусть я лучше отдамъ ему деньги. Еще у меня было восемь рублей своихъ, такъ что могъ бы доѣхать до Екатеринослава. Другой товарищъ со мной былъ, хотя и не понялъ, но какъ онъ былъ моложе, то стало, какъ я сказалъ. Вотъ въ большой толпѣ, которая стояла кругомъ него, какъ онъ плакалъ, мы зашли сзади, и я сунулъ кошелекъ ему въ верхній карманъ пальто… Потомъ говорю ему, вы обыщитесь, быть можетъ, они гдѣ-нибудь при васъ. И какъ онъ сталъ обыскиваться, и нашелъ деньги, и заплакалъ и засмѣялся, все вмѣстѣ. И я увидѣлъ, что ему стало весело. Повели его въ комнату, пересчитали деньги и до новой станціи дали ему жандарма, потому онъ былъ внѣ себя. Тогда приходили мнѣ такія мысли въ голову, что я нечестный, и жизнь моя подлая, но я вдавался въ пьянство и въ карты и отгонялъ такія задумки. Такъ и всѣ воры вдаются въ карты и въ водку, чтобы забыть, что они воры, и чтобъ можно было такъ жить. Любовница у меня была, содержанка изъ выкупленныхъ проститутокъ. Потомъ я бросалъ одну и бралъ другую. Потомъ были здѣсь такіе, что живутъ на женскій счетъ, ихъ называютъ супниками, и они знали, что у воровъ много звѣрства, и они мнѣ говорили, что ты возьми себѣ дѣвушку на квартиру, у тебя будутъ папиросы, ты не будешь нуждаться въ другихъ потребностяхъ, она тебя будетъ кормить и обувать. Я имъ говорилъ, что чѣмъ заниматься такимъ низкимъ ремесломъ, то я лучше буду воровать, чѣмъ смотрѣть на женщину, какъ на лимонъ, высасывать ее; пить ея кровь я не согласенъ. Потому воры вообще смотрятъ на такой элементъ, какъ супниковъ, съ ненавистью. Доходитъ дѣло до дракъ и до убійства.

Даже теперь, былъ я разъ на «массовкѣ» въ лѣсу, здѣсь недалеко. Было человѣкъ 900, и я, видѣлъ человѣкъ девять супниковъ и сказалъ знакомымъ. «Зачѣмъ здѣсь эти люди? Мнѣ преставляется здѣсь святымъ идеаломъ. Я бы ихъ не пустилъ сюда, такихъ низкихъ». Они мнѣ сказали: «Это массовка. Мы не имѣемъ права воспрещать. Кто хочетъ, пусть идетъ и слушаетъ».

Съ теченіемъ времени я переѣхалъ въ Гомель и тутъ жилъ при томъ же дѣлѣ.

29-го августа я просто былъ на улицѣ такъ себѣ, изъ любопытства. Воры, знаете, совсѣмъ интернаціональники. Русскіе или евреи, имъ все равно. Конечно, карманники больше евреи, а грабители и убійцы — изъ русскихъ. Но во время погрома были евреи, которые хотѣли бы попользоваться отъ этого случая.

Попалъ я на тротуаръ, противъ дома Шнеера. Если загородятъ улицу, поневолѣ задержишься; загнали насъ во дворъ и не пускаютъ вонъ. Тутъ я и другой хотѣли по трубѣ перелѣзть черезъ барканъ (заборъ). Но хозяинъ поднялъ крикъ, не знаю, ци онъ боялся, что мы лишимъ свою жизнь, ци за себе боялся, но мы слѣзли внизъ. Когда насъ посадили въ тюрьму, и я сидѣлъ шесть мѣсяцевъ, и сначала я скрывалъ отъ другихъ. Потомъ пришла справка, одна судимость, и меня спросили, и я сказалъ: такъ себѣ! Потомъ я признался и сказалъ, что я воръ. Тутъ у меня были душевные перевороты, и я постоянно думалъ и даже не былъ нормальный, и говорилъ самъ себѣ, что я потерянный и я отчаянный и нѣтъ мнѣ выходу въ честную жизнь. Я постоянно обращался къ моимъ товарищамъ и говорилъ: За что я сижу? Зачѣмъ тамъ дрались, а я долженъ сидѣть. Развѣ честные люди за меня бы заступались? Они бы меня били, и всѣ эти люди тоже били бы меня… И я хотѣлъ вырваться вонъ изъ этой камеры и уйти въ другую. Были столкновенія и даже непріятности и были такіе, которые обижали меня и говорили, если не въ глаза, то за нѣсколько шаговъ. Потомъ, когда я пришелъ въ новыя мысли, то я хотѣлъ бы у нихъ у всѣхъ просить прощенія, но многихъ уже не было.

Потомъ уже стали унимать; если кто намекалъ на мое прошлое, то удерживали его и говорили о другомъ.

Тогда стали мнѣ говорить мои товарищи, особенно Цвайгеръ, приходилъ ко мнѣ по ночамъ и садился на мою койку и говорилъ: «Ты молодой человѣкъ, можешь для себя сдѣлать. Поймите то: ваша жизнь еще не прошла. Вы можете жить, ваша жизнь можетъ принести хорошее послѣдствіе». Кругомъ насъ былъ шумъ ужасный и вопросы, которые онъ ставилъ, я задумывался, но не могъ. Я постоянно былъ мрачный, постоянно скучный, но онъ меня понималъ. Я разъ осерчалъ на надзирателя и сталъ вообще серчать и вспоминать прежніе поступки, то онъ сѣлъ на мою койку и говорилъ такъ, что я заплакалъ. Потомъ онъ сказалъ: «Уже я думалъ, что пропалъ мой трудъ, но теперь вижу, что не пропадетъ тотъ трудъ, который я положилъ на тебя».

Послѣ того, какъ онъ на меня повліялъ, я написалъ письмо моимъ роднымъ, что я прошу вашего прощенія, и что я не понималъ самъ себя, и что я буду жить честно. Что я теперь сижу въ тюрьмѣ не за худое, за общее дѣло, за что можно сидѣть честнымъ людямъ. Потомъ, когда они не отвѣчали, я написалъ имъ второй разъ, что отчего вы не отвѣчаете. Если чужіе люди меня призрѣли, то вы, родные, должны тѣмъ больше поддержать. Они мнѣ отвѣчали, что ты намъ не писалъ четыре года, а на насъ сердишься, что мы тебѣ не отвѣчали четыре дня. Когда получилъ это письмо, то было очень тяжелое состояніе, мнѣ ужасно хотѣлось ихъ видѣть. Они мнѣ во снѣ мерещились, потому что днемъ постоянно о нихъ думалъ. Одно время даже думалъ о побѣгѣ, такъ трудно мнѣ было переживать эти моменты.

Передъ выходомъ изъ тюрьмы на меня было сомнѣніе.

Я говорилъ: — Хорошо, допустимъ, что я буду честнымъ. Что я буду дѣлать по выходѣ? — Но Цвайгеръ сказалъ: «Общество тебя не оставитъ. А если нѣтъ, то интеллигентные знакомые тебя не оставятъ».

Но я не вѣрилъ и сомнѣвался.

И когда я вышелъ изъ тюрьмы, было такое чувство, что я хотѣлъ просить прощенія у всего свѣта, только не зналъ, какъ.

Если бы было только какое наказаніе, я бы его съ удовольствіемъ принялъ.

Выходя изъ тюрьмы, то если честный человѣкъ подавалъ мнѣ руку, то я считалъ себя счастливымъ и постоянно старался имѣть знакомство съ ними. Товарищи мои старые по этому низкому ремеслу, то они завидовали моему знакомству съ интеллигентными людьми, а матеріальное мое положеніе, то они говорили: — «зачѣмъ ты такъ мучаешься?»

Общество оказало мнѣ поддержку, отдало меня учиться въ парикмахерскую, заплатило 60 рублей, а хозяина я выбралъ самъ. Я раньше ходилъ до него бриться, и онъ меня немного зналъ. Положимъ, что онъ скряга и извергъ и даже ѣсть не даетъ до воли, эксплуатируетъ, а раньше такъ онъ даже запрещалъ мнѣ имѣть знакомыхъ, дѣлалъ обыски въ моихъ вещахъ. И даже онъ содралъ съ общества, потому онъ смотрѣлъ, что держать меня въ домѣ, все равно, какъ звѣря. А я взялъ его съ того, что хоть онъ не совсѣмъ хорошій, но какъ онъ зналъ мое поведеніе раньше, то мнѣ было какъ-то пріятно. Теперь каждый день сидимъ въ судѣ, то работать я не могу, и я ему долженъ сталъ три мѣсяца за ѣду. И я сказалъ Цвайгеру, что я не могу жить на дурницу. Но нечѣмъ пока заплатить. Если же оправдаютъ и дадутъ мнѣ нѣсколько рублей изъ сбора, то я отдамъ ему долгъ.

Когда первый разъ я повстрѣчался съ воромъ, то я говорилъ съ нимъ и руку далъ ему. Потомъ встрѣтилъ меня одинъ знакомый и говоритъ: — «Вотъ вы опять. Я бы ему руки не подалъ!» — А я говорю: — «Нѣтъ. Если я столько лѣтъ жилъ въ этомъ ремеслѣ, то мой долгъ не отнимать своей руки». — Потомъ я хотѣлъ повліять на другого такого товарища и, подходя до его, сталъ ему говорить. — «Въ виду того, обсуди самъ себя, какъ на тебя свѣтъ смотритъ. Если ты живешь у честнаго человѣка, то онъ на тебя смотритъ только, какъ на доильную корову, потому иначе, если не изъ-за четвернаго „интереса“, то ты имъ совсѣмъ не нуженъ. Если они говорятъ, они пріятели тебѣ, то это ложь. И ты посмотри, что между ворами нѣтъ солидарности, они вдаются въ карты играть, тянутъ другъ отъ друга. Ты проигралъ, положимъ, рублей пятьдесятъ, идешь искать ихъ, вдаешься въ рискъ, въ огонь, тебя поймаютъ, сажаютъ въ тюрьму. Раздумай свою жизненную исторію, сколько лѣтъ сидѣлъ въ тюрьмѣ и сколько на волѣ. Если вору пятьдесятъ лѣтъ, то никогда не будетъ поровну, чтобъ 25 лѣтъ на волѣ и 25 въ тюрьмѣ. Въ тюрьмѣ всегда больше. То въ тюрьмѣ, то при полиціи, или по этапу, или сыскная полиція, — потому агентамъ тоже надо зарабатывать свое жалованье, они отыскиваютъ преступниковъ, приписываютъ имъ, хотя бы и неправда. А если ты рецидивистъ, скажутъ: профессіональный воръ, — какъ ты можешь оправдаться?»

Онъ мнѣ говорилъ: «Я не могу такъ страдать, какъ ты, такъ утвердиться». — Я ему говорилъ, что мнѣ мое каждое страданіе пріятно, потому что я знаю, что я страдаю для общества и для хорошаго дѣла. Потому общество имѣетъ себѣ членовъ не для того, чтобы они дѣлали для него подлости, а для хорошихъ дѣлъ. Онъ мнѣ говорилъ: — «Ай, что мнѣ нужно твое общество». Я ему говорилъ: — «Ты подумай, если человѣкъ сажаетъ дерево, то самъ, можетъ, и не будетъ пользоваться, особенно черезъ пятьдесятъ или шестьдесятъ лѣтъ, а все-таки сажаетъ. Если наши отцы насъ не учили, ну чтожъ, воспитуемъ хорошо нашихъ дѣтей, чтобы они на насъ не обижались». — Я ему говорилъ: — «Обдумай свою жизнь. Ты теперь рецидивистъ, если попадешь въ тюрьму, то попадешь не на три мѣсяца, а на два года, потомъ выйдешь и пойдешь искать счастья, и опять попадешь, найдешь несчастье. И такъ, можетъ, всю жизнь тебя будетъ мануть и замѣсто счастья давать несчастье». — Онъ говорилъ: — «Ай, что, все равно будутъ говорить, что я воръ». — А я говорю: — «Посмотри на мой примѣръ. Я тоже такой, а я хожу съ самыми чистыми и благородными людьми, и никто мнѣ не ставитъ, не напоминаетъ, что я былъ прежде, но для нихъ составляетъ значеніе, если къ нимъ человѣкъ пришелъ отъ такой жизни, даже не то воръ, а хотя бы разбойникъ. А если тебѣ кто когда и да напомнить твое дурное, то ты посмотри на него съ сожалѣніемъ, если не можешь разсудить человѣка».

Онъ говорилъ: «Смотри, какой ты блѣдный, какъ отощалъ, на человѣка не похожъ». — Я ему указывалъ, мои непріятности кажутся мнѣ за прелесть. Что я былъ прежде? Напивался пьяный, только у меня и было, а теперь я имѣю идеалъ, и жизнь для меня широка и интересантна. Я раньше думалъ, что я для свѣта ничего не составляю, но теперь эта жизнь для меня новая, и въ этой жизни есть истина.

Тотъ человѣкъ, что голоденъ и живетъ въ нуждѣ, мнѣ ближе того, что ѣздитъ въ каретѣ. Я лучше люблю человѣка страдающаго. Я не могу увѣряться, что въ моихъ страданіяхъ мнѣ будетъ хорошо, но мои страданія мнѣ кажутся больше прелесть, чѣмъ раньше отъ моихъ удовольствій.

Потомъ я прихожу къ моимъ знакомымъ, говорю, что онъ говорить, что не можетъ. Такъ они говорятъ: «Плюнь на него, не стоитъ съ нимъ возиться». — Я имъ говорю: — «На такого человѣка нельзя сразу повліять. Не онъ тебѣ долженъ набиваться, а ты ему долженъ набиваться. Мой собственный примѣръ, когда ко мнѣ приходили и говорили, то я тоже не сразу принялъ».

Теперь мы хотимъ сложиться, четыре товарища по два рубля, которые получаемъ отъ общества, на поддержку того вора и его жены, восемь рублей въ мѣсяцъ. Тѣ богатые, а я себѣ оставлю четвертакъ, а ему дамъ 1 р. 75 к. въ мѣсяцъ.

И по-моему таки худо, — объ интеллигенціи, конечно, я не имѣю права говорить, — но что нижніе классы смотрятъ такъ презрительно. Вотъ поймаютъ вора, всѣ бьютъ его, говорятъ: поймали, будешь помнить, — сажаютъ его въ тюрьму. Но это они ошибаются, — если воръ попадетъ въ тюрьму, то онъ не исправится… Чѣмъ строже тюрьма, тѣмъ онъ становится мрачнѣе, думаетъ, такое ремесло, необходимо сидѣть въ тюрьмѣ. И если строгая тюрьма, то онъ озлобляется во всей своей жизни. А лучше бы писать такія книги и уговорить добрымъ словомъ, чтобы читатели понимали, что такое бываютъ преступленія. Особенно скажу за малолѣтнихъ. Если бы меня не посадили въ тотъ арестный домъ, то я бы не узналъ всѣ порядки и мысли тюремныя, и, быть можетъ, моя жизнь пошла бы другимъ путемъ.

По выходѣ изъ тюрьмы я сталъ понемножку читать книжки. По-еврейски совсѣмъ не читаю, читаю только по-русски, пишу очень плохо, но книгъ уже прочелъ много. «Преступленіе и Наказаніе» Достоевскаго, очень хорошо. Нехлюдова и Маслову графа Толстого одну книжку. Прочиталъ еще господина Чехова. Очень меня заинтересовало, какъ это можно на бумагѣ такъ обрисовать людей, что хоть и не видишь ихъ, а они предъ тобой, какъ живые.

Потомъ меня приняли въ кружокъ, и я, конечно, сталъ очень способнымъ, и меня стали замѣчать и давать мнѣ порученія. А теперь я вмѣстѣ съ другими имѣю свое мѣсто.

Понятіе мое расширилось. Напримѣръ, насчетъ Торы, я призналъ вполнѣ, что Тора неполезна. И я сталъ думать, что мы хотимъ братства народовъ, какъ Франція и Германія и всѣ страны, и у рабочихъ у всѣхъ одинъ интересъ, и когда мы достанемъ его, то намъ тогда ничего уже не надо и не будемъ кровь проливать на войнахъ, на тюрьмахъ, на эшафотахъ. И что каждый человѣкъ долженъ жить своимъ трудомъ, своимъ средствомъ, своими мыслями.

Напримѣръ, война. Я иду на войну. Кого бить, я его раньше не зналъ и не видалъ, кого я бью; онъ такой же бѣднякъ, какъ и я. Напримѣръ, зачѣмъ весь пролетаріатъ долженъ проливать свою кровь для двухъ элементовъ, буржуазіи и бурократіи; буржуазіи, потому ей нужно рынки, бурократіи, потому ей нужно свое финансовое положеніе.

Истина для меня составляла, чтобы не занимать чужого труда, не жить чужимъ. И чтобы не было никакихъ преградъ для человѣка ни къ наукѣ, ни къ развитію. И теперь я сталъ твердъ, если бы нечѣмъ было жить, то я могу найти работу на двадцать копеекъ, не то кусокъ хлѣба выпросить у рабочаго и быть сытымъ.

Еще я нашелъ, что я, какъ еврейскій гражданинъ, не имѣю правъ, и съ меня тянутъ подати. Почему я долженъ быть всегда эксплуатируемымъ? Но еврейскіе пролетаріата должны себѣ сами заработать права, потому что на свѣтѣ нѣтъ никакой надѣи на другихъ, но каждый долженъ самъ заботиться о себѣ. А теперь раздражнили двѣ націи и ходятъ по тротуарамъ съ желѣзомъ въ рукавѣ.

Мнѣ особенно понравилось, когда я первый разъ пришелъ на собраніе и увидѣлъ, тамъ не разбираютъ различіе, одежу, богатство, интеллигенцію или пролетаріатъ, но всѣ вмѣстѣ и за-одно.

Что я увидалъ и что я услыхалъ? Въ одномъ маленькомъ низенькомъ домѣ, — какъ я обыкновенно гулялъ въ прежнее время съ картами, съ водкой, съ женщинами, — теперь полный народъ, прилично одѣтые и грязно одѣтые. На высокомъ мѣстѣ стоялъ молодой человѣкъ съ блѣднымъ лицомъ и говорилъ намъ, какъ-то сладко и тихо и горячо. Ахъ, что онъ говорилъ намъ! Я пришелъ домой, какъ пьяный, легъ спать, не могъ спать. Въ моей головѣ вертѣлись разныя мысли. Я качался съ боку на бокъ, строилъ мечты, будто смотрѣлъ впередъ на огромную площадь моей жизни, потомъ заснулъ, какъ твердый камень, утромъ проснулся спокойный и довольный. Съ того дня я взялъ себѣ клятву отказать все мое прошлое, всѣхъ низкихъ моихъ друзей и мои силы отдать на это новое дѣло.

………………………………………………………………………………………………………………………………

Неожиданно Гайскій признался мнѣ, что чувствуетъ влеченіе къ сочинительству. — «Есть у меня пѣсни разныя, — объяснилъ онъ, — арестанскія тоже. Конечно, я ихъ не сочинялъ ничего, но немножко все-таки реформировалъ».

Онъ продиктовалъ мнѣ одну за другою три или четыре пѣсни, и дѣйствительно, на нихъ лежалъ оттѣнокъ его страстной и склонной къ самобичеванію души. Одну изъ нихъ мнѣ тоже приходилось слышать, лѣтъ двадцать тому назадъ, въ одной южной тюрьмѣ, но передѣлка Гайскаго была тоньше и одухотвореннѣе.

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Разговоръ нашъ коснулся будущей жизненной карьеры Гайскаго.

— Теперь я все-таки учусь, — говорилъ онъ, — если простое «постричь, побрить», то я почти что умѣю, только завивать не научился, или напримѣръ дамскія прически устраивать. Но я научусь всему, стану настоящій мастеръ. Тогда, можетъ, заработаю нѣсколько рублей, поѣду къ роднымъ въ Екатеринославъ, открою свое заведеніе. Гдѣ я шатался по улицамъ, пусть видятъ, что я человѣкомъ сталъ.

— Женитесь? — вставилъ я.

— Нѣтъ! — возразилъ Гайскій. — Не такое теперь время, чтобъ о барышняхъ думать.

Но я думаю вотъ что. Есть въ Бѣлицѣ подъ Гомелемъ старый еврей, Шаме Кичъ, музыкантъ скрипачъ, ходитъ изъ дома въ домъ и въ скрипку играетъ. Онъ собираетъ въ свой домъ разныхъ, кто слѣпой или хромой, иди паршивый, или кому ночевать нѣту гдѣ, и они живутъ. — Когда есть чего, они ѣдятъ, а когда нечего; имъ Шаме въ скрипку играетъ. То я себѣ думаю, развѣ у людей бываетъ только тѣло больное, — съ душою бываетъ еще хуже. Низкія мысли, съ позволенія сказать, хуже паршей. Потому я хотѣлъ бы собирать, какъ Шаме, но только не большихъ, а дѣтей, такихъ, знаете, брошенныхъ, которыя по улицамъ бѣгаютъ и кражи крадутъ, которыхъ называютъ потерянныя, которыхъ никому не жалко. Потому что мнѣ ихъ жалко, я самъ такъ бѣгалъ. Конечно, я не смогу играть имъ на скрипку, какъ Шаме, но я буду говорить имъ слово, что надо на свѣтѣ жить такъ и такъ, для добраго, а не для злого. И буду выручать мальчиковъ изъ арестнаго дома и говорить имъ: — «Оставьте крадежъ. Не обижайте другихъ людей, чтобы и они васъ не обижали». — Какъ вы думаете, можно чего-нибудь достигнуть? — спросилъ Гайскій съ озабоченнымъ видомъ.

— Конечно, — можно, подтвердилъ я безъ особой увѣренности;.

Мнѣ внезапно показалось сомнительнымъ, что этотъ мрачный, рѣшительный, безпокойный человѣкъ пойдетъ въ своемъ дальнѣйшемъ развитіи по такому спокойному пути. Ибо наше время не благопріятно для идилій и скорѣе способно сдѣлать больными здоровыя души, чѣмъ оздоровить больныя. Въ мѣстечкѣ Бѣлицѣ, во время погрома, недужнымъ паціентамъ стараго уличнаго музыканта пришлось искать спасенія въ бѣгствѣ. Мнѣ было легче представить себѣ подвижную фигуру Гайскаго впереди какого-нибудь ночного патруля, чѣмъ во главѣ убѣжища для безпріютныхъ уличныхъ дѣтей.