Тринадцатый конгрессъ американистовъ, т. е. американскихъ этнографовъ, недавно окончился съ большимъ «общественнымъ успѣхомъ», по американскому выраженію. Это былъ первый конгрессъ подобнаго рода на американской почвѣ, и нью-іоркскіе ученые круги, которые ео ipso явились организаторами и хозяевами, рѣшили устроить дѣло по возможности съ большимъ блескомъ. Американскій музей натуральной исторіи, который былъ выбранъ мѣстомъ для засѣданій конгресса, разослалъ болѣе четырехъ тысячъ приглашеній въ Европу и Америку. Но изъ европейскихъ правительствъ и ученыхъ обществъ откликнулись только немногія. Швеція и Германія прислали четырехъ делегатовъ, между которыми были такіе извѣстные путешественники-американисты, какъ фонъ-денъ-Штейненъ и профессоръ Эдуардъ Зелеръ изъ Берлина. Изъ Англіи пріѣхалъ Маудсли, который однако не имѣетъ ничего общаго съ извѣстнымъ физіологомъ и ученыя заслуги котораго весьма проблематичны. Изъ Франціи пріѣхалъ герцогъ де-Луба и привезъ съ собою профессора Лежеаля изъ парижскаго Collége de France. Надо замѣтить, что герцогъ де-Луба чистокровный американецъ, Joseph Floreman Loubat. Титулъ свой онъ пріобрѣлъ, кажется, отъ папы, и теперь въ сущности трудно рѣшить, къ какому государству онъ принадлежитъ, ибо, принявъ графскій титулъ, онъ вышелъ изъ американскаго гражданства, а папскаго государства волею Божіею не существуетъ. Герцогъ де-Луба былъ почетнымъ президентомъ конгресса, и другой американскій милліонеръ М. К. Джезупъ, который былъ дѣйствительнымъ президентомъ, обращаясь къ папскому герцогу, нѣсколько разъ выразился въ такомъ смыслѣ: «Мой уважаемый другъ герцогъ де-Луба, который, я надѣюсь, остался американцемъ…» Можно было бы предположить иронію, но уваженіе американцевъ къ титуламъ, хотя бы и папскимъ, слишкомъ искренно и наивно.
Герцогъ де-Луба извѣстенъ своими пожертвованіями на пользу этнографической науки. На его счетъ, между прочимъ, изданы драгоцѣнные индѣйскіе кодексы, написанные іероглифами въ эпоху, предшествовавшую Колумбу. Въ послѣдніе годы онъ постоянно живетъ въ Парижѣ; этнографическая каѳедра въ Collége de France основана на его средства, и, стало быть, профессоръ Лежеаль является его креатурою. Больше сказать о г. Лежеалѣ нечего, ибо онъ былъ однимъ изъ самыхъ сѣрыхъ членовъ конгресса.
Ни одно изъ русскихъ ученыхъ обществъ не отозвалось, вѣроятно по отсутствію интереса къ нашей великой заатлантической пріятельницѣ. Я былъ единственнымъ русскимъ, принимавшимъ участіе въ конгрессѣ, въ качествѣ одного изъ сотрудниковъ Сѣверо-тихо-океанской этнографической экспедиціи, работы которой окончились нѣсколько мѣсяцевъ назадъ.
Латинскія республики Центральной и Южной Америки прислали больше делегатовъ, хотя, напр., Бразилія блистала своимъ отсутствіемъ. Уругвай прислалъ просто уполномоченнаго по дипломатическимъ дѣламъ который не имѣлъ никакого отношенія къ наукѣ и больше всего смахивалъ на молодого русскаго помѣщика степной полосы. Изъ Мексики пріѣхало человѣкъ пять, но почти всѣ они не говорили ни на какомъ языкѣ, кромѣ испанскаго. Былъ одинъ делегатъ изъ Канады. Подавляющее большинство членовъ конгресса были, разумѣется, американцы изъ Соединенныхъ Штатовъ. Но все-таки научная дѣятельность конгресса главнымъ образомъ была направлена на изслѣдованіе древнихъ индѣйскихъ культуръ въ Мексикѣ и Перу.
Конгрессу было представлено нѣсколько довольно интересныхъ работъ, хотя надо замѣтить, что главный интересъ этихъ работъ заключался въ описаніи раскопокъ, перечнѣ коллекцій и серіяхъ великолѣпныхъ фотографій, которыя американцы снимаютъ и воспроизводятъ съ огромнымъ искусствомъ, въ изящныхъ полутонахъ или нѣжныхъ и тонкихъ краскахъ. Ни одной работы, захватывающей болѣе широкій кругозоръ, на конгрессѣ не появилось, если не считать краткой рѣчи профессора Боаза о задачахъ тихоокеанской экспедиціи. Мнѣ пришлось прочесть докладъ о сравненіи азіатскаго фольклора съ американскимъ по недавно собраннымъ матеріаламъ, и, если угодно, этотъ докладъ можно считать за русскій, ибо одною изъ составныхъ частей его явились два сборника матеріаловъ, В. И. Іохельсона и мой, изданные академіей наукъ въ Петербургѣ.
Между двумя наиболѣе видными мексиканскими делегатами Батресомъ и Шаверо, между прочимъ, произошло довольно любопытное столкновеніе, бросающее своеобразный свѣтъ на американскіе «ученые» нравы. Батресъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ принималъ участіе въ заговорѣ противъ существующаго правительства, т. е. противъ той партіи, которая въ настоящее время управляетъ Мексикою. Заговоръ, кажется, былъ прямо направленъ противъ президента Діаца. Въ концѣ-концовъ, видя, что заговоръ грозитъ гибелью участникамъ, Батресъ, недолго думая, выдалъ правительству своихъ товарищей, которые и были большей частью казнены. Батресъ въ награду за вѣрность получилъ выгодную синекуру инспектора археологическихъ памятниковъ въ Мексиканскомъ государствѣ. Мексиканское общество однако возмутилось и перестало принимать предателя. Отъ скуки и по обязанностямъ службы Батресъ сталъ заниматься археологическими изысканіями, между прочимъ принималъ участіе въ интересныхъ изслѣдованіяхъ въ провинціи Ескалерилья и на горѣ Альбанъ.
На конгрессѣ Батресъ явился однимъ изъ оффиціальныхъ представителей мексиканскаго правительства и былъ принятъ довольно дружелюбно. Ему много хлопали, когда въ рядѣ прекрасныхъ фотографій онъ представилъ результаты своихъ раскопокъ въ Ескалерильѣ.
Сыръ-боръ загорѣлся изъ-за горы Альбанъ, ибо Батресъ съ отсутствіемъ такта, свойственнымъ всѣмъ подобнымъ людямъ, приписалъ самую значительную роль себѣ. Между тѣмъ Шаверо, главный мексиканскій делегатъ и бывшій спикеръ Нижней палаты, тоже заявилъ претензію на часть Альбанскихъ лавровъ. А главное, въ работахъ принимали дѣятельное участіе двое сѣверо-американскихъ ученыхъ на деньги, ассигнованныя герцогомъ Луба. Заинтересованныя стороны тутъ же во время преній обмѣнялись нѣсколькими очень кислыми словами на испанскомъ языкѣ, который былъ въ большомъ ходу на конгрессѣ. Затѣмъ полетѣли по телеграфу жалобы мексиканскому правительству и корреспонденціи въ мексиканскія газеты. Послѣ нѣкотораго колебанія президентъ Діацъ принялъ сторону Шаверо и велѣлъ Батресу удалиться съ конгресса.
Видное мѣсто во время преній принадлежало новоизобрѣтенному термину Amerind, который предлагается частью американскихъ этнографовъ какъ сокращеніе двухъ словъ: Американскій индіецъ, подобно тому, какъ были введены въ употребленіе термины Evrafrican и Evrasian, вмѣсто европо-африканецъ и европо-азіатецъ, для опредѣленія помѣсей между европейцами и туземными племенами кавказской расы въ Африки и Азіи, каковы мавры, арабы, индусы. Терминъ Amerind былъ изобрѣтенъ еще извѣстнымъ американскимъ этнографомъ Powell’емъ, умершимъ въ прошломъ году въ Вашингтонѣ, но на конгрессѣ онъ былъ пущенъ въ ходъ съ особенной силой и вызвалъ горячіе дебаты. Образовались двѣ партіи америндовъ и анти-америндовъ. Наконецъ, кто-то изъ послѣднихъ предложилъ сдѣлать новый терминъ болѣе подробнымъ и называть дикихъ (savage) индійцевъ Samerind, мирныхъ (tame) индійцевъ Tamerind, а вымершихъ (dead) индійцевъ Damerind, и это положило конецъ спору.
Я опускаю докладъ перувіанца Гонзалеса де ла Роза о томъ, что Колумбъ будто бы поддѣлалъ извѣстныя письма Тосканелли, и еще нѣсколько подобныхъ курьезовъ.
Послѣ конгресса музей организовалъ учено-увеселительную прогулку знатныхъ иностранцевъ по большимъ городамъ восточныхъ штатовъ. Участниковъ набралось до тридцати человѣкъ, хотя собственно иностранцевъ было около половины, а остальные были все различные «чиновники ученаго департамента», ихъ жены и дочери.
Поѣздка была организована съ неподражаемымъ искусствомъ и роскошью, на которую американцы такъ щедры, когда требуется показать лицомъ иностранцамъ свою родину и убѣдить ихъ во-очію, что Соединенные Штаты есть дѣйствительно «первая страна въ мірѣ, сударь!», какъ поетъ американская уличная пѣсенка. Намъ были отведены два большіе спальные вагона, устроенные съ большимъ удобствомъ и составлявшіе все это время нашу главную квартиру. Мы путешествовали по ночамъ большей частью со спеціальнымъ экстреннымъ поѣздомъ, и все дневное время оставалось въ нашемъ распоряженіи. Такимъ образомъ мы посѣтили Филадельфію, Вашингтонъ, Питтсбургъ, Цинциннати, Колумбусъ, такъ называемый Древній Фортъ, представляющій остатки старинной индійской крѣпости довольно загадочнаго происхожденія, и наконецъ Чикаго. Въ каждомъ городѣ насъ встрѣчали особые комитеты съ каретами или автомобилями, представляли намъ печатную программу дня и принимались дѣятельно осуществлять ее. Въ теченіе шести дней мы имѣли одиннадцать званыхъ обѣдовъ. Шампанское лилось такимъ потокомъ, что одинъ изъ нѣмцевъ немедленно захворалъ несвареніемъ желудка. Остальные европейцы были болѣе осторожны. Только испанцы оказались на высотѣ положенія: они пили вино, курили даровыя гаванскія сигары и молчали. Американцы и ихъ дамы раздѣлились на двѣ партіи. Одни рѣшались брать цыплячье крылышко просто пальцами, другіе дѣйствовали только вилкой и смотрѣли на первыхъ не безъ примѣси снисходительнаго презрѣнія.
Мы осмотрѣли всѣ историческія достопримѣчательности Америки; видѣли въ Филадельфіи колоколъ независимости, къ слову сказать, давшій большую трещину, не хуже, чѣмъ Царь-колоколъ въ Москвѣ; старые эполеты Лафайета, табакерку Вашингтона и парадный мундиръ генерала Гранта. Въ Вашингтонѣ мы осмотрѣли Капитолій и посѣтили залы обѣихъ палатъ. По случаю осеннихъ вакацій залы были пусты.
— Жаль, что ихъ нѣтъ здѣсь, этихъ бойкихъ парней, — безцеремонно сказалъ сопровождавшій насъ профессоръ **, — не то бы вы услышали нѣсколько новыхъ «ласкательныхъ именъ».
Дѣйствительно, только три мѣсяца тому назадъ, по поводу плюхи, которую генеральный атторней Ноксъ (нѣчто въ родѣ нашего министра юстиціи) получилъ отъ одного виднаго столичнаго милліонера и дѣльца, вашингтонскіе рестораны даже ввели въ моду новый напитокъ, назвавъ его съ непереводимой игрой словъ Knox Punch. Послѣднее слово одновременно значитъ: пуншъ и плюха.
Послѣ Капитолія мы отправились въ Бѣлый Домъ, чтобы представиться президенту. Представленіе сопровождается традиціоннымъ пожатіемъ руки и составляетъ одинъ изъ національныхъ обрядовъ. Кто-то вычислилъ, что за послѣднія двадцать пять лѣтъ президенту Соединенныхъ Штатовъ въ среднемъ приходилось ежегодно пожать восемнадцать съ половиною тысячъ рукъ. При этомъ надо принять во вниманіе, что населеніе Соединенныхъ Штатовъ быстро возрастаетъ. Есть отъ чего натереть мозоли на ладони.
Рузвельтъ только что оправился отъ послѣдствій ушиба, полученнаго во время недавняго столкновенія съ вагономъ электрической дороги. Онъ вышелъ намъ навстрѣчу, нѣсколько прихрамывая, и потомъ, пока стоялъ, опирался одною рукою объ столъ. Насъ подводили къ нему по одиночкѣ, безъ всякаго особаго этикета, даже безъ опредѣленнаго порядка. Онъ не только пожалъ всѣ руки, но и сказалъ каждому нѣсколько привѣтственныхъ словъ. Мнѣ онъ сказалъ, что удивляется огромнымъ этническимъ успѣхамъ, которые Россія сдѣлала въ Восточной Сибири за послѣднюю четверть вѣка. Я не могу въ точности сказать, что нужно понимать подъ этническими успѣхами, вѣроятно что-нибудь имѣющее отношеніе къ этнографической наукѣ.
Одинъ изъ спутниковъ президента выразилъ очень любезно надежду, что черезъ нѣсколько сотъ лѣтъ и Россія будетъ устраивать подобные съѣзды. Мнѣ оставалось только поклониться и пройти мимо.
Въ Питтсбургѣ мы осмотрѣли знаменитые стальные заводы, принадлежащіе Андрею Карнеги.
Насъ заставили вооружиться темными очками, чтобы защитить глаза отъ нестерпимаго блеска стали, кипящей ключемъ въ утробѣ огромнаго тигля, и показали намъ, какъ въ теченіе получаса груда безформенныхъ глыбъ желѣза превращается въ красиво уложенный рядъ круговъ стальной проволоки, выкованной, прокатанной и вытянутой по сотнѣ различныхъ нумеровъ.
Заводъ былъ наполненъ копотью, дымомъ и грохотомъ; въ десяткахъ огромныхъ печей тяжко клокотала раскаленная желѣзная струя. Крупныя искры безконечными снопами вылетали изъ каждаго устья, взлетали въ вышину, какъ живыя осы, и сыпались намъ на голову, угасая въ воздухѣ, какъ тающій снѣгъ. Электрическіе молоты мощно и плавно плющили стальные брусья, какіе-то огромные крючья, похожіе на механическіе пальцы, подхватывали, передвигали и переворачивали широкіе стальные листы; автоматическіе ножи рѣзали толстые желѣзные прутья какъ мягкій воскъ, станки визжали, приводные ремни и цѣпи шипѣли, жужжали и скрипѣли подъ высокой стеклянной кровлей.
Я впрочемъ больше всего смотрѣлъ на рабочихъ, которые управляли этими механическими чудесами. Это была какъ будто особая раса. Они выдавались ростомъ и крѣпостью даже изъ крупной англосаксонской породы. Лица ихъ были суровы и запачканы сажей; они молча и неторопливо переходили отъ клапана къ клапану и отъ одного колеса къ другому. Движенія ихъ были такъ увѣренны и плавны, что все напряженіе работы какъ-то скрадывалось, и казалось, будто здѣсь работаютъ только машины, а люди лишь наблюдаютъ и регулируютъ ихъ ходъ, какъ искусные инженеры. А между тѣмъ здѣшняя работа считается одной изъ самыхъ тяжелыхъ.
Рабочая плата среднимъ числомъ составляетъ 15–25 долларовъ въ недѣлю, т. е. на русскія деньги 100–200 рублей въ мѣсяцъ, что для рабочихъ въ механической отрасли производства вовсе не представляетъ высшаго уровня.
Во всякомъ случаѣ рабочіе завода Карнеги живутъ въ квартирахъ изъ трехъ или четырехъ комнатъ, съ хорошей мебелью, ванной и даже нерѣдко роялемъ, ѣдятъ мясо три раза въ день, по праздникамъ носятъ перчатки и цилиндръ. Всѣ они грамотны, дѣти ихъ учатся въ школѣ. Они принадлежатъ къ юніону, который готовъ защищать свои права отъ всякаго посягательства другой стороны, заинтересованной въ производствѣ.
Съ завода мы попали прямо въ великолѣпную оранжерею, устроенную съ чисто царской роскошью. Особенно прекрасна была гора цвѣтущихъ орхидей, достигавшая почти до стекляннаго купола и сверкавшая самыми разнообразными и неожиданными оттѣнками. Въ тропическомъ отдѣленіи среди пальмоваго подлѣска росъ огромный бананъ, увѣшанный круглыми вѣнками крупныхъ, совершенно зрѣлыхъ плодовъ. Рядомъ лежалъ клочекъ мексиканской пустыни, поросшей колючими кактусами, похожими на чешуйчатыхъ ящерицъ и извилистыхъ пятнистыхъ змѣй. Еще дальше на берегу темнаго и тихаго пруда среди знойной тишины колебались какіе-то высокіе стройные цвѣты съ сѣрозелеными чашечками и голубоватымъ вѣнчикомъ, похожіе на болотныхъ птицъ, готовыхъ вспорхнуть и улетѣть прочь.
Музей натуральной исторіи устроенъ вмѣстѣ съ университетомъ на деньги Андрея Карнеги, который ассигновалъ для этой цѣли около пяти съ половиной милліоновъ долларовъ. Устроители музея истратили одинъ милліонъ, но теперь нѣсколько затрудняются, что дѣлать съ остальнымъ фондомъ. Желѣзодѣлательный Питтсбургъ не считается въ Америкѣ очень интеллигентнымъ городомъ, и у мѣстныхъ ученыхъ людей не хватаетъ «выдумки». Я, напримѣръ, разговорился съ однимъ изъ членовъ принимавшаго насъ комитета; онъ оказался химикомъ и вмѣстѣ съ тѣмъ романистомъ и сообщилъ мнѣ, что пробовалъ разсматривать людскіе предразсудки и страсти съ химической точки зрѣнія. Въ видѣ объясненія онъ процитировалъ извѣстную средневѣковую формулу:
«Возьми три унціи любви, двѣ — христіанской кроткости и двѣ — смиренія, смѣшай въ ступѣ терпѣнья и разотри пестомъ молитвы».
Однако онъ не могъ сказать мнѣ, что получилось бы въ результатѣ, да я и не очень интересовался узнать.
При музеѣ находится прекрасная картинная галлерея, насчитывающая нѣсколько сотъ произведеній лучшихъ европейскихъ мастеровъ: Бугеро, Мейсонье, Делакруа, Розы Бонеръ, Милле, Монне и многихъ другихъ старыхъ и новыхъ. Я даже затрудняюсь сказать, сколько денегъ должны были стоить эти картины, особенно если принять во вниманіе, что американцамъ почти всегда приходится платить въ тридорога за художественныя произведенія Европы.
Вообще размѣры денежныхъ средствъ, которыя обращаются въ Америкѣ на подобныя научно-декоративныя цѣли, просто изумительны для европейца, тѣмъ болѣе для русскаго. Въ Чикаго, напр., музей Естественныхъ Наукъ помѣщается въ бывшемъ зданіи международной выставки, довольно обветшаломъ и приспособленномъ для размѣщенія коллекцій и производства научныхъ работъ. Надо замѣтить, что жители Чикаго выдаются даже въ Америкѣ своимъ мѣстнымъ патріотизмомъ. Объ нихъ говорятъ, что они ѣдятъ свой городъ за завтракомъ, кладутъ его подъ изголовье, отправляясь спать. Разумѣется, чикагскому патріотизму было непріятно показывать иностраннымъ гостямъ свой обтрепанный музей, устроенный въ видѣ довольно нескладной многоугольной палатки.
На первомъ же званомъ завтракѣ президентъ музея, извѣстный милліонеръ Гигинботамъ, поднялся съ мѣста и объявилъ, что если городъ отведетъ приличное мѣсто, то люди, заинтересованные въ успѣхахъ музея, соберутъ на его постройку фондъ въ десять милліоновъ долларовъ, «для того, чтобы городъ Чикаго еще больше утвердилъ свое первенство на всемірномъ поприщѣ», — прибавилъ Гигинботамъ.
Надо отдать справедливость американцамъ, что, помимо декоративной части, популяризація науки тоже дѣлаетъ огромные успѣхи и поглощаетъ значительную часть пожертвованныхъ фондовъ. Повсюду устраиваются публичныя лекціи и чтенія съ сотнями туманныхъ картинъ, съ выставкою предметовъ и образцовъ, организуются народные курсы, учебныя экскурсіи для взрослыхъ.
Почти всѣ учрежденія, которыя мы осмотрѣли въ шести американскихъ городахъ, чрезвычайно юны и насчитываютъ не больше пяти или десяти лѣтъ отъ роду. Впечатлѣніе получается такое, что жертвователи и устроители, разбрасывающіе вокругъ себя сѣмена знаній такими полными горстями, сами еще не имѣютъ яснаго понятія о качествѣ и размѣрахъ той жатвы, которая должна вырасти изъ этого посѣва, быть можетъ, уже въ ближайшемъ поколѣніи.
На парадномъ обѣдѣ, который былъ данъ въ честь конгресса въ нью-іоркскомъ «клубѣ милліонеровъ», городской мэръ Сетъ Лоу, говоря о взаимныхъ отношеніяхъ науки и промышленности, назвалъ первую госпожей, а вторую горничной. Слушать это было очень пріятно, но до сихъ поръ взаимныя отношенія между обѣими вышеназванными дамами представляютъ какъ разъ противное.
Впрочемъ уже теперь въ духовной жизни американскаго народа можно замѣтить довольно любопытное явленіе. Между тѣмъ какъ высшая наука, сосредоточенная вокругъ университетовъ, ученыхъ обществъ и музеевъ, остается затхлой и консервативной, широкая толпа, умственный уровень которой поднимается подъ вліяніемъ общеобразовательной дѣятельности тѣхъ же ученыхъ учрежденій, постепенно становится болѣе прогрессивной, проникается сочувствіемъ къ рабочимъ союзамъ и поддерживаетъ ихъ въ борьбѣ съ предпринимателями.
Вѣнцомъ всей экскурсіи явилась поѣздка въ Древній Фортъ, особенно послѣ пыльныхъ и скучныхъ музеевъ въ предшествовавшихъ большихъ городахъ. Этнографическое Общество города Колумбусъ послало съ нами своихъ делегатовъ, чтобы показать намъ раскопки и особенно замѣчательныя мѣста индійской крѣпости. Все это были старомодные люди, живо напоминавшіе силуэты изъ американскихъ записокъ Диккенса. Не надѣясь превзойти богатые восточные города роскошью своего обѣда, почтенные провинціалы поднесли намъ свои ученые труды, между прочимъ въ высшей степени тощіе; потомъ подарили намъ по каменному топору въ видѣ сувенира; наконецъ, принесли цѣлую кучу индійскихъ костей, еще покрытыхъ свѣжимъ прахомъ вѣковъ, если можно такъ выразиться, и великодушно предоставили намъ выбрать, что вздумается.
Американскіе члены экскурсіи съ жадностью накинулись на кости, особенно дамы. Нѣкоторыя не стѣсняясь брали по нѣскольку длинныхъ берцовыхъ костей, обвязывали ихъ платкомъ и клали на плечо какъ связку короткихъ палокъ, которыми американская молодежь играетъ въ гольфъ и крикетъ.
Главою делегатовъ города Колумбуса былъ старый генералъ Бринкенгофъ, такой тощій и морщинистый, какъ будто его реставрировали изъ только что откопанныхъ индійскихъ костей. Другой, болѣе молодой делегатъ, рекомендуя генерала, сообщилъ намъ, что уже въ гражданскую войну онъ показалъ молодому поколѣнію, какъ нужно умирать за отечество.
Я не знаю, дѣйствительно ли генералу уже случилось умереть. Въ настоящее время онъ по крайней мѣрѣ еще притворялся живымъ. Въ концѣ рекомендательной рѣчи генералъ молча обошелъ экскурсантовъ, пожалъ имъ руки и вручилъ по печатному объявленію о предстоящемъ изданіи своихъ мемуаровъ въ сорока двухъ главахъ и восьмистахъ страницахъ.
Въ концѣ объявленія стояла собственноручная приписка генерала Бринкенгофа, предлагавшая каждому члену конгресса, желающему подписаться на мемуары, вручить генералу два доллара, «тутъ же на мѣстѣ», — наивно прибавляла записка.
Мѣстоположеніе Древняго Форта было дико и красиво. Онъ находился на природномъ возвышеніи, которое было со всѣхъ сторонъ окружено крутыми и извилистыми оврагами. Мѣста, болѣе доступныя отъ природы, были искуственно срѣзаны и превращены въ обрывистую земляную стѣну. Теперь все это поросло густымъ многовѣковымъ лѣсомъ. Отъ крѣпости остались только полуосыпавшіеся земляные валы, окружавшіе ее со всѣхъ сторонъ, но въ землѣ, внутри стѣнъ, находятъ множество каменныхъ и костяныхъ орудій, пестро разрисованныхъ горшковъ, бусъ изъ нефрита и яшмы и тому подобныхъ предметовъ. Крѣпость такъ велика, что должна была заключать въ себѣ многотысячное населеніе. Основа валовъ сложена изъ огромныхъ камней и снаружи засыпана толстымъ слоемъ земли.
На сосѣднихъ поляхъ найдены слѣды земледѣлія, принадлежащіе той же эпохѣ. Въ штатѣ Огайо такихъ крѣпостей найдено нѣсколько. Американскіе ученые полагаютъ, что онѣ были построены переселенцами изъ Мексики, которые потомъ были затоплены волнами окружающихъ охотничьихъ племенъ.
Съ самаго высокаго мѣста на сѣверномъ краю крѣпости открывался великолѣпный видъ на долину маленькой степной рѣчки, сбѣгавшей внизъ по естественнымъ и искусственнымъ обрывамъ. Это было наиболѣе доступное мѣсто Древняго Форта. Дикіе степные охотники, которые истребили земледѣльцевъ, отсиживавшихся на этой горѣ, именно здѣсь должны были взбираться на ночной приступъ. Теперь долина была наполнена богатыми и хорошо обстроенными фермами, а на горизонтѣ чуть замѣтно поднимался дымокъ надъ невидимой трубой большой фабрики мѣдныхъ гвоздей и винтовъ.
Большая часть экскурсантовъ разсыпалась по всему пространству форта искать обломки старыхъ горшковъ. Я и еще одинъ отступникъ, молодой американскій музыкантъ Фарвеллъ, усѣлись надъ обрывомъ на корнѣ огромнаго бука. Фарвеллъ принадлежалъ къ той очень поверхностной и тонкой струѣ американской интеллигенціи, которая стремится создать на мѣстной почвѣ какое-нибудь національное искусство. Въ качествѣ музыканта онъ увлекался индійскими мелодіями и мечталъ превратить ихъ когда-нибудь въ оперу.
Прислонившись спиной съ буковому стволу, Фарвеллъ вдругъ досталъ изъ бокового кармана маленькую флейту, съ которой онъ никогда не разстается, и принялся насвистывать какую-то странную композицію, простую и вмѣстѣ съ тѣмъ спутанную, съ одной и той же музыкальной фразой, появлявшейся снова и снова на самыхъ неожиданныхъ мѣстахъ. Музыка его почему-то напоминала мнѣ одну изъ длинныхъ индійскихъ костей, которыя только что лежали передъ моими глазами, въ своей угловатой и безформенной ветхости. Внизу на берегу рѣки негромко и протяжно мычали коровы, какъ будто аккомпанируя, а изъ крѣпости доносились веселые возгласы ученыхъ америндовъ и ихъ дамъ, торжествующихъ при каждой новой удачной находкѣ.
Нью-Іоркъ, 1902.