Уйдя из семьи, она, работая день и ночь, накопила денег и уехала в Женеву учиться. А кончив курс, хотя представилась возможность остаться при кафедре, отправилась на окраину России — в район севернее Красноярска.
Ее лечебный участок протянулся на пятьсот верст. Тайга. Корни деревьев непрочно укрепились в тонком слое почвы над вечной мерзлотой, а’ древние стволы в таком диком беспорядке разметаны ветром, будто это не местные жители, а стрелы, прилетевшие с другой планеты, еще колеблющиеся от неизрасходованного напряжения.
В Красноярске Лебедеву честно предупредили:
— Работать будет очень трудно. Население кочевое, редкое — один человек на сто квадратных верст. Врачу приходится браться за все — от сложных операций до акушерства.
Она внимательно выслушала, но не отказалась. Участок пустовал уже два года, с тех пор как умер ссыльный врач Изоргин. Если бы она переменила решение, и в эту зиму не нашли бы другого работника.
Да и почему, если трудно, через это трудное должен итти другой!
Больше всего она боялась хирургической работы. За плечами был только месяц стажирования в клинике под наблюдением профессора, а этого совсем недостаточно для начала самостоятельной врачебной деятельности.
Испытание началось сразу, едва она успела принять свое хозяйство — рубленую избу, почти до крыши заметенную снегом. Все тело болело после долгой дороги. Только что они вместе с каюром 1 пробили тропку к дому, растопили печь. Пламя лезвием скользнуло вдоль коры, окружило дрова желтым воротником, еще через секунду пробилось к середине дровяной кладки. Сильно запахло смолой, волны тепла распространились по комнате. Огонь заполнил печь. Желтые, почти золотые и дымно-красные гряды пламени возникали одна за другой и, по колдовскому свойству огня, рисовали тысячи картин: прошлое и что-то еще — меняющееся, неопределенное, вероятно будущее.
Стало так тепло, что она хотела уже снять малицу2 3, когда вдруг послышались голоса, а затем появился каюр с незнакомым эвенком. Из немногих слов она поняла, что надо немедленно ехать.
Дорога. Лебедева то бежала за нартами, то на бегу падала на них плашмя. Снег мелькал перед самыми глазами, создавая впечатление огромной скорости.
Лучше бы медленнее, чтобы приготовиться к тому, что предстоит.
Крутой спуск к безыменной речке. Лебедева успела расслышать треск, увидеть последних в упряжке собак, упирающихся, царапающих лапами лед, и, изо всех сил держась за нарты, погрузилась в ледяную воду. Только когда опять замелькал снег в черной штриховке теней, она поняла, что опасность миновала. Все на ней оледенело. Холод проникал до самого сердца. Пытаясь унять дрожь, приказала себе: «Мне нужны будут все силы. Больше ни о чем я не имею права думать».
К счастью, стойбище было уже близко.
Войдя в чум, она с трудом стянула с себя превратившуюся в ледяной колокол малицу. Достаточно было взглянуть на развороченную звериной лапой рваную рану больного, чтобы понять — времени совсем нет, все сроки упущены.
Пока в походном стерилизаторе кипятились инструменты, она старалась собраться с силами.
Потом незаметно (это бывало с ней много раз и раньше) сознание необходимости привело ее к чувству уверенности. Как в магнитном поле крупинки металла послушно располагаются между полюсами, так сейчас все ее внутренние силы собрались в строгом порядке, чтобы участвовать в работе.
Операция продолжалась два часа, но Лебедева заметила время только тогда, когда был положен последний шов и можно было, отложив в сторону иглу с кетгутовой нитью, расслабить мышцы и опустить руки...
Так она три года разъезжала по своему участку, борясь с трахомой, туберкулезом и многими другими болезнями, захлестывавшими этот край. Она не могла бы сказать, что за годы ее работы смертность сколько-нибудь заметно уменьшилась, но без нее, без этого труда вымирание неизбежно шло бы быстрее. Это она знала!
Сосед по участку, старый врач Леонид Максимович Туля- нов — с ним удавалось встречаться не часто, раз в три месяца или даже раз в полгода, — послушав ее, устало говорил:
— Это, лебедь вы мой, означает на десятилетия затягивать неизбежный процесс — вот и все. Борьба за десятые доли процента смертности: сложные операции, резекции, прививки. Пытаться преодолеть всем этим разрушительные влияния злого российского капитализма, а он еще самой звериной своей стороной проявляется в здешних забытых местах. Итти против спиртоносов и сифилисоносов — затягивать вымирание, вот и все.
Помедлив, Туляков добавлял:
— А вы, голубчик, осведомлены, отчего умер предшественник ваш — доктор Изоргин? Прибыл — работу собирался писать о целебных свойствах здешнего воздуха, а по истечении некоторого времени — туберкулез в открытой, скоротечной форме. В наше время человек, мечтающий о всеобщей справедливости, гибнет в тюрьме или на каторге, а врачующий — от чахотки.
— Чего же вы хотите? — перебивала его Лебедева. — Жить, «ничем не жертвуя ни злобе, ни любви»? Помните завещание Александра Ивановича Баранникова, осужденного царским судом на казнь?
Она повторила строки, которые прочла очень давно и с детства запомнила на всю жизнь:
— «Друзья! Один лишь шаг остается до края могилы. С глубокой верой в свое святое дело, с твердым убеждением в его близком торжестве, с полным сознанием, что по мере слабых сил служил ему, схожу со сцены... Живите и торжествуйте! Мы торжествуем и умираем!»
Тулянов подумал: «Прошло больше двадцати лет со дня, когда осужденный на казнь революционер написал эти слова. Когда же оно придет, близкое торжество?»
Произнесенное с горячей верой, звонким женским голосом завещание еще звучало в ушах: «Живите и торжествуйте!» Огонь в печи погас, в комнате холодно, снег до половины завалил окна. Почему она не замечала всего этого?
— Боже мой, неужели вы верите в то, что сказали о затягивании агонии? — говорила Лебедева. — Я живу, потому что скоро перемена и потому что мы должны сохранить жизненные силы народа до дня освобождения.
Он ответил спокойно:
— Это для песен и сказок, голубушка, — «день освобождения». Я раз поверил в скорое пришествие царства справедливости. Раз поверить и раз потерять веру — большее для человеческого сердца немыслимо.
Когда пришли вести о революционных событиях 1905 года, Лебедева оставила работу и уехала в Россию. Ей казалось, что поезд везет ее навстречу весне.
Впрочем, весна оказалась недолгой, а дорога — слишком длинной.
Из Москвы она поехала на работу в Курскую губернию. Была арестована за революционную агитацию. После тюрьмы решила отдохнуть у родных во Владивостоке, но. по дороге узнала о чуме в Маньчжурии и переменила направление.
Женева, тайга, революционная работа, тюрьма, решение принят^ участие в борьбе с эпидемией — это был абсолютно прямой путь человека, живущего для того, чтобы приблизить Будущее.
Добровольцы составили персонал московского чумного пункта в Маньчжурии. Он расположился на окраине Харбина. бреди огромного пустыря угрюмо стоял деревянный дом с потемневшими от времени стенами. Высокое крыльцо с деревянной резьбой. В углу двора, у забора, под навесом — гора замерзших трупов. У ворот день и ночь дежурит карета «летучего отряда».
Трупов было так много, что их не успевали сжигать. Замерзшие, почерневшие, они лежали на льду Сунгари, выглядывали из прорубей, валялись в фанзах, в снежных сугробах...
И странно: в этом ледяном воздухе, насыщенном смертью, не происходило объединения всех перед лицом общего врага. Напротив, опасность резко делила людей на два лагеря.
Это разделение почувствовали сразу и Заболотный, и Лебедева, и Мамантов — петербургский студент, приехавший сюда несколько позже, — и все остальные. Пустырь вокруг московского пункта стал незримой баррикадой, отделявшей тех, кто работал на эпидемии, от остального города и, может быть, глуше, прочнее всего от купеческой, чиновничьей русской колонии Харбина.
— Как вы думаете, — спросила однажды вечером Лебедева товарищей по работе:—если мы тут все погибнем, как отнесутся к этому там, в Харбине?
Все молчали, и она ответила себе сама:
— Просто не заметят или заметят далеко не сразу.
Это были две России тут, за рубежом. Одна боролась со смертью, другая мирно соседствовала с ней. Когда Заболотный потребовал увеличения ассигнований на борьбу с эпидемией, чиновник, ведавший городскими финансами, ответил ему:
— В конце концов, это касается главным образом китайцев.
Подумав, он добавил:
— Ну и немногих фанатиков-европейцев, работающих на эпидемии.
За пустырем, в том Харбине, никогда еще не было такого повального пьянства, взяточничества, разврата, как в зимние месяцы 1911 года. Это был нейтралитет по отношению к смерти. Странное, правильнее сказать—страшное равнодушие.
Впрочем, оно еще больше сплачивало маленькую группку работников московского пункта. Да и работать без такой предельной сплоченности было бы немыслимо.
С первых же дней выяснилось, что вирулентность — убивающая сила — маньчжурских штаммов чумного микроба превосходит все предшествовавшие эпидемии. В Маньчжурии свирепствовала легочная форма чумы, от которой погибали все заболевшие. Сыворотки и вакцины, приготовленные из культур обычной силы, не оказывали почти никакого действия.
Каждый раз: приходя на пункт, Заболотный предупреждал:
В самые глухие закоулки посылали Лебедеву.
— Будьте сугубо осторожны!
Но выполнить совет оказывалось трудно.
Жители не сообщали о заболевших. Надо было обшаривать узкие, темные переулки Фуцзядина и Харбина, одно жилище за другим, фанзу за фанзой. И в самые глухие закоулки посылали Лебедеву. Так приходилось делать потому, что если при приближении других врачей китайцы — больные и здоровые— разбегались из ночлежек и опиекурилен, то Лебедевой они совсем не боялись. Не зная языка, она как будто понимала каждого. Другие боролись с болезнью вообще, с безликой эпидемией, в черной тени которой теряется судьба отдельного человека. А ей общее огромное горе не мешало всей душой отзываться па бесконечное горе отдельного человека. Соприкасаясь с ней, с первой секунды больной чувствовал, что дорог ей настолько, что если понадобится, она отдаст за него — именно за него — свою жизнь.
Так же как на войне подвиг солдата заключается не только в том, что солдат в любой момент готов встретить смерть, но и в том, что он продолжает работать безустали день и ночь, так и на эпидемии подвиг, моральная сила человека определялись не мерой опасности, а прежде всего трудом, который в этой обстановке человек должен выполнять, вкладывая в него свое сердце и все свои силы.
Нехватало охраны. Задержанные в карантинах разбегались, и все приходилось начинать сначала.
Хотя, казалось, практическая работа отнимала все время и все силы, научные исследования не прекращались ни на минуту. Заболотный твердо проводил свой план; бой шел на два фронта: с эпидемией, которая уже происходила, и с теми эпидемиями, которые могли возникнуть в будущем.
Самые тщательные лабораторные изыскания показали, что среди крыс эпизоотий нет. Истоки эпидемии следовало искать не здесь.
В Мукдене была созвана противочумная конференция. Заболотный представлял на ней русскую науку, Катазато — Японию, Галеотти — Италию, Мартини — Германию, Петри — Англию, Стронг — Америку.
Международное ученое судилище присоединилось к противникам Заболотного. В мукденской резолюции говорится: «Не доказано, чтобы эпизоотии грызунов повлияли на первоначальное распространение болезни».
Заболотный и на этот раз оказался в одиночестве. Представители науки Западной Европы, Америки и Японии не захотели признать его правоту, пойти путем, который он пробивал почти в одиночку.
Конференция кончилась. Заболотному хотелось поскорее выйти из душного зала заседания, уехать из Мукдена, очутиться «дома», на московском чумном пункте. В дверях его остановил невысокий человек со смугло-желтым, от болезни печени или от маньчжурского солнца, морщинистым лицом:
— Я представляю ряд газет Америки, десять миллионов читателей, профессор, и мне бы хотелось задать вам несколько вопросов. Я не задержу вас, мы отлично сможем поговорить на ходу.
Заболотный не ответил. Маленький человек принял молчание за-знак согласия.
— Один ваш коллега, — продолжал корреспондент, — говорит, что эпидемия не должна внушать особого беспокойства, так как, в конечном счете, смерть от чумы легче и быстрее, чем, например, от голода.
— «Коллега»? — переспросил Заболотный. — Нет, это говорил не мой коллега.
— Значит, вы несогласны. Однако Томас Роберт Мальтус, который, кажется, хорошо известен и у вас в России, еще сто лет назад доказывал необходимость ограничения народонаселения и называл две причины, способствующие этому. Вы их, конечно, помните: голод и развращенность нравов, приводящая к тому...
Заболотный шел быстро, и маленький человек задыхался.
— Томас Роберт Мальтус, священник из прихода Серри,— высоконравственный и ученейший человек, профессор. Вы знаете его прекрасные сочинения и согласитесь, что лучше голод или, в крайнем случае, эпидемия, чем... — Корреспондент не успел договорить.
Заболотный остановился и, круто повернувшись, гневно сказал:
— Уходите сейчас же! Убирайтесь к чорту!
Может быть, представитель американской прессы понимал русский язык или выражение лица Заболотного делало перевод излишним, во всяком случае маленький человек попятился, почему-то на ходу снимая шляпу и кланяясь. Потом повернулся и скрылся за углом.
Казалось, стало светлее, и город выглядит во много раз лучше, чем несколько секунд назад. Заболотный шагал по широким, прямым улицам. Ограда, покрытая желтыми фаянсовыми изразцами, окружала древний дворец маньчжурских императоров. Кое-где изразцы были выбиты пулями. Незаде- ланные проломы в стенах соседних зданий и следы пожарищ напоминали о войнах, прошумевших над этим городом. Теперь чума кралась к городским воротам.