Мы спустились по скользкому откосу, рискуя свалиться внизъ въ широкую черную канаву, потомъ перешли по жердочкѣ черезъ большую грязную лужу, обогнули какой-то домъ и остановились въ недоумѣніи. Мнѣ казалось, что дальше идти невозможно. Во Рву не было ни улицъ, ни дворовъ, только безпорядочная куча полуразрушенныхъ жилищъ, и всѣ проходы между ними были залиты сплошнымъ потокомъ темно-сѣрой грязи, густой какъ медъ, и вымѣшенной, какъ лучшее тѣсто для блиновъ.

Кое-гдѣ торчали обломки досокъ и гряды камней, брошенные скорѣе въ видѣ путеводныхъ знаковъ, чѣмъ въ качествѣ опоры ногамъ пѣшехода.

Мы остановились возлѣ перваго дома и стали безпомощно озираться по сторонамъ. На противоположной сторонѣ собралась кучка народа и поощряла насъ возгласами и указаніями.

— Сверните вправо! — кричали оттуда, — тамъ мельче. А возлѣ Веркиной хаты есть переходъ, только его не видно подъ грязью…

Самый молодой изъ насъ, маляръ Шмуликъ, отважно зашагалъ впередъ, хлюпая своими большими сапогами. Мы, какъ могли, послѣдовали сзади въ своихъ городскихъ калошахъ, задки которыхъ постоянно застревали въ грязи и снимались съ каблуковъ. Навстрѣчу намъ съ противоположной стороны шелъ бородатый человѣкъ безъ шапки, въ рваномъ армякѣ, подпоясанномъ веревкой. — «Вотъ тутъ перейдите! — указалъ онъ намъ невидимую стезю среди грязнаго моря. — Туточки хорошо… Ахъ что тутъ весною діется, — прибавилъ онъ, — хоть въ лодкахъ плавай»…

Я продолжалъ съ удивленіемъ разсматривать переходы Рва. Это былъ оврагъ, глубокій и извилистый, быть можетъ, бывшее русло ручья.

И нельзя было понять, какимъ образомъ людямъ пришла въ голову идея поселиться въ этой ямѣ. Сотни домовъ и избушекъ безпорядочно лѣпились у стѣнъ оврага, какъ лисьи или кротовыя норы. Почти въ каждой норѣ гнѣздилось по двѣ и даже по три семьи. Нигдѣ не было ни двора, ни забора. Изверженія и отбросы валялись по задворкамъ и даже прямо у входа въ домъ. Во Рву не было ни одной собаки, ни лошади, ни курицы, никакой мелкой или крупной твари.

Только грязные ребятишки выглядывали мѣстами изъ-за угловъ.

— Зачѣмъ намъ собаки, — объяснилъ мнѣ резонно Шмуликъ, — когда нѣтъ дворовъ? Да и стеречь во Рву нечего.

— А какъ вы возите сюда провизію? — невольно спросилъ я.

Никакое колесо не могло проѣхать по этимъ грязнымъ и узкимъ закоулкамъ.

— У насъ въ Рою? — въ свою очередь спросилъ человѣкъ въ азямѣ. Онъ говорилъ по-бѣлоруссски Рой, а не Ровъ.

— У насъ въ Рою, — повторилъ онъ на-распѣвъ, — вьюкомъ.

— На лошадяхъ? — спросилъ я съ удивленіемъ.

Мнѣ представился караванъ вьючныхъ лошадей, перевозящихъ припасы по улицамъ среднеевропейскаго города, какъ будто въ центрѣ пустыни Гоби.

— Нѣ, на спинѣ!.. — возразилъ намъ новый спутникъ. — Если вгодно вашей милости, я носильщикъ! — прибавилъ онъ, какъ-то особенно сгибая свою широкую, сутуловатую спину. — Я сегодня съ утра только пять копеекъ заработалъ, — прибавилъ онъ такимъ тономъ, что я невольно полѣзъ въ карманъ, чтобы достать оттуда другой пятакъ въ подмогу этому ничтожному заработку.

— Не надо! — сказалъ Шмиль безцеремонно. — У насъ въ Рою не подаютъ на улицахъ.

— Нехай буде такъ, — согласился и носильщикъ.

— А кого вы ищете? — спросилъ онъ съ холоднымъ любопытствомъ.

— Такъ, ходимъ по Рву, — неопредѣленно сказалъ докторъ Гракъ, истинный руководитель нашего маленькаго похода.

— Вы глазной докторъ, — сказалъ носильщикъ. — Я васъ знаю. Зайдите до моей хаты, тутъ близенько…

Жилище носильщика не имѣло ни сѣней, ни какой бы то ни было пристройки. Оно состояло изъ одной необычайно грязной комнаты съ облупленной печью въ углу и старымъ деревяннымъ шкафомъ вмѣсто всякой мебели. Дверцы у шкафа были вырваны, и онъ былъ набить какими-то грязными лохмотьями, представлявшими постель. Другая куча лохмотьевъ была свалена прямо въ углу. Больше въ комнатѣ не было ничего, ни стула, ни скамейки.

— А гдѣ ваша кровать? — спросилъ я.

— Вотъ она! — хозяинъ топнулъ ногой по грязному полу. — Была кровать, — прибавилъ онъ, — да жинка въ печкѣ спалила.

Носильщикъ костлявъ, бѣлокуръ, глаза у него смирные, блѣдноголубые, длинная сивая борода до половины груди. На немъ большіе сапоги, и концы полъ заложены за веревочный поясъ. Встрѣтивъ его на улицѣ, я бы поклялся, что это чистокровный бѣлорусскій мужикъ. Къ удивленію, на лѣвомъ борту его азяма пришита серебряная медаль, тоже какъ-то потускнѣвшая подъ стать общему фону.

— Откуда у тебя медаль?

— Я въ Турецкую войну служилъ, Плевну бралъ, — объясняетъ носильщикъ. — Несчастье мое, стараго закону не засталъ, — прибавляетъ онъ со вздохомъ.

— Николаевскаго положенія, — объясняетъ онъ въ отвѣтъ на наше недоумѣніе. — Брату моему лобъ кричали, въ желѣза его ковали, крѣпко сдѣлали, Зато онъ теперь въ Кіевѣ можетъ жить. А я пошелъ по новому положенію, то я не имѣю правъ…

Впрочемъ, кромѣ медали, въ носильщикѣ нѣтъ ничего военнаго. — Баба у меня хворая, дѣти нѣту, — объясняетъ онъ, — живемъ, какъ попало. Только бы за квартиру заплатить. Когда зароблю, такъ поѣдимъ, а нѣтъ, такъ нѣтъ. У кого конь есть, тотъ заробляетъ. Вотъ мой хозяинъ возилъ камни въ Чечерскъ, взялъ четыре рубля, шутка?.. А я былъ за ямщика, мнѣ дали шестьдесятъ копеекъ.

— А гдѣ вы были во время погрома? — задалъ я вопросъ.

— У насъ въ Рою не было погрома, — вмѣшивается Шмуликъ. — Здѣсь не то что громилъ, — объясняетъ онъ, — здѣсь цѣлое войско можно кипяткомъ ошпарить.

Дѣйствительно, «Рой» въ сущности составляетъ одно огромное гнѣздо, и чужому человѣку сунуться сюда съ враждебными намѣреніями не очень безопасно.

Носильщикъ, какъ представитель старшаго поколѣнія, настроенъ менѣе воинственно, чѣмъ молодой маляръ.

— Когда былъ погромъ, — разсказываетъ онъ, — меня нанимали возить вапно (известь) въ Бѣлицу, давали карбованецъ, а я боялся. Потому тамошніе гои (христіане) весь свѣтъ переворачивали.

Бѣлица — крестьянское село въ четырехъ верстахъ отъ города. Молодежь изъ Бѣлицы работаетъ при желѣзнодорожныхъ мастерскихъ по ремонту и переноскѣ тяжестей, и эти рабочіе дали значительный контингентъ погромщиковъ.

— Докторъ Гракъ, дочка прохала, зайдите, пожалуйста, до насъ!

На порогѣ стоитъ старикъ безъ бороды, въ ватной ермолкѣ и одѣтый въ странный кафтанъ, повидимому, сшитый изъ стараго стеганаго одѣяла. Глаза у него страшные, въ бѣльмахъ, какъ будто подернутые бѣловатой пленкой. Носъ сильно испачканъ табакомъ. Впрочемъ, онъ шагаетъ по грязи такъ же увѣренно, какъ будто обладаетъ самымъ лучшимъ зрѣніемъ.

— Это Ландсманъ, домовладѣлецъ — объясняетъ мнѣ Гракъ.

Я думаю, что онъ шутитъ.

— Право, домовладѣлецъ, — увѣряетъ Гракъ. — Онъ рентой живетъ. У него четыре дома.

Въ жилищѣ домовладѣльца еще грязнѣе, чѣмъ у носильщика. Какія-то полураздѣтыя женщины прячутся за печью, какъ мокрицы. Грязные ребятишки ползаютъ по всѣмъ угламъ. У одного рахитическая голова и кривыя ноги, у другого на рукѣ отвалилось три пальца.

— Загналъ занозу, — объясняетъ мать, — потомъ напухло, стала большая гуля, и косточки стали вываливаться.

У третьяго на правомъ глазу бѣльмо, почти такое же большое, какъ у дѣда. Этого ребенка какъ будто только что вытащили изъ лохани. Онъ весь мокрый, и я бы не прикоснулся къ нему безъ щипцовъ.

Докторъ Гракъ безстрашно беретъ ребенка на руки.

— Что я здѣсь сдѣлаю? — сердится онъ. — Я вѣдь говорилъ разъ навсегда, приходите въ мою больницу.

Доктора Грака знаетъ все населеніе Рва, Кавказа, Америки и другихъ предмѣстій Гомеля. Пріемная его больницы постоянно полна бабами въ платкахъ и съ грязными дѣтьми на рукахъ. Три четверти его паціентовъ безплатны. Съ другихъ болѣе зажиточныхъ все-таки нельзя заработать даже «на воду къ кашѣ», бо бѣлорусскому выраженію. Впрочемъ, въ Гомелѣ обыкновенная плата докторамъ 40, 50 копеекъ за визитъ.

— Я присыпаю ему бѣльмечко сахаромъ съ имбиремъ, — говоритъ мать ребенка. — Хорошо, докторъ?

— Принесите его въ больницу, — терпѣливо увѣщеваетъ докторъ Гракъ, — я тамъ посмотрю.

— А что Юзикъ, ходитъ въ школу? — спрашиваетъ онъ мимоходомъ.

— Мы ему не мѣшаемъ, — отвѣчаетъ сдержанно дѣдъ. — Что же, справили ему пальточекъ, дали бѣлую рубаху, книжку. Каждую пятницу водятъ въ баню. Онъ баню любитъ, когда водятъ его, радуется…

Дома Ландсмана насилу стоятъ на своихъ курьихъ ножкахъ. Одинъ изъ нихъ окончательно разваливается и покинутъ квартирантами. Въ другихъ живутъ тряпичники, чернорабочіе, разносчикъ квасу, катеринщикъ, — послѣднее слово обозначаетъ шарманщика. Въ одной избѣ цѣлыхъ три плательщика. Каждый вноситъ рубля полтора, два. Въ общемъ Ландсманъ номинально собираетъ рублей десять въ мѣсяцъ, но на дѣлѣ его рента не составляетъ и половины. Онъ жалуется на худыя времена. Раньше былъ комитетъ, было съ кого получать, а теперь никто не хочетъ платить.

Комитетъ принадлежалъ обществу для пособія бѣднымъ, дѣятельность котораго сильно сократилась за послѣдній годъ благодаря всеобщему упадку дѣлъ.

— Развѣ они не ходятъ за мѣсячнымъ? — говоритъ докторъ Гракъ.

Во многихъ городахъ Западнаго края самые бѣдные жители въ началѣ каждаго мѣсяца ходятъ изъ дома въ домъ и собираютъ по нѣскольку копеекъ, пока не соберутъ два-три рубля, чтобъ заплатить за квартиру.

— Ходятъ даже по звонкамъ! — ворчитъ Ландсманъ, — да мнѣ не приносятъ. Я слѣпой.

Хожденіе по звонкамъ свойственно профессіональнымъ нищимъ, которые цѣлый день звонятъ у чужихъ дверей.

На порогѣ появляется старуха съ растрепанными волосами и вся въ перьяхъ, какъ будто ее только что вытащили изъ перины. Я видѣлъ ее раньше, это Мудрая Хана. У ней нѣтъ ни дома, ни семьи, и она промышляетъ раздергиваніемъ перьевъ по тридцать копеекъ за десять часовъ работы. Голова у Ханы не совсѣмъ въ порядкѣ, оттого ее зовутъ Мудрою.

— А, докторъ Гракъ! — говоритъ Мудрая Хана — скажите, докторъ, когда насъ опять будутъ грабовать?..

Докторъ Гракъ вздрагиваетъ и даже поднимается съ мѣста. Гомельская національная рознь оставила въ его сердцѣ открытую, вѣчно сочащуюся рану. Докторъ молчаливъ и сдержанъ, но мнѣ удалось разъ или два заставить его разговориться. По всему своему настроенію докторъ Хаимъ Гракъ народникъ, даже отчасти славянофилъ. Онъ считаетъ русскій народъ первымъ и лучшимъ въ свѣтѣ и убѣжденъ, что въ неминуемомъ будущемъ русская стихія зальетъ всю Азію и Европу. Въ этомъ его вѣра. Его любимая мечта уѣхать въ Вятскую губернію и сдѣлаться земскимъ врачомъ. Съ другой стороны, докторъ знаетъ по имени чуть не всѣхъ жителей Гомеля, постоянно хлопочетъ надъ школами, библіотеками, кассами взаимопомощи. Въ этомъ его дѣятельность и его любовь. Въ день погрома онъ нѣсколько разъ безуспѣшно пробовалъ содѣйствовать сокращенію установленной программы и для этой цѣли пробовалъ вести переговоры съ различными сберегателями порядка, гулявшими по улицамъ въ сопровожденія военнаго кордона. Въ концѣ концовъ докторъ очутился на другомъ концѣ города, на Либаво-Роменскомъ вокзалѣ. Для того, чтобы вернуться безопасно домой, ему пришлось прибѣгнуть къ заступничеству своихъ русскихъ знакомыхъ, случайно бывшихъ тамъ же. Такимъ образомъ, вѣра и любовь доктора Грака пришли въ конфликтъ при первой практической встрѣчѣ.

— Пойдемъ куда-нибудь!

Видъ этой грязи и нищеты дѣйствуетъ удручающе на мои нервы, и мнѣ хочется, по крайней мѣрѣ, перемѣнить мѣсто.

— Пойдемъ отсюда, — подхватываетъ Шмуликъ. — Зашли къ этимъ нищимъ, — ворчитъ онъ, едва выйдя изъ дверей. — Развѣ это люди? Пойдемъ къ нашимъ!

Маляръ Шмуль Волковичъ — типичный представитель гомельскихъ демократовъ. Ему девятнадцать лѣтъ, онъ черенъ, какъ жукъ, глаза у него веселые, и плоскій картузъ сдвинутъ на затылокъ. Русское простонародье носитъ въ Гомелѣ больше барашковыя шапки, и погромщики, съ которыми мнѣ пришлось разговаривать, называютъ такой картузъ жидовская кепка.

Руки у Шмуля запачканы въ зеленую краску, рукавъ пальто тоже. Отъ него пахнетъ олифой и скипидаромъ, но онъ зарабатываетъ хорошо, до шести рублей въ недѣлю. Демократомъ онъ сталъ съ четырнадцати лѣтъ. Онъ считаетъ себя немного художникомъ и одинаково увлекается красками и идеями. Онъ только что разсказалъ мнѣ, что на послѣдней выкрашенной имъ желѣзной крышѣ онъ вывелъ надпись: «Сію крышу обмалевалъ демократъ Шмуль».

— Эй, Блехеръ, Блехеръ!

По другую сторону перехода показываются двѣ фигуры. У одной лѣвая нога отрѣзана по колѣно, и она движется впередъ, опираясь на костыли. Это совсѣмъ молодой мальчикъ съ безусымъ лицомъ, тонкій и худой, какъ щепка. Онъ останавливается противъ насъ, но не рѣшается перейти черезъ дорогу, ибо тонкіе концы костылей имѣютъ привычку уходить въ грязь слишкомъ глубоко. Теперь, когда онъ стоитъ на мѣстѣ, онъ напоминаетъ мнѣ вмѣстѣ со своими костылями молодое деревцо, искривленное и наполовину выдернутое изъ почвы.

— Это Колодинъ, столяръ, — объясняетъ Шмуль. — Ему ногу отняли. Хорошо, что не голову… Блехеръ, иди сюда! — продолжаетъ онъ взывать, обращаясь къ спутнику мальчика съ костылями.

Блехеръ дѣлаетъ два шага впередъ и останавливается на срединѣ дороги. Это высокій малый съ растрепанными черными волосами и длинными жилистыми руками. Это первый рослый человѣкъ, котораго я вижу между гомельскими евреями. Ибо всѣ они поголовно, какъ выражается даже обвинительный актъ по Гомельскому дѣлу, — «умѣреннаго питанія и умѣреннаго тѣлосложенія». Но Блехеръ является исключеніемъ изъ общаго правила.

— Ну что? — спрашиваетъ онъ издали. — Какъ дѣла?

— Гдѣ сегодня? — спрашиваетъ громко Шмуликъ.

— У Мотьки сапожника! — бросаетъ Блехеръ. — Прощайте, мнѣ некогда!.. — И онъ удаляется энергичнымъ шагомъ, увлекая и безногаго, который насилу поспѣваетъ за его быстрой походкой.

— Однако, вы прямо говорите! — замѣчаю я маляру.

— Какъ бы то ни было, здѣсь Рой, — отвѣчаетъ Шмуль. — У насъ свободно! Сюда по ночамъ чужіе глаза не заглядываютъ…

Очевидно, гомельскій Рой пользуется свободой собраній, по крайней мѣрѣ въ ночное время.

— А кто этотъ Блехеръ?

— Это не имя его, — поправляетъ Шмуликъ, — онъ blecher, жестяникъ, кровли кроетъ, а зовутъ его Костецкій…

— А знаете, въ чемъ его главный промыселъ? — прибавляетъ онъ съ улыбкой, — онъ покрываетъ нелегальныя крыши!

— Какія нелегальныя крыши?

— А которыя хотятъ упасть, — объясняетъ Шмуль. — Знаете, городъ запретилъ чинить дома въ Рою, выживаетъ насъ вонъ, какъ крысъ. Ну, кому надо починиться, чинятся ночью. Нельзя же, чтобъ хата на голову упала. Вотъ Блехеръ-Костецкій крышу приколачиваетъ, а если кто придетъ помѣшать, онъ ему молотокъ броситъ въ голову.

— Ну, зайдемъ сюда! — перебиваетъ онъ самого себя. — Здѣсь рабочіе живутъ.

Новое жилище, на мой взглядъ, почти не отличается отъ тѣхъ, которыя мы видѣли раньше. Та же тѣснота, грязь и тѣ же лохмотья. Бѣлокурая и блѣдноцая дѣвушка сидитъ у единственнаго окошка и работаетъ надъ швейной машиной. У входа за перегородку примостилась молодая женщина на какомъ-то сундукѣ и укачиваетъ ребенка въ зыбкѣ.

тихонько напѣваетъ она новѣйшую колыбельную пѣсню русскаго рабочаго еврейства.

Изъ-за перегородки навстрѣчу къ намъ вышла другая женщина, тоже молодая, но съ исхудалымъ лицомъ и страннымъ взглядомъ, какъ бы насторожившимся навстрѣчу чему-то большому и страшному, надвигающемуся издали.

На рукахъ у ней былъ шестимѣсячный ребенокъ, завернутый въ старую ватную юбку.

— Ну да, я вдова Эленьки, — объяснила она съ блѣдной улыбкой. — Онъ похожъ на отца, какъ двѣ капли крови. Такой же будетъ воинъ, головорѣзъ, развѣ я знаю что…

— Девять мѣсяцевъ были женаты, — объясняетъ она отрывисто. Эли былъ «тентетникъ», старое платье перешивалъ, а зарабатывалъ хорошо. Десять рублей приносилъ домой въ недѣлю, а себѣ ни копейки не оставлялъ. Привезли его на извозчикѣ, до лавки, что на углу. Ой, увидѣла, въ глазахъ потемнѣло. Лицо у него узнать нельзя, черное, какъ головешка. Шлема Куржумскій привезъ, — прибавила она, указывая рукой на свою подругу, — вотъ ея мужъ.

Другая женщина продолжала тихо напѣвать:

— Я была беременна по второму мѣсяцу, — продолжала вдова, — а Шлема говоритъ: Теперь ничего не подѣлаешь, вотъ тебѣ бѣлый платокъ, кровью замоченный Эленькиной; что родится у тебя, положи тому на память объ отцѣ.

Она не плакала и смотрѣла на насъ своими странными, спокойными и какъ будто даже враждебными глазами.

За этотъ годъ она очевидно выплакала всѣ свои слезы и больше не могла плакать.

— Я развѣ знала, что такъ будетъ, — начала она, помолчавъ. — Эли не думалъ, что его убьютъ. Онъ былъ малаго росту, даже звали его Эли-короткій, но только крѣпкій, какъ камень. Какъ говорится: дай мнѣ пинка, а я тебѣ дамъ три сдачи (gieb mir а Rick, ich will dir geben drei zurik). Онъ былъ настоящій воинъ, храбрость его была велика, — прибавила она понуро.

— Съ воскресенья на понедѣльникъ онъ цѣлую ночь ходилъ по улицамъ въ патруль. Пришелъ домой, говоритъ: я усталъ, спать лягу. А кистень положилъ въ рукавъ. Тутъ я стала его просить: не выходи совсѣмъ завтра.

— Какъ, говоритъ, я стану бояться, я стану сидѣть дома?.. Я свою шею поставлю за свой народъ.

— А въ понедѣльникъ онъ три раза цѣпь прорывалъ. «Братья, — кричитъ, — чего вы смотрите? Тамъ бьютъ евреевъ, идемъ туда!..»

— Правду, говорятъ, — вмѣшалась неожиданно дѣвушка, — на Румянцевской улицѣ, у богатыхъ лавки цѣлы, у бѣдныхъ головы разбиты.

Румянцевская улица — лучшая улица Гомеля; сплошь занятая каменными домами и богатыми магазинами.

напѣвала женщина надъ зыбкой.

— Какъ дали залпъ, — продолжала вдова, — онъ сразу упалъ, дернулъ руками, ногами и замеръ. Шлема думалъ, что онъ въ обморокѣ. — «Чего ты распустился, говоритъ, — поддержись!» — А онъ ужъ совсѣмъ готовый.

— Три дня онъ лежалъ дома мертвый, — разсказывала вдова глухимъ голосомъ. — Уже Шлема къ приставу Маханскому ходилъ, просилъ позволенія схоронить.

— Какой, говоритъ, это? Тотъ, что подъ надзоромъ былъ? Слава Богу, убили его, по крайней мѣрѣ.

— А гдѣ Шлема, — задалъ я вопросъ, — въ Америкѣ?

— Да, въ Америкѣ, — живо отозвалась женщина у зыбки. — Ему ничего и сдѣлать не пришлось, — объяснила она. — Только меламеда Давыдова, котораго гои палками на улицѣ забили, а онъ въ больницу отвозилъ. Весь въ крови выпачкался. — Ой, — говоритъ извозчику, — вези меня скорѣй домой, забьютъ меня! Тутъ стали метать въ него камни. Онъ заскочилъ въ пожарный дворъ, а тамъ хлопцы съ дрючками, погромщики тоже, да спасибо — знакомые ему изъ деревень, мы раньше все по деревнямъ жили. Ой, Шлема, сколько ты людей убилъ? — Я, говоритъ, только везъ раненаго въ больницу, въ крови замарался. — Умойся, говорятъ, а то тебя забьютъ. — Дали ему немножко воды, а онъ только кровь размазалъ. Дали ему накрывало, онъ завернулся, домой побѣжалъ. Рубаху смѣнили, еще хотѣлъ бѣжать, да мать его за руки удержала. — Куда ты идешь, посмотри на себя, ты и такъ мертвый.

— Поставили свои шеи за весь народъ! — повторяетъ вдова и опять смотритъ на меня своими сухими, враждебными глазами.

— Пойдемъ въ другое мѣсто, — предлагаю я снова.

Въ этихъ жилищахъ слишкомъ много горя, и чужому человѣку нельзя оставаться въ нихъ дольше опредѣленнаго времени.

— Зайдемъ къ намъ? — предлагаетъ Шмуль.

— Зачѣмъ? — возражаетъ докторъ Гракъ.

— Мать безпокоится, — признается юный демократъ. — Не ходи, — говоритъ, — съ ними, въ сердутахъ этихъ, еще запутаютъ тебя…

Лицо его расплывается широкой улыбкой.

— Вы поговорите съ братомъ моимъ, онъ тоже бѣгалъ по улицамъ съ палкою.

Волковичи живутъ въ отдѣльной избушкѣ, на пригоркѣ у входа въ Ровъ. Сравнительно съ другими это почти аристократическое жилище, ибо здѣсь чище и входъ прикрытъ сѣнями, сбитыми изъ тонкихъ дранокъ.

Отецъ Волковича тачалъ сапоги у скамейки. Братъ сидѣлъ на широкой лавкѣ и разсматривалъ старый пиджакъ. Онъ тоже былъ тентетникъ, но работалъ не въ мастерской, а дома, и зарабатывалъ только четыре рубля въ недѣлю. Это былъ человѣкъ тщедушнаго вида съ очень тонкими руками и низкой черной бородой вокругъ впалыхъ щекъ. Глаза у него тоже были черные, большіе, злые и вмѣстѣ печальные. Такіе глаза бываютъ только у чахоточныхъ и у евреевъ.

Я завожу разговоръ, но онъ упорно отмалчивается.

— Спросите его, что онъ дълалъ на Новиковской улицѣ, — предлагаетъ младшій братъ съ улыбкой.

— Знать не знаю! — быстро отвѣчаетъ портной. Онъ испуганно смотритъ на меня и на брата и инстинктивно даже втягиваетъ шею поглубже въ плечи. Всѣмъ видомъ своимъ онъ напоминаетъ зайца, стрѣляющаго изъ ружья.

— Чего же вы боитесь, — пробую я его успокоить, — я вѣдь не слѣдователь.

— А я почемъ знаю? — возражаетъ портной упрямо. — Я васъ не знаю, а вы меня тоже. Вонь въ самооборонѣ были люди, тоже будто свои, а на другой день взяли и продали товарищей по три рубля за голову. Лучше же молчать. Какъ пословица говорится: — у быка долгій языкъ, да говорить ему нельзя. — Такъ и намъ, евреямъ.

— Ты дурень, — говоритъ ему непочтительно младшій братъ, — чего ты прячешься?.. Я вамъ скажу, — прибавляетъ онъ обличительнымъ тономъ. — Онъ съ кіемъ своимъ весь понедѣльникъ по улицамъ бѣгалъ, какъ Маккавей.

— Молчи, скаженый (сумасшедшій), — вступается отецъ, откладывая въ сторону сапогъ. — Пропащая твоя голова.

Мы собираемся откланяться, и Шмуль опять хочетъ идти съ нами, но изъ сосѣдней комнаты высовывается сѣдая женская голова.

— Шмуль, куда ты? — говоритъ она. — Сиди здѣсь.

— Я хочу идти, — возражаетъ Шмуль и надѣваетъ пальто.

Но старуха входитъ въ комнату и хватаетъ его за рукавъ.

— Не надо, сиди здѣсь, — настаиваетъ она. — Пообѣдай съ нами, дитя!..

Голосъ ея принимаетъ просительный оттѣнокъ.

— Останьтесь, правда. Пообѣдайте!. — говоритъ докторъ Гракъ.

Шмуль колеблется. Старуха снимаетъ съ него пальто и вѣшаетъ на спинку кровати.

На улицѣ раздается свистъ и гиканье. Старуха вздрагиваетъ.

— Опять эта банда, — говоритъ она сердито, — не разберешь, евреи или погромщики.

— Югу, Шмуликъ!

— Я пойду, — заявляетъ рѣшительно молодой демократъ и, схвативъ свое пальто въ охапку, устремляется на улицу.

Группа молодежи, спустившись по откосу въ Ровъ, пробѣгаетъ мимо. Они шлепаютъ по грязи, какъ молодыя лошади, и забрызгиваютъ другъ друга до самаго ворота. Все это ремесленники. Нѣкоторые изъ нихъ въ передникахъ, у другихъ руки черны, какъ будто покрыты перчатками. Только что минулъ полдень, и хотя большинство завтракаетъ въ городѣ возлѣ мастерскихъ, но эти бѣгутъ домой, чтобъ съѣсть свой ломоть чернаго хлѣба съ лукомъ и кусокъ селедки.

Они торопятся, но на ходу спорятъ и кричатъ, громко размахивая руками. — Классовое сознаніе, задача еврейскихъ работниковъ…

— Югу, Шмуликъ!

Юркій подростокъ, курчавый, съ длиннымъ носомъ, съ руками, запачканными въ зеленую краску, какъ у Волковича, пробѣгаетъ мимо пригорка. Даже кончикъ его длиннаго носа тоже немного тронутъ краской. Онъ хватаетъ на ходу щепку и бросаетъ въ Шмулика.

— Хозяинъ заказывалъ: непремѣнно приходи послѣ обѣда, двери разводить подъ орѣхъ.

— Хорошо, — кричитъ Шмуликъ, — только я прежде поѣмъ.

Въ немъ, очевидно, проснулся практическій духъ его будничной жизни, который говоритъ, что работнику прежде всего нужно обѣдать.

— Югу, Шмуликъ, — раздается издали, — вечеромъ у Мотьки, не забудь!

— Хорошо! — кричитъ Шмуликъ.

Сжимая свое пальто въ объятіяхъ, онъ скрывается за той же родительской дверью, которую онъ такъ стремительно оставилъ.