Я провелъ въ Гомелѣ двѣ недѣли и все время встрѣчался и разговаривалъ съ различными людьми всевозможныхъ «племенъ, нарѣчій и состояній». Предо мной смѣнялись русскіе и евреи, подсудимые и члены суда, самооборонщики и громилы, антисемиты, босяки, городовые. Большинство говорило правду, а нѣкоторые лгали.

Я не перебивалъ никого, слушалъ, задавалъ вопросы и прилежно записывалъ все услышанное въ свою записную книжку, ибо уже давно я сдѣлалъ наблюденіе, что если хочешь узнать даже отъ лгущаго человѣка сущую правду, дай ему высказаться до конца. Онъ ни за что не удержится на своей позиціи, и правда начнетъ выскакивать изъ его души внезапными отрывками, похожими на мгновенныя фотографіи и тѣмъ болѣе цѣнными, что они неожиданны и непроизвольны.

Конечно, для различныхъ людей требуется различная обстановка. Одни высказываются безъ замедленія, въ длинныхъ монологахъ, какъ будто кромѣ нихъ никого нѣтъ въ комнатѣ. Другіе нуждаются въ наводящихъ вопросахъ или въ краткихъ репликахъ, для того, чтобы постоянно имѣть передъ собою иллюзію непринужденной бесѣды, но результатъ получается неизмѣнно тотъ же самый. Въ общемъ даже закоренѣлые лгуны удивительно простодушны. Искусство лгать требуетъ слишкомъ большой затраты труда и воображенія, и самое большое, что можетъ сдѣлать обыкновенный средній человѣкъ, даже если онъ администраторъ, это представить вамъ истину подъ искривленнымъ угломъ зрѣнія.

Такимъ образомъ, кругъ моихъ знакомствъ въ Гомелѣ былъ довольно разнообразенъ. Въ моемъ угловомъ номерѣ гостиницы Грандъ-Отель Иванъ Андреевичъ Котляревскій, предсѣдатель особаго присутствія судебной палаты, пришедшій съ отвѣтнымъ визитомъ, встрѣтился съ подсудимымъ Гайскимъ, который въ свою очередь пришелъ разсказать мнѣ исторію своей жизни. Мнѣ оставалось только представить ихъ другъ другу. Они вѣжливо поздоровались, усѣлись рядомъ на диванѣ и вступили въ разговоръ.

Изъ числа всѣхъ этихъ разговоровъ и встрѣчъ я хочу выбрать и возстановить нѣсколько силуэтовъ, какъ они сохранились въ моей памяти и записяхъ. Ихъ очертанія выступаютъ ярко и отчетливо на багровомъ фонѣ междуусобной войны, которая постепенно разгоралась въ Гомелѣ до осени позапрошлаго года, потомъ вспыхнула дракой и погромомъ, потомъ опять на время угасла, но оставила послѣ себя всѣ чувства и настроенія, свойственныя длительнымъ междуусобіямъ.

Гомель имѣетъ за собой ту зловѣщую заслугу, что онъ предупредилъ событія почти на полтора года и явился предъ изумленнымъ обществомъ, какъ микрокосмъ русской жизни, какъ своеобразный первый опытъ, за которымъ должны были послѣдовать и другіе. Но сила воздѣйствія вызываетъ силу противодѣйствія. Съ этой точки зрѣнія въ Гомельской эпопеѣ получаетъ особенный интересъ не только проявленіе обычнаго безправія евреевъ, не тѣ одни элементы, которые произвели погромъ и дали ему возможность развернуться въ ширь, но главнымъ образомъ тѣ живыя силы, которыя попытались поставить плотину поперекъ погромнаго потока.

Гомельское общественное мнѣніе присвоило этимъ силамъ всѣмъ извѣстное, оффиціально-принятое имя демократовъ, съ усѣченіемъ шипящихъ звуковъ впереди титула. Ибо дѣло не въ звукахъ, а въ дѣйствіяхъ, и чѣмъ короче имя, тѣмъ болѣе оно пригодно для употребленія толпы.

Петербургъ, декабрь 1904 г.