Значит, легочная чума!

Теперь не скажешь, каким! образом вырвалась она во время опытов накануне Нового года из стеклянной колбы, из платиновой петли, как попал в легкие исследователя отряд микробов, совсем не для того выхоженных человеком.

Утром больному вводят еще двести кубических сантиметров сыворотки: сто — под кожу и сто — непосредственно в правое плевральное пространство, к главному очагу болезни.

Температурная кривая скользит вниз. Затем некоторое время она держится на одном уровне — равнодействующая сил болезни и сыворотки. Сознание больного проясняется.

В комнате — Заболотный и Поплавский, фельдшер, который все время ухаживает за больным, очень внимательный, спокойный работник.

Владислав Иванович открывает глаза, медленно, с трудом оглядывается по сторонам. Говорит он очень тихо, сперва даже трудно разобрать отдельные слова:

— Всему персоналу необходимо произвести предохранительные прививки. Это сделано?

— Да!—отвечает Заболотный.

— Тело мое, когда все кончится, я прошу сжечь. И передайте товарищам: я уверен, что они продолжат и завершат начатое. Ведь мы сейчас только... — Голос не слушается, и он не может окончить фразу.

Третье впрыскивание сыворотки не вызывает перелома в развитии болезни.

7 января в шесть часов вечера заведующий лабораторией чумного форта Владислав Иванович Турчинович-Выжникевич умер.

Сыворотка, которая оказалась бессильной спасти жизнь одному из главных своих создателей, с честью защитила всех остальных работников форта. Только у фельдшера Поплавского повысилась температура, но через несколько дней и он выздоровел.

В ясный, по-весеннему солнечный день кончился карантин.

Заболотный шел по улицам Петербурга с таким чувством, будто он отсутствовал не две недели, а долгие годы. Его охватила предельная, давящая усталость, точно он сам перенес тяжелое заболевание, да и сейчас находится между жизнью и смертью. Казалось, нехватиг сил добраться до дому. Серая пелена заволакивала мозг, но сквозь эту пелену отстукивала, как пульс, упрямо напоминала о себе одна мысль: время идет; смерть Выжникевича — предупреждение.

ДВЕ ПОБЕДЫ

В Маньчжурию

Историю маньчжурской эпидемии можно восстановить с такой же последовательностью, с какой метеорологи определяют ход образования облаков, движение их, столкнсвения, неизбежно вызывающие грозу.

Год за годом: с неизбежностью приближалась катастрофа. В 1909—1910 годах крупнейшие меховые фирмы Германии и Франции применили на своих предприятиях новую технологию обработки шкурок тарабагана. Из дешевого сырья получался ценный фабрикат; он сразу завоевал широкие рынки сбыта.

На Лейпцигской ярмарке цена шкурок пошла вверх. У маньчжурских охотников появились деньги. Немедленно английские торговцы наркотиками, воспользовавшись выгодными обстоятельствами, в шесть раз подняли цены. Дневная доза опия в опиекурильнях стоила теперь больше, чем может заработать за день квалифицированный рабочий. Поднялись цены и на рис. Доведенному до предельной нищеты, отравленному наркотиками рабочему говорили:

— Хочешь заработать на хлеб и опий — иди в степь, попытай счастья, добывая тарабаганов!

Так началась «тарабаганья лихорадка». Из городов и сел Маньчжурии на промысел отправлялись новые и новые отряды охотников. Голод гнал их в степь. В безлюдных пространствах, где раньше за целый день пути не встретишь человека, теперь бродили тысячи охотников. Искра чумных заболеваний, периодически поражавших тарабаганов, которая разрядилась бы в пустоте степи, теперь вызвала пожар.

Возникновение болезни не заметили своевременно. Смерть от нищеты и голода была настолько частой в замученной, обездоленной стране, что никто не удивился некоторому увеличению количества ее жертв.

Так чуме было предоставлено достаточное время, чтобы собраться с силами.

Охотник сдавал шкурки и спешил в опиекурильню — этот форпост английской цивилизации на Востоке.

Окна фанзы были заклеены прокопченной бумагой, вдоль стен располагались низкие лежанки, покрытые циновками. Тут темно даже днем. Свет лампы едва пробивался через дымную, тяжелую атмосферу комнаты. Человек получал трубку, которая только что выпала изо рта накурившегося, бессильно раскинувшегося на цыновках бедняка. Среди смешения спящих, грезящих наяву, лежащих вповалку с остекленевшими, неподвижными глазами людей никто не обращал внимания на агонирующего. Если наутро хозяин обнаруживал труп, он выбрасывал его в реку Сунгари.

Ночлежки и опиекурильни служили воротами, через которые болезнь, родившаяся в степи, проникала в человеческую среду. С июня по октябрь 1910 года чума, никем не замеченная, укрепилась в самой сердцевине скученных людских муравейников— маньчжурских городов.

Только когда смертность приняла угрожающие размеры и на станции Маньчжурия с середины октября до начала ноября погибло триста девяносто человек, сведения об эпидемии проникли за пределы страны.

Для Заболотного телеграмма о бедствии, поразившем соседнее с Россией государство, означала моральный приказ: не задерживаясь ни на минуту, отправиться в район эпидемии.

...Поезд мчался с запада на восток. В дороге достаточно Бремени подумать о предстоящем, да и было о чем подумать. Заболотный мысленно воссоздал для себя то, что он называл «формулой эпидемии»: тарабаганий промысел, эпизоотии, за которыми никто не следит, города без врачей...

Безысходная нищета царила в мире. Чтобы пробиться сквозь нее, нужны силы побольше, чем отряд врачей. Нищета, которая сводила на-нет все усилия науки.

Когда думалось об этом, овладевало мучительное чувство. Казалось, что идешь через топкое болото, которому нет конца и края... Океан нищеты от Цжедды, от Бомбея до Китая!

И почему только до Китая? Хоть самому себе надо сказать правду: до Москвы, до Петербурга.

Перед отъездом в Маньчжурию Заболотный случайно попал на доклад московского детского врача Игнатьева. Маленький, сумрачный человек говорил ровным, как бы обесцвеченным голосом. Сперва Заболотный слушал невнимательно — вопрос чужой, почти неизвестный ему. Но длинный ряд цифр, прочитанных тем же ровным голосом, по-мимо воли привлекал внимание. Игнатьев привел данные о смертности детей до одного года по полицейским участкам Москвы с 1895 по 1904 год. В районе Лефортовского второго участка погибало пятьдесят пять процентов родившихся, в Рогожском втором — пятьдесят три процента.

Докладчик, называя участки, водил указкой по плану города. Указка описывала круги. Смертность, катастрофическая у Пресненской, Серпуховской, Рогожской застав, убывала, приближаясь к центру. В Тверских и Мяоницком третьем участках смертность с пятидесяти пяти процентов падала до девяти.

На память пришли слова из бессмертной песни, которую Заболотный не слыхал со студенческих времен:

Чего хотим стране своей? Чего хотим стране своей? Хотим мы равенства людей! Хотим мы равенства людей!

Получалось, что человек, родившийся в районе лефортовских или рогожских полицейских участков, с самого рождения располагает в шесть раз меньшим правом на жизнь, чем такой же человек, появившийся на свет в зажиточных районах Мясницкой и Тверской.

От заразных болезней гибло семь и четыре десятых процента детей, а от врожденной слабости, то-есть от нищеты, — двадцать шесть и девять десятых.

Указка медленно описывала круги на плане Москвы.

Разве нельзя такие же зоны смерти отметить и на карте мира? Разве Заболотный не наталкивался на них во всех своих странствованиях? Англия и ее заморские колониальные владения... Лондон и Бомбей... Окраины Лондона и его центр...

Поезд пересекал страну.

Ощущение пространства, которое Заболотный так любил, на этот раз не успокаивало. Сетка дождя, начавшегося у Арзамаса, туманила стекла. За Уралом дождь сменился снегопадом. Исчезли горы, и потянулась однообразная заснеженная равнина Сибири.

Чем ближе придвигался район работы, тем беспокойнее становилось на душе. Им овладевало то настроение, тот тревожный ход мыслей, которому обычно он никогда не позволял подчинить себя. Проклятое уравнение, где в правой стороне неизбежность массовых смертей! Неужели действительно «неизбежность»? Он знал, вернее — подозревал, какова причина возникновения эпидемий. Но что давало такое знание? Неужели через несколько лет, так же как повторится затмение солнца, эпидемия возникнет снова?

Сказать себе, что наука может только более или менее точно определять, узнавать, но не менять, значило признать неправильным, чуть ли не бесполезным весь жизненный путь, которым он шел.

Уже около Омска неуловимая вначале, но все время сгущающаяся атмосфера неуверенности охватила пассажиров поезда.

Сосед по купе, иркутский золотопромышленник, удивленно переспросил:

— Вы в Харбин? Там ведь чума!

Заболотный ответил:

— Я еду на эпидемию.

Сосед бессознательным движением отодвинулся, будто самое намерение Заболотного уже проводило грань между ним и другими, делало Заболотного опасным для окружающих.

И в прошлые поездки, и в форту, и сейчас, словом — всякий раз, как только надвигалась трудная, опасная работа,

Заболотный чувствовал равнодушие обывателей и чиновников, почти враждебную пустоту, образующуюся вокруг маленького отряда русских врачей, посвятивших свою жизнь борьбе с инфекциями.

Легко жить таким, как адъютант: «Если в форту чума — взорвать форт»; «Если чума в Маньчжурии — взорвать Маньчжурию!» Весь мир делился на я и остальное. Когда остальное опасно, оно подлежит изоляции, а еще лучше — уничтожению. Вот и вся жизненная философия таких людей.

Впрочем, эта тупая враждебность обывательско-чиновничьей среды не угнетала, а, напротив, успокаивала. Она как бы подтверждала истинность избранного направления... Колеса во все более быстром темпе отстукивали:

«Че-го хо-тим стра-не сво-ей?»

Заболотный думал: говорить «неизбежно», «закономерно» по отношению к эпидемиям было бы попросту кощунством. «Неизбежное» подготовлялось нищетой, вливалось в русла, проложенные болезнями; социальное множилось на биологическое. Если социальное зло уничтожить пока не в наших силах, то можно ведь уменьшить биологическую составную, преградить русла распространения болезни.

Можно!

Но сделано ли это?

«Мы на первой ступеньке», говорил незадолго до болезни Выжникевич.

Многое ли изменилось с той поры? Пока Заболотный искал живых носителей чумы, появились исследователи, которые утверждают, что надо итти совсем другим путем.

— Тарабаганы?— спрашивают они. — Кто видел своими глазами больного тарабагана?

Никто!

И почему географическая среда обитания — ареал распространения тарабаганов огромен, а границы чумы не совпадают с ним, лишь отдельными пятнами покрывая эту территорию?

И почему, с другой стороны, болезнь появляется в тех районах степи, где тарабаганов совсем нет, например в При- каопии?

Вы скажете, что там есть другие виды грызунов, что путь болезни в разных географических зонах различен. Но зачем искать ответы на сотни вопросов, когда напрашивается гипотеза проще и яснее. Человек—единственный носитель чумной инфекции: живой человек — в эпидемию, труп — между эпидемиями.

«Мертвый мост» — так Заболотный окрестил про себя новое направление.

Этот «мертвый мост» рос с угрожающей быстротой, завоевывая новых и новых сторонников.

Специальная экспедиция Шурупова, отправившаяся в места недавних эпидемий, привезла в запаянных ящиках двести проб, взятых из могил людей, год назад умерших от чумы. Из двухсот проб семнадцать дали рост подозрительных, чумовидных культур.

Только семнадцать из двухсот, и только подозрительных!

На крайне зыбких основаниях строился этот «мертвый мост». Все же многие в него верили. Гипотеза подкупала ясностью и простотой.

Что мог противопоставить ей Даниил Заболотный? Долгие, неустанные и безуспешные поиски живых носителей болезни в природе? Глубокую убежденность в том, что, только настигнув и тщательно изучив этих живых носителей, .можно перенести битву против чумы с тех рубежей, где она происходит сейчас — в больницах, на эпидемиях, — в природу, вне зоны человеческих жизней, человеческого общества?

Верить — мало, надо — доказать! Через много лет Павлов скажет:

«Как ни совершенно крыло птицы, оно никогда не смогло бы поднять ее ввысь, не опираясь на воздух. Факты — это воздух ученого».

Воздуха фактов нехватало Заболотному для того, чтобы его учение стало оружием в руках человечества. Он искал все эти годы честно, не жалея сил и не щадя жизни, но не нашел.

Значит, надо искать еще напряженнее!

В Маньчжурии предстояло встретиться не только с нынешней эпидемией, которая в эти дни и часы с быстротой урагана распространялась от своего центра на запад и северо-запад — к границам бибири, на юг и юго-запад — к центральным областям Китая, на восток — к берегу океана, но и с самой историей чумы, со всем, что соединяет каждую новую вспышку этой болезни с ее прежними и будущими ударами.

Московский пункт

Главное заключалось в том — хватит ли людей для борьбы с болезнью.

Оказалось, что слово «чума», заставлявшее тысячи и десятки тысяч людей в панике бежать, не только отталкивало, но и притягивало. Навстречу бегущим ехали добровольцы из Петербурга, Москвы, Томска.

Еще в гимназии Марию Александровну Лебедеву прозвали «лебедем». Она не была красивой — худенькая, маленького роста, с большими серыми глазами, которые, задумавшись, закрывала, как бы пытаясь тонкой, просвечивающей стенкой век отгородиться от всего, с чем она не могла или не хотела примириться. Прозвище «лебедь» сохранилось за ней на всю жизнь, может быть потому, что у окружающих всегда было ощущение, что вот сейчас она' с ними, а через день, повинуясь законам своего особого мира, расправит крылья и улетит неизвестно куда.