— Лѣвѣе, а то упадете!

Мы шли по узкому деревянному тротуару. Мѣстами онъ состоялъ не больше какъ изъ двухъ досокъ, и мы могли двигаться впередъ только гуськомъ. Кругомъ насъ была кромѣшная тьма и невылазная грязь. Кажется, стоило оступиться, чтобы увязнуть по колѣно, безъ всякой надежды выбраться обратно.

Въ эту минуту я сталъ понимать, почему тротуарный статутъ, вопросъ о томъ, кто кому долженъ уступать дорогу на тротуарѣ, играетъ такую важную роль въ общественной и національной жизни Гомеля.

Ибо, какъ это ни странно, главное обвиненіе, которое выдвинуто предварительнымъ слѣдствіемъ по гомельскому процессу противъ евреевъ, состоитъ въ томъ, что еврейская молодежь не уступаетъ дороги на тротуарѣ, horribile dictu, даже господамъ офицерамъ. Чины военнаго и полицейскаго вѣдомствъ дали въ этомъ смыслѣ десятки показаній, которыя тянутся однообразнымъ рядомъ на страницахъ десяти томовъ предварительнаго слѣдствія, «ибо, — какъ показалъ капитанъ Цельсовъ, — о вѣжливости гомельскихъ евреевъ и говорить не стоитъ. Очень и очень рѣдкіе изъ нихъ выказываютъ предупредительность въ шапочныхъ поклонахъ, а при встрѣчѣ на тротуарахъ почти никогда не даютъ дороги; даже мальчишки, грязныя женщины съ корзинами и съ мѣшками, наполненными щепами и углемъ, не сходятъ съ тротуара и не даютъ дороги».

Военныя дамы не отстаютъ отъ кавалеровъ. Такъ, вдова полковника Юліанія Антоновна Емельянова свидѣтельствуетъ также: — «На улицѣ вечеромъ нельзя пройти по тротуару, чтобы евреи не затолкали, какъ, напримѣръ, каждую субботу вечеромъ я хожу въ церковь. Евреи ходятъ по тротуарамъ всегда по нѣскольку человѣкъ, взявшись за руки, и никогда русской дамѣ дороги не уступятъ».

Человѣчество удивительно однообразно въ выборѣ своихъ уличныхъ предразсудковъ и огульныхъ лозунговъ.

Тотъ же самый тротуарный вопросъ всплывалъ въ средніе вѣка въ Германіи, когда евреи не имѣли права ступать на тротуаръ и могли ходить только по срединѣ улицы, «рядомъ съ вьючными животными и псами».

И въ настоящее время тротуарный кодексъ касается не исключительно однихъ евреевъ. Это тотъ самый неписанный статутъ, который не пускаетъ на петергофское гулянье женщинъ въ платочкѣ, который сгоняетъ съ панели мужика съ пилой или мѣшкомъ на плечахъ и заставляетъ ломового извозчика объѣзжать окольными путями людныя мѣста столицъ.

Тѣмъ не менѣе первое время я постоянно недоумѣвалъ, почему тротуарный вопросъ принялъ въ Гомелѣ такой острый характеръ, пока одинъ изъ гомельскихъ городовыхъ не освѣтилъ мнѣ его совсѣмъ съ новой стороны.

— Бываютъ даже изъ евреевъ хорошіе господа, — объяснилъ онъ мнѣ, — докторъ или хоть студентъ, съ деньгами, въ ясныхъ пуговицахъ, тѣхъ можно уважать. А то Ицка-сапожникъ, гадина, нищій, мальчишка, идетъ и головы не гнетъ.

Я ему говорю. — «Пошелъ прочь, демократская харя!»

А онъ уперся, дерзитъ: — «А я развѣ не человѣкъ?»

Однако, въ эту темную ночь Ицка-сапожникъ идетъ какъ разъ сзади меня, и онъ имѣетъ о тротуарномъ вопросѣ свое особое и очень опредѣленное мнѣніе. — «Если Ицка еврей, — говорятъ: „сходи съ тротуара“, — объясняетъ онъ, — а почему такъ? Ицка тоже не хочетъ лѣзть въ грязь. Даже отецъ мой говоритъ: „Если два пьяныхъ идутъ, сгинай спину. Если ты еврей, хоронись, чтобъ въ шею не заѣхали“. А по-моему нѣтъ. Если ты демократъ, долженъ идти прямо. Заѣдутъ, такъ заѣдутъ. Значитъ, твой фартъ».

— Половина тротуара мнѣ, а половина ему, — резонерствуетъ Ицка. — Конечно, офицеровъ мы сами боимся. Но если я иду, и навстрѣчу мнѣ идетъ одинъ русскій хлопецъ. А кругомъ, понятно, грязь, и я вижу, онъ наставляетъ плечо, чтобъ столкнуть меня въ сторону. Такъ само и я наставляю плечо. Чья сила возьметъ, тотъ и правъ. Третьяго дня Сендеръ Рѣзвый шелъ также по тротуару. Навстрѣчу ему трое запасныхъ. Здоровые такіе, а Сендеръ малюхный. Чуть сошлись: — «Жиды, — кричитъ одинъ. — Отъ жидовъ проходу нѣтъ». — Того гляди, въ ухо дастъ. Вотъ Сендеръ остановился и только поглядѣлъ да сказалъ: — «Молчи, говоритъ, свинюкъ, помни, что здѣсь Гомель». Такъ другой того сейчасъ за рукавъ: — «Ну его, говоритъ, къ черту! Оставь, не связывайся»…

Цвайгеръ, идущій впереди, оборачивается со смѣхомъ.

— А на второе сентября, знаете, какъ было по тротуарамъ. Если встрѣтятся, напримѣръ, русскій и еврей, одинъ въ грязь сойдетъ, а другой къ стѣнѣ прижмется. Только засматриваютъ другъ другу подъ рукавъ, нѣтъ ли тамъ кистеня или подоска желѣзнаго. А тротуаръ пустой…

Подосками, т. е. желѣзными брусками, поддерживающими телѣжныя оси, евреи и русскіе дѣйствовали во время погрома.

Дорога изъ ложбины выходитъ на холмъ. Здѣсь нѣтъ ни грязи, ни тротуаровъ. Мы выходимъ на средину улицы и идемъ всѣ трое рядомъ. Здѣсь почему-то даже свѣтлѣе, и, присматриваясь, я могу разглядѣть лицо Цвайгера, нервное, съ возбужденнымъ взглядомъ, чуть опушенное мягкой темной бородкой.

— Вы чѣмъ собственно занимаетесь, Цвайгеръ? — Вопросъ приходитъ мнѣ въ голову довольно неожиданно, но въ демократской средѣ довольно трудно отличать интеллигентныхъ рабочихъ отъ интеллигентовъ собственно. Всѣ они молоды, очень бѣдно одѣты и говорятъ одинаковымъ языкомъ на одинаковыя темы. Многіе вдобавокъ нѣсколько разъ переходили отъ станка къ школьному учебнику и наоборотъ, ибо общая нищета какъ-то даетъ возможность наиболѣе упорнымъ проводить надъ книгами годъ или два, безъ куска хлѣба и постояннаго пріюта.

— Я экстерничаю, — объясняетъ Цвайгеръ. — Теперь прицѣлился на шестиклассный.

Процентныя правила о пріемѣ въ учебныя заведенія создали среди молодого еврейства цѣлое сословіе экстерновъ или экстерничающихъ. Это подростки или молодые люди, которые готовятся къ экзамену на извѣстный аттестатъ, сначала за четыре класса, потомъ за шесть, иногда даже за полный гимназическій курсъ. Чтобы имѣть возможность существовать, они разселяются по самымъ захолустнымъ мѣстечкамъ и занимаются грошовыми уроками по два или три рубля въ мѣсяцъ. Большая часть ихъ не достигаетъ никакого экзамена и, поучившись два-три года, возвращается назадъ въ ремесленные или приказчичьи ряды. Болѣе настойчивые изъ году въ годъ мѣняютъ цѣль своихъ мечтаній, мысленно иногда доходятъ до аттестата зрѣлости, не переступивъ въ тоже время ни разу даже порога гимназіи. Другіе идутъ на испытаніе и послѣдовательно «рѣжутся» за четыре класса, за шесть, за восемь. Самые счастливые добиваются таки какого-нибудь аттестата и разбредаются по фельдшерскимъ и зубоврачебнымъ курсамъ, поступаютъ въ аптекарскіе ученики, иногда въ вольнонаемные писцы. Иные въ концѣ концовъ уѣзжаютъ учиться и голодать въ Бернъ, Гейдельбергъ или Женеву.

Главное значеніе экстерновъ лежитъ однако не въ ихъ дипломахъ, а въ стремленіи къ образованію, которое они разносятъ, какъ особый ферментъ, по самымъ захолустнымъ угламъ Западнаго края. Это стремленіе живетъ въ нихъ, какъ своеобразный микробъ, и они заражаютъ имъ не только другъ друга, но также учениковъ, съ которыхъ они собираютъ убогіе рубли на пропитаніе, и даже старшее поколѣніе, вплоть до своихъ собственныхъ отцовъ.

Мы дошли до конца города и вышли на Вѣтренную площадь.

Съ одной стороны отъ насъ тянутся безконечные заборы, съ другой черныя открытыя поля. Вокругъ такая тишина, что мнѣ начинаетъ казаться, будто мы отошли на тысячу верстъ отъ всего этого безпокойнаго муравейника съ его тротуарами, племенной враждой и тому подобными трудно разрѣшимыми вопросами.

— Вотъ на этомъ углу Каганскій упалъ, — говоритъ вдругъ Цвайгеръ. — Упалъ, какъ камень, даже рукой не дернулъ.

— Господи, — прибавляетъ онъ съ содроганіемъ, — что это было, когда залпъ дали. Никто настояще не ожидалъ… Вдругъ, трахъ, трахъ! Шесть человѣкъ упало. Тамъ кровь, тутъ раненый кричитъ. Не дай Богъ видѣть другой разъ. Самому умереть слаще было бы.

— Каганскій былъ у отца одинъ сынъ, — разсказываетъ Цвайгеръ, — упаковщики они, занимались отправкой клади. Такой тихій, бѣленькій мальчикъ. Какъ знать было, кого пуля выберетъ. — А только онъ, кажется, зналъ, — прибавляетъ Цвайгеръ, подумавъ. — Вечеромъ въ воскресенье мы на перекресткѣ встрѣтились въ двухъ разныхъ патруляхъ. — «Шимонъ, говоритъ, мнѣ чуется, завтра сыграютъ мою игру».

— Старикъ говоритъ, — продолжалъ Цвайгеръ, — «я не стану плакать. Мой сынъ Залманъ умеръ за весь народъ».

— Бываютъ и у насъ въ Гомелѣ маленькіе геройчики, — прибавилъ Цвайгеръ послѣ минутнаго размышленія.

Я видѣлъ стараго Каганскаго въ судѣ, когда онъ давалъ показанія, какъ свидѣтель. Онъ разсказывалъ отрывистымъ дѣловымъ тономъ, какъ его сынъ Залманъ въ послѣдній разъ зашелъ домой. Но каждый разъ, когда онъ доходилъ до этого имени, онъ останавливался и какъ будто дѣлалъ усиліе проглотить что-то застрявшее въ его горлѣ. Всѣ плакали, публика, корреспонденты, подсудимые, и даже прокуроръ Рыжовъ воздержался отъ своихъ обычныхъ «наводящихъ» вопросовъ.

Мы вошли въ какую-то калитку, пробрались черезъ пустынный дворъ, заросшій сухимъ бурьяномъ, и, споткнувшись нѣсколько разъ о невидимыя коварныя ступени, устроенныя не только на крыльцѣ, но даже внутри, на срединѣ сѣней и предъ комнатнымъ порогомъ, проникли наконецъ въ жилище Цвайгера.

Здѣсь было больше десятка юношей того же однообразнаго «демократскаго» типа. Всѣ были малорослы, безбороды, очень бѣдно одѣты, но съ какимъ-то особенно независимымъ взглядомъ; это были маленькіе гомельскіе геройчики, по выраженію Цвайгера.

Глубина комнаты была занята огромной деревянной кроватью, загроможденной чуть не до потолка перинами и подушками. Погромъ, очевидно, не коснулся этого дома, ибо весь этотъ пухъ еще хранился въ своихъ вмѣстилищахъ.

Передъ столомъ на деревянной скамьѣ сидѣлъ старый еврей очень патріархальнаго вида, въ обычномъ люстриновомъ кафтанѣ и съ длинной сѣдой бородой до половины груди. Не было только пейсовъ и традиціонной ермолки.

Глава семьи Цвайгеровъ, бывшій гомельскій купецъ, зажиточный и правовѣрный, а нынѣ скромный служащій въ чужой конторѣ, усвоилъ себѣ, въ концѣ концовъ, благодаря различнымъ событіямъ своей жизни, очень вольный и непочтительный образъ мыслей. Это былъ для меня совершенно новый типъ. По-русски онъ говорилъ скверно, съ характерными ошибками и даже ужимками.

Но своимъ ломанымъ языкомъ онъ высказывалъ такія вещи, какія мнѣ никогда не приходилось слышать изъ подобныхъ устъ и въ подобной обстановкѣ.

— Кругомъ меня молодежь, — объяснилъ старикъ въ видѣ предисловія. — У насъ кровь остыгла, а они думаютъ идти въ свою путь и насъ старыхъ за собой тягнутъ.

— Измѣнились времена, — разсказывалъ старикъ, — синагоги выродились, пейсики исчезли, ешиботники засохли. Знаете, парни изъ школы, которые учатся закону, чтобы, если Богъ дастъ, то стать на духовнаго раввина. Прежде у насъ въ Гомелѣ было три ешибота, въ каждомъ было учениковъ тридцать. Ученики обѣдали по людямъ, «дни кушали», а если дня не хватитъ, то онъ гуляетъ такъ. А теперь остался одинъ ешиботъ, и то пріѣзжіе изъ деревень или маленькихъ мѣстечекъ.

— Да и тѣ ешиботники фальшивые, — продолжалъ старикъ, — ей Богу! Они только изъ-за «дней», а на дѣлѣ они тоже ищутъ безплатныхъ учителей, пробиваются на дешевые уроки. Вотъ ешиботникъ, спросите его! — Онъ указалъ рукой на небольшого парня въ ватной курткѣ и странныхъ парусиновыхъ штанахъ, совсѣмъ непригодныхъ для ношенія зимою. — У нихъ, знаете, въ школѣ такъ: сверху «трактатъ» раскрытъ, а снизу, подъ трактатомъ, «Очерки культуры» Милюкова.

Парень въ ватной курткѣ разсмѣялся. — У насъ не то что «дни», — подтвердилъ онъ, — а даже свиное сало ѣдятъ ученики, а шамесъ (служка синагоги) въ орен-койдешъ «литературу» находитъ.

— А синагоги? — продолжалъ старый Цвайгеръ. — Недаромъ я слыхалъ на судѣ, повѣренный Шмаковъ все спрашиваетъ: «А, скажите, свидѣтель, бываютъ въ синагогахъ политическія сходки?» Объ сходкахъ не знаю, а булочники русскіе, подмастерья, правда, собирались разъ въ синагогѣ.

— Со всѣми бываетъ перемѣнъ, — объяснилъ старикъ, — въ моей жизни много періодовъ. Раньше были запреты, культуры мало было, говорили: Кто бороду броетъ, — апекойросъ (эпикуреецъ), отступникъ. Такой сепаратисмусъ былъ. Мы жили на маленькомъ мѣстечкѣ, все одно, какъ утки на горѣ. Подъ горой озеро, солнце заходитъ, утки съ горы слушаются, ополаскиваются, а потомъ въ гнѣздо. Эта гора имъ цѣлый свѣтъ. Потомъ пріѣхалъ въ Гомель; тутъ, вижу, посвѣжѣе, не ополаскиваются, суетятся, есть нетерпѣнія между людьми. Напримѣръ, прежде, какая тяжесть идетъ на меня, то я перетерплю, съѣзжу къ Святому Ребе[14], онъ скажетъ: терпи. А теперь душа не хочетъ терпѣть. Прошлой недѣлей я поѣхалъ въ Шадринку, вдругъ слышу крикъ, новобранцы толкаютъ старика. Я пошелъ, сталъ ихъ просить, такъ они на меня тоже напали, дали мнѣ разъ въ грудь. Всежъ-таки я пошелъ. Отчего ховаться, — дадутъ, такъ дадутъ.

Я уже слышалъ эту формулу отъ Ицки сапожника. Она не представлялась мнѣ особенно активной, но для рядового еврейства, которое привыкло повсюду убѣгать отъ опасности, въ этой готовности подставить грудь подъ ударъ, очевидно, заключался крупный прогрессъ.

— Конечно, бываютъ такіе, — продолжалъ старикъ, — говорятъ, кто ихъ проситъ заступаться? Есть такіе люди, пусть давятъ его, онъ говоритъ:. «Не трогай меня. Я полежу, онъ меня потопчетъ, потомъ я самъ вылѣзу».

Но есть такіе, которые дѣлаютъ иначе. Въ Жаровцѣ было на Покровскій ярмарокъ, стали «гои» грабовать лавки. Приставъ обернулся, говоритъ: чего вы не берете мѣры?. — то евреи тоже обернулись и стали брать мѣры, прогнали всю шайку, а пятнадцать человѣкъ заперли въ холодну и продержали день и ночь не ѣвши. Еще я скажу, бываютъ дураки, просто сказать, старые жиды, напримѣръ, купецъ Равинкинъ. «Хорошо, — говоритъ, — если мой сынъ попадется, рубите ему голову, мнѣ будетъ пріятно». Каждый думаетъ самъ съ собою про чужого сына, не про своего. А господинъ Кубейниковъ такъ тому и радъ. Было разъ ночное время, я сплю… Вдругъ стукъ, торохтокъ. Я пошелъ, открылъ двери, извините, прямо въ порткахъ. — «Гдѣ вашъ сынъ старшій?» — На что вамъ онъ? — «Камень ему на шею, да въ рѣку!» Я такъ испугался, стали зубы колотить. — Тутъ началъ онъ книги пересматривать, понимаетъ, какъ свинья въ апельсинахъ, нѣмецкія, да разныя. Заснулъ, вѣрите. Сидитъ и хропетъ надъ ней. Я посмотрѣлъ на него, поставилъ самоваръ. — «Будете чай пить?» — Буду! «А вы, говоритъ, будете строго отвѣчать… Мы обрѣжемъ вамъ крылышки!» — Таки и я невытерпѣлъ. — «Какъ бы вамъ не обрѣзали, говорю. Вонъ уже во всѣхъ газетахъ критикуютъ, что вы ребенковъ въ пеленкахъ и стариковъ въ сѣдинахъ — всѣхъ забираете».

Такъ онъ даже глаза вылупилъ. — Гдѣ, говоритъ, вы читали? — Я, говорю, въ «Руси» читалъ, давно пишутъ. — Тогда онъ вправду утишѣлъ.

— Горько! — закончилъ старикъ. — Молосно (уныло) день переживать. Солодкаго весь вѣкъ не видѣли. Теперь больше терпѣть нельзя, терпѣнья нѣту. Если червяку наступить на хвостъ, и онъ поднимется, если собаку загнать на глухой дворъ, и она огрызнется. У мыши есть гнѣвъ и у воробья сердце. Самаго слабаго не обидь безнаказанно.